<К Т.Е. Боку>*
I Мой друг, в тот час, когда луна Взойдет над русским станом, С бутылкой светлого вина, С заповедны́м стаканом Перед дружиной у огня Ты сядь на барабане — И в сонме храбрых за меня Прочти Певца во стане. Песнь брани вам зажжет сердца! И, в бой летя кровавый, Про отдаленного певца Вспомянут чада славы! II Любезный друг, гусар и Бок! Планетам изменять нимало нам не стыдно! Их путь от нас далек; К тому ж, мой друг, для звезд небесных не обидно, Когда забудешь их на час для звезд земных! Для беспредельности одной они сияют И в гордости своей совсем не замечают Слепцов, которые из мрачности земной Их куртизируют подзорною трубой! Хоть я и не гусар, но клясться рад с тобой Священным именем пророка, Что, встретившись, как ты, с прекрасною четой, Забыл бы звезды все, Жуковского и Бока! В осьмом часу тебя готов я ждать! Но завяжи глаза, чтоб к нам дойти вернее, Чтобы опять сирены не видать! Близ пропасти слепой всегда пройдет смелее. III Мой милый Бок! Не думай, чтоб я был ленивый лежебок! Или пренебрегал твоим кабриолетом, — Нет, нет! но как гусар ты поступил с поэтом! (Как друг-гусар, прошу меня понять): Как друг ты, согласив с своим мое желанье, Спешишь скорей меня обнять, Скорее разделить со мной очарованье, Которое сестра прелестная твоя Своим присутствием вокруг нас разливает — И дружба этому прямую цену знает. Но как гусар ты все смутил, душа моя: Ты хочешь приступом взять мирного поэта; Ты силою кабриолета Затеял, в миг один, весь план его взорвать!.. Послушай: сняв мундир, привычку разрушать Оставь с мундиром и усами! Капитуляция была уж между нами; Стояло в ней: тебе от друга вести ждать; Дождавшись же, за ним в своем кабриолете И налицо во весь опор скакать. Но, видно, это все ты предал жадной Лете И в памяти одну лишь дружбу сохранил! Итак, чтоб памяти ты вновь не утопил, Вот для тебя рецепт от сей чумы ужасной, Вот план мой письменный, по пунктам, точный, ясный: Пункт первый: подождать! Ты знаешь, до Печор я еду провожать Своих друзей — на то дней семь иль восемь сроку. Коль скоро возвращусь, тотчас записку к Боку, И в этом пункт второй — но как ее послать? Не лучше ли тебе меня уж в Дерпте ждать? Мы вместе славно прокатимся! Мой план не весь! еще есть пунктов пять, Но на словах мы лучше объяснимся! Прости! завидуя моим дурным стихам, На месте их теперь желал бы быть я сам. P. S. Когда ты через десять дней, По обстоятельствам, за другом и поэтом Не можешь сам скакать с своим кабриолетом, То хоть одних пришли с ним лошадей. Старцу Эверсу[54]*
Вступая в круг счастливцев молодых, Я мыслил там — на миг товарищ их — С веселыми весельем поделиться И юношей блаженством насладиться. Но в сем кругу меня мой Гений ждал! Там Эверс мне на братство руку дал… Благодарю, хранитель-провиденье! Могу ль забыть священное мгновенье, Когда, мой брат, к руке твоей святой Я прикоснуть дерзнул уста с лобзаньем, Когда стоял ты, старец, предо мной С отеческим мне счастия желаньем! О старец мой, в прекрасных днях твоих Не пропадет и сей прекрасный миг, Величием души запечатленный, — Но для тебя я был пришлец мгновенный; Как друг всего, и мне ты другом был; Ты с нежностью меня благословил, Нечаянно в сей жизни повстречавши! Уже отсель ты в лучший смотришь свет, И мой тебе незнаем будет след! Но я, едва полжизни испытавши, Едва сошед с предела ранних лет, Не с лучшею, не с легкою судьбою (И может быть, путь долгий предо мною!), Мысль о тебе, о брат священный мой, Как божий дар, возьму на жизнь с собой! Брат Эверса!.. так! я сказать дерзаю, Что имени сего всю цену знаю! В сем имени мой долг изображен! Не беден тот, кто свойства не лишен Пред добрыми душою согреваться; Кто мыслию способен возвышаться, Зря благости величественный лик. О! сладкий жар во грудь мою проник, Когда твоя рука мне руку сжала! Мне лучшею земная жизнь предстала, Училищем для неба здешний свет! «Не унывать, хотя и счастья нет; Ждать в тишине и помнить провиденье; Прекрасному — текущее мгновенье; Грядущее — беспечно небесам; Что мрачно здесь, то будет ясно там! Земная жизнь, как странница крылата, С печалями от гроба улетит; Что было здесь для доброго утрата, То жизнь ему другая возвратит!» Вот правила для Эверсова брата. Я зрел вчера: сходя на край небес, Как божество, нас солнце покидало; Свершив свой день, прощальный луч бросало Оно с высот на холм, и дол, и лес, И, тихий блеск оставя на закате, От нас к другим скатилось небесам.. О! сколько мне красот явилось там! Я вспомянул о небом данном брате; О дне его, о ясной тишине И сладостном на вечере сиянье; Я вспомянул о нежном завещанье, Оставленном в названье брата мне, — И мужество мне в душу пробежало!.. Благослови ж меня, священный друг! Что б на пути меня ни ожидало, Отныне мне, как благотворный дух, Сопутником твое воспоминанье. Где б ни был я, мой старец брат со мной! И тихое вечернее сиянье, С моей о нем беседуя душой, — Таинственный симво́л его завета, — Учителем отныне будет мне: «Свой здешний путь окончить в тишине!» — И вестником прекраснейшего света. <К кн. Вяземскому>*
Благодарю, мой друг, тебя за доставленье Твоих пленительных стихов! На Волге встретилось с тобою вдохновенье! Ты, с крутизны ее лесистых берегов Смотря на пышные окрестностей картины, С природы список нам похожий написал. И я тебе вослед мечтою пробегал Прибрежных скал вершины; Смотрел, как быстрые крылатые струга, Сокровищ земледелья полны, Рулями острыми разрезывали волны; Как селы между рощ пестрили берега; Как дым их, тонкими подъемляся столбами, Взвивался и белел на синеве лесов И, медленно всходя, сливался с облаками, — Вот что, по милости твоих, мой друг, стихов, Как наяву, я видел пред собою. Прочел я их один, потом прочли со мною Тургенев с Гнедичем, и Блудов, и Дашков. Потом и критику-богиню пригласили Их с хладнокровием, ей сродным, прочитать. Мы, слушая ее, стихи твои херили, Тебе же по херам осталось поправлять! Вот общий приговор богини беспристрастной: «Ваш Вяземский прямой поэт! Он ищет простоты, но простоты прекрасной; И вялости в его стихах призна́ка нет. Дар живописи он имеет превосходный! Природу наблюдать его умеет взор! Презревши вымыслов блистательный убор, Он в скромной простоте, красам природы сродный, Живописует нам природы красоты! Он в ней самой берет те сильные черты, Из коих создает ее изображенье И списка точностью дивит воображенье». Такой был общий приговор! Потом перебирать свободно Богиня принялась стихи поочередно, И вышел строгий перебор! Послушай и поправь, когда тебе угодно! Благоухает древ Трепещущая сень. Богиня утверждает (Я повторяю то, поэту не во гнев), Что худо делает, когда благоухает, Твоя трепещущая сень! Переступившее ж последнюю ступень На небе пламенном вечернее светило — В прекраснейших стихах ее переступило, Да жаль, что в точности посбилось на пути; Нельзя ль ему опять на небеса взойти, Чтоб с них по правилам грамматики спуститься, Чтоб было ясно все на небе и в стихах? И скатерть синих вод сравнялась в берегах: Равняться в берегах твоих ей не годится, Когда в моих она сравнялася давно Не синей скатертью, а попросту рекою: Мой стих перед тобою*, Но красть у бедняка богатому грешно! О сем стихе, где живописи много: Кто в облачной дали конец тебе прозрит? Богиня говорит, И справедливо, хоть и строго: Прозреть, предвидеть — все равно! Прозреть нам можно то одно, Что́ не сбылось еще, чему лишь можно сбыться; Итак, сие словцо не может пригодиться К концу реки! Он есть давно, хотя и скрыт. Ты вместо вялого словечка различит, Великолепное прозрит вклеил не к месту И безобразную с ним сочетал невесту: И неподвижный взор окованный стоит! Как хочешь стой, но он в жестоком положенье! Из одинаких весь сей стих лоскутьев сшит: Стоит, оковы, недвиженье — Одно! Такой халат читателя смешит! Огромные суда в медлительном паренье: Запрещено, мой друг, — и нечем пособить! — Указом критики судам твоим парить: Им предоставлено смиренное теченье; А странное: столбы на них — Простым словцом: и мачты их Сама своей рукой богиня заменила! Но те твои стихи она лишь похерила, В которых ты, внимая гласу волн, Нам говоришь: люблю гнать резво челн По ропотным твоим зыбям и, сердцем весел, Под шумом дружных вёсел И прочее: зво… челн — ей неприятный звук. А вёсел рифма ли на весел, милый друг? Жаль! Ведь последний стих разительно прекрасен! Воображению он сильно говорит; Но рифма вздорная косится и брюзжит! Как быть? Она деспо́т, и гнев ее ужасен! Нельзя ли рифму нам другую приискать, Чтобы над веслами беспечно задремать, Не опасаяся, чтоб вздорщицу смутили, И также, чтобы нас воздушные мечты, А не тяжелые златые веселили?.. Но наше дело — хер! Поправки ж делай ты. Покаты гор крутых! — не лучше ли пещеры? Воспрянувших дубрав! — развесистых дубрав, Или проснувшихся! Слова такой же меры, А лучше! В этом вкус богини нашей прав! Воспрянувших, мой друг, понятно, да не ясно. Все прочее прекрасно! Но я б весьма желал, чтоб своды глас забав Не галлицизмами окрестности вверяли, А русским языком волнам передавали. Младое пенье их — прекрасная черта! Их слава ясная, как вод твоих зерцало! Стих сильный, а нельзя не похерить начало! Поставь, прошу тебя: и слава их чиста, Чтоб следующим трем был способ приютиться. О двух других стихах — прекрасных, слова нет — Ни я, ни критика не знаем, как решиться: В них тьма, но в этой тьме скрывается поэт! Гремящих бурь боец, он ярости упорной Смеется, опершись на брег, ему покорный! Боец не то совсем, что́ ты хотел сказать. Твой Гений, бурь боец, есть просто бурь служитель, Наемный их боец; а мне б хотелось знать, Что он их победитель! Нельзя ли этот стих хоть так перемарать: Презритель шумных бурь, он злобе их упорной Смеется, опершись на брег, ему покорный! Презритель — новое словцо; но признаюсь: Не примешь ты его, я сам принять решусь! К Фетиде с гордостью… Твоей, мой друг, Фетиде Я рад бы из стихов дорогу указать. В пучину Каспия приличней бы сказать. Сравнение полней, и Каспий не в обиде! А бег виющийся ручья — Неловко — власть твоя; Я б смело написал: журчащего в дубраве. Спроси о том хоть музу ты свою, Виющийся идет не к бегу, а к ручью. Вот все!.. Согласен будь иль нет, ты в полном праве! Славянка[55]*
(элегия)
Славянка тихая, сколь ток приятен твой, Когда, в осенний день, в твои глядятся воды Холмы, одетые последнею красой Полуотцветшия природы. Спешу к твоим брегам… свод неба тих и чист; При свете солнечном прохлада повевает; Последний запах свой осыпавшийся лист С осенней свежестью сливает. Иду под рощею излучистой тропой; Что шаг, то новая в глазах моих картина; То вдруг сквозь чащу древ мелькает предо мной, Как в дыме, светлая долина; То вдруг исчезло все… окрест сгустился лес; Все дико вкруг меня, и сумрак и молчанье; Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес Прокравшись, дне́вное сиянье. Верхи поблеклые и корни золотит; Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем, На сумраке листок трепещущий блестит, Смущая тишину паденьем… И вдруг пустынный храм в дичи передо мной; Заглохшая тропа; кругом кусты седые; Между багряных лип чернеет дуб густой И дремлют ели гробовые. Воспоминанье здесь унылое живет; Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою, Оно беседует о том, чего уж нет, С неизменяющей Мечтою. Все к размышленью здесь влечет невольно нас; Все в душу томное уныние вселяет; Как будто здесь она из гроба важный глас Давно минувшего внимает. Сей храм, сей темный свод, сей тихий мавзолей, Сей факел гаснущий и долу обращенный, Все здесь свидетель нам, сколь блага наших дней, Сколь все величия мгновенны. И нечувствительно с превратности мечтой Дружится здесь мечта бессмертия и славы: Сей витязь, на руку склонившийся главой; Сей громоносец двоеглавый, Под шуйцей твердою седящий на щите; Сия печальная семья кругом царицы; Сии небесные друзья на высоте, Младые спутники денницы… О! сколь они, в виду сей урны гробовой, Для унывающей души красноречивы: Тоскуя ль полетит она за край земной — Там все утраченые живы; К земле ль наклонит взор — великий ряд чудес; Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным; И мир, воскреснувший по манию небес, Спокойный под щитом державным. Но вкруг меня опять светлеет частый лес; Опять река вдали мелькает средь долины, То в свете, то в тени, то в ней лазурь небес, То обращенных древ вершины. И вдруг открытая равнина предо мной; Там мыза, блеском дня под рощей озаренна; Спокойное село над ясною рекой, Гумно и нива обнаженна. Все здесь оживлено: с овинов дым седой, Клубяся, по браздам ложится и редеет, И нива под его прозрачной пеленой То померкает, то светлеет. Там слышен на току согласный стук цепов; Там песня пастуха и шум от стад бегущих; Там медленно, скрипя, тащится ряд возов, Тяжелый груз снопов везущих. Но солнце катится беззнойное с небес; Окрест него, закат спокойно пламенеет; Завесой огненной подернут дальний лес; Восток безоблачный синеет. Спускаюсь в дол к реке: брег темен надо мной, И на воды легли дерев кудрявых тени; Противный брег горит, осыпанный зарей; В волнах блестят прибрежны сени; То отраженный в них сияет мавзолей; То холм муравчатый, увенчанный древами; То ива дряхлая, до свившихся корней Склонившись гибкими ветвями, Сенистую главу купает в их струях; Здесь храм между берез и яворов мелькает; Там лебедь, притаясь у берега в кустах, Недвижим в сумраке сияет. Вдруг гладким озером является река; Сколь здесь ее брегов пленительна картина; В лазоревый кристалл слиясь вкруг челнока, Яснеет вод ее равнина. Но гаснет день… в тени склонился лес к водам; Древа облечены вечерней темнотою; Лишь простирается по тихим их верхам Заря багряной полосою; Лишь ярко заревом восточный брег облит, И пышный дом царей на скате озлащенном, Как исполин, глядясь в зерцало вод, блестит В величии уединенном. Но вечер на него покров накинул свой, И рощи и брега, смешавшись, побледнели; Последни облака, блиставшие зарей, С небес, потухнув, улетели. И воцарилася повсюду тишина; Все спит… лишь изредка в далекой тьме промчится Невнятный глас… или колыхнется волна… Иль сонный лист зашевелится. Я на брегу один… окрестность вся молчит… Как привидение, в тумане предо мною Семья младых берез недвижимо стоит Над усыпленною водою. Вхожу с волнением под их священный кров; Мой слух в сей тишине приветный голос слышит; Как бы эфирное там веет меж листов, Как бы невидимое дышит; Как бы сокрытая под юных древ корой, С сей очарованной мешаясь тишиною, Душа незримая подъемлет голос свой С моей беседовать душою. И некто урне сей безмолвный приседит; И, мнится, на меня вперил он темны очи; Без образа лицо, и зрак туманный слит С туманным мраком полуночи. Смотрю… и, мнится, все, что было жертвой лет, Опять в видении прекрасном воскресает; И все, что жизнь сулит, и все чего в ней нет, С надеждой к сердцу прилетает. Но где он?.. Скрылось все… лишь только в тишине Как бы знакомое мне слышится призванье, Как будто Гений путь указывает мне На неизвестное свиданье. О! кто ты, тайный вождь? душа тебе вослед! Скажи: бессмертный ли пределов сих хранитель Иль гость минутный их? Скажи: земной ли свет Иль небеса твоя обитель?.. И ангел от земли в сиянье предо мной Взлетает; на лице величие смиренья; Взор к небу устремлен; над юною главой Горит звезда преображенья. Помедли улетать, прекрасный сын небес; Младая Жизнь в слезах простерта пред тобою… Но где я?.. Все вокруг молчит… призра́к исчез, И небеса покрыты мглою. Одна лишь смутная мечта в душе моей: Как будто мир земной в ничто преобратился; Как будто та страна знакомей стала ей, Куда сей чистый ангел скрылся. Голос с того света*
Не узнавай, куда я путь склонила, В какой предел из мира перешла… О друг, я все земное совершила; Я на земле любила и жила. Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья? Без страха верь; обмана сердцу нет; Сбылося все; я в стороне свиданья; И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет. Друг, на земле великое не тщетно; Будь тверд, а здесь тебе не изменят; О милый, здесь не будет безответно Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд. Не унывай: минувшее с тобою; Незрима я, но в мире мы одном; Будь верен мне прекрасною душою; Сверши один начатое вдвоем. Песня («Розы расцветают…»)*
Розы расцветают, Сердце, отдохни; Скоро засияют Благодатны дни. Все с зимой ненастной Грустное пройдет; Сердце будет ясно; Розою прекрасной Счастье расцветет. Розы расцветают — Сердце, уповай; Есть, нам обещают, Где-то лучший край. Вечно молодая Там весна живет; Там, в долине рая, Жизнь для нас иная Розой расцветет. Песня («Птичкой певицею…»)*
Птичкой певицею Быть бы хотел; С юной денницею Я б прилетел Первый к твоим дверям; В них бы порхнул И к молодым грудям Милой прильнул. Будь я сиянием Дневных лучей, Слитый с пыланием Ярких очей, Щеки б румяные Жарко лобзал, В перси бы рдяные, Вкравшись, пылал. Если б я сладостным Был ветерком, Веяньем радостным Тайно кругом Милой летал бы я; С долов, с лугов К ней привевал бы я Запах цветов. Стал бы я, стал бы я Эхом лесов; Всё повторял бы я Милой: любовь… Ах! но напрасное Я загадал; Тайное, страстное Кто выражал? Птичка, небесный цвет, Бег ветерка, Эха лесной привет Издалека — Быстры, но ясное Нам без речей, Тайное, страстное Всё их быстрей. Песня («Где фиалка, мой цветок…»)*
Где фиалка, мой цветок? Прошлою весною Здесь поил ее поток Свежею струею?.. Нет ее; весна прошла И фиалка отцвела. Розы были там в сени Рощицы тенистой; Оживляли дол они Красотой душистой… Лето быстрое прошло, Лето розы унесло. Где фиалку я видал, Там поток игривый Сердце в думу погружал Струйкой говорливой… Пламень лета был жесток; Истощенный, смолк поток. Где видал я розы, там Рощица, бывало, В зной приют давала нам… Что с приютом стало? Ветр осенний бушевал, И приютный лист опал. Здесь нередко по утрам Мне певец встречался, И живым его струнам Отзыв откликался… Нет его; певец увял; С ним и отзыв замолчал. Песня («К востоку, все к востоку…»)*
К востоку, все к востоку Стремление земли — К востоку, все к востоку Летит моя душа; Далеко на востоке, За синевой лесов, За синими горами Прекрасная живет. И мне в разлуке с нею Все мнится, что она — Прекрасное преданье Чудесной старины, Что мне она явилась Когда-то в древни дни, Чтоб мне об ней остался Один блаженный сон. «Кто слез на хлеб свой не ронял…»*
Кто слез на хлеб свой не ронял, Кто близ одра, как близ могилы, В ночи, бессонный, не рыдал, — Тот вас не знает, вышни силы! На жизнь мы брошены от вас! И вы ж, дав знаться нам с виною, Страданью выдаете нас, Вину преследуете мздою. Песня («Кольцо души-девицы…»)*
Кольцо души-девицы Я в море уронил; С моим кольцом я счастье Земное погубил. Мне, дав его, сказала: «Носи! не забывай! Пока твое колечко, Меня своей считай!» Не в добрый час я невод Стал в море полоскать; Кольцо юркнуло в воду; Искал… но где сыскать!.. С тех пор мы как чужие Приду к ней — не глядит! С тех пор мое веселье На дне морском лежит! О ветер полуночный, Проснися! будь мне друг! Схвати со дна колечко И выкати на луг. Вчера ей жалко стало: Нашла меня в слезах! И что-то, как бывало, Зажглось у ней в глазах! Ко мне подсела с лаской, Мне руку подала, И что-то ей хотелось Сказать, но не могла! На что твоя мне ласка! На что мне твой привет! Любви, любви хочу я… Любви-то мне и нет! Ищи, кто хочет, в море Богатых янтарей… А мне мое колечко С надеждою моей. Воспоминание («Прошли, прошли вы, дни очарованья…»)*
Прошли, прошли вы, дни очарованья! Подобных вам уж сердцу не нажить! Ваш след в одной тоске воспоминанья! Ах! лучше б вас совсем мне позабыть! К вам часто мчит привычное желанье — И слез любви нет сил остановить! Несчастие — об вас воспоминанье! Но более несчастье — вас забыть! О, будь же грусть заменой упованья! Отрада нам — о счастье слезы лить! Мне умереть с тоски воспоминанья! Но можно ль жить, — увы! и позабыть! На первое отречение от престола Бонапарте*
Стихи, петые на празднике, данном в С.-Петербурге английским послом, лордом Каткартом Сей день есть день суда и мщенья! Сей грозный день земле явил Непобедимость провиденья И гордых силу пристыдил. Где тот, пред кем гроза не смела Валов покорных воздымать, Когда ладья его летела С фортуной к берегу пристать? К стопам рабов бросал он троны, Срывал с царей красу порфир, Сдвигал народы в легионы И мыслил весь заграбить мир. И где он?.. Мир его не знает! Забыт разбитый истукан! Лишь пред изгнанником зияет Неумолимый океан. И все, что рушил он, природа Уже красою облекла, И по следам его свобода С дарами жизни протекла! И честь тому — кто, верный чести, Свободе меч свой посвятил, Кто в грозную минуту мести Лишь благодатию отметил. Так! честь ему: и мир вселенной, И царские в венцах главы, И блеск Лютеции спасенной, И прах низринутой Москвы! О нем молитва Альбиона Одна сынов его с мольбой: «Чтоб долго был красой он трона И человечества красой!» Сон*
Заснув на холме луговом, Вблизи большой дороги, Я унесен был легким сном Туда, где жили боги. Но я проснулся наконец И смутно озирался: Дорогой шел младой певец И с пеньем удалялся. Вдали пропал за рощей он — Но струны все звенели. Ах! не они ли дивный сон Мне на душу напели? Песня бедняка*
Куда мне голову склонить? Покинут я и сир; Хотел бы весело хоть раз Взглянуть на божий мир. И я в семье моих родных Когда-то счастлив был; Но горе спутник мой с тех пор, Как я их схоронил. Я вижу замки богачей И их сады кругом… Моя ж дорога мимо их С заботой и трудом. Но я счастливых не дичусь; Моя печаль в тиши; Я всем веселым рад сказать: Бог помочь! от души. О щедрый бог, не вовсе ж я Тобою позабыт; Источник милости твоей Для всех равно открыт. В селенье каждом есть твой храм С сияющим крестом, С молитвой сладкой и с твоим Доступным алтарем. Мне светит солнце и луна; Любуюсь на зарю; И, слыша благовест, с тобой, Создатель, говорю. И знаю: будет добрым пир В небесной стороне; Там буду праздновать и я; Там место есть и мне. Весеннее чувство*
Легкий, легкий ветерок, Что так сладко, тихо веешь? Что играешь, что светлеешь, Очарованный поток? Чем опять душа полна? Что опять в ней пробудилось? Что с тобой к ней возвратилось, Перелетная весна? Я смотрю на небеса… Облака, летя, сияют И, сияя, улетают За далекие леса. Иль опять от вышины Весть знакомая несется? Или снова раздается Милый голос старины? Или там, куда летит Птичка, странник поднебесный, Все еще сей неизвестный Край желанного сокрыт?.. Кто ж к неведомым брегам Путь неведомый укажет? Ах! найдется ль, кто мне скажет, Очарованное Там? Счастие во сне*
Дорогой шла девица; С ней друг ее младой; Болезненны их лица; Наполнен взор тоской. Друг друга лобызают И в очи и в уста — И снова расцветают В них жизнь и красота. Минутное веселье! Двух колоколов звон: Она проснулась в келье; В тюрьме проснулся он. «Там небеса и воды ясны…»*
Там небеса и воды ясны! Там песни птичек сладкогласны! О родина! все дни твои прекрасны! Где б ни был я, но все с тобой Душой. Ты помнишь ли, как под горою, Осеребряемый росою, Белелся луч вечернею порою И тишина слетала в лес С небес? Ты помнишь ли наш пруд спокойный, И тень от ив в час полдня знойный, И над водой от стада гул нестройный, И в лоне вод, как сквозь стекло, Село? Там на заре пичужка пела; Даль озарялась и светлела; Туда, туда душа моя летела: Казалось сердцу и очам — Все там!.. Овсяный кисель[56]*
Дети, овсяный кисель на столе; читайте молитву; Смирно сидеть, не марать рукавов и к горшку не соваться; Кушайте: всякий нам дар совершен и даяние благо; Кушайте, светы мои, на здоровье; господь вас помилуй. В поле отец посеял овес и весной заскородил. Вот господь бог сказал: поди домой, не заботься; Я не засну; без тебя он взойдет, расцветет и созреет. Слушайте ж, дети: в каждом зернышке тихо и смирно Спит невидимкой малютка-зародыш. Долго он, долго Спит, как в люльке, не ест, и не пьет, и не пикнет, доколе В рыхлую землю его не положат и в ней не согреют. Вот он лежит в борозде, и малютке тепло под землею; Вот тихомолком проснулся, взглянул и сосет, как младенец, Сок из родного зерна, и растет, и невидимо зреет; Вот уполз из пелен, молодой корешок пробуравил; Роется вглубь, и корма ищет в земле, и находит. Что же?.. Вдруг скучно и тесно в потемках… «Как бы проведать, Что там, на белом свете, творится?..» Тайком, боязливо Выглянул он из земли… Ах! царь мой небесный, как любо! Смотришь — господь бог ангела шлет к нему с неба: «Дай росинку ему и скажи от создателя: здравствуй». Пьет он… ах! как же малюточке сладко, свежо и свободно. Рядится красное солнышко; вот нарядилось, умылось, На горы вышло с своим рукодельем; идет по небесной Светлой дороге; прилежно работая, смотрит на землю, Словно как мать на дитя, и малютке с небес улыбнулось, Так улыбнулось, что все корешки молодые взыграли. «Доброе солнышко, даром вельможа, а всякому ласка!» В чем же его рукоделье? Точи́т облачко дождевое. Смотришь: посмеркло; вдруг каплет; вдруг полилось, зашумело. Жадно зародышек пьет; но подул ветерок — он обсохнул, «Нет (говорит он), теперь уж под землю меня не заманят. Что мне в потемках? здесь я останусь; пусть будет что, будет». Кушайте, светы мои, на здоровье; господь вас помилуй. Ждет и малюточку тяжкое время: темные тучи День и ночь на небе стоят, и прячется солнце; Снег и метель на горах, и град с гололедицей в поле. Ах! мой бедный зародышек, как же он зябнет! как ноет! Что с ним будет? земля заперлась, и негде взять пищи. «Где же (он думает) красное солнышко? Что не выходит? Или боится замерзнуть? Иль и его нет на свете? Ах! зачем покидал я родимое зернышко? дома Было мне лучше; сидеть бы в приютном тепле под землею». Детушки, так-то бывает на свете; и вам доведется Вчуже, меж злыми, чужими людьми, с трудом добывая Хлеб свой насущный, сквозь слезы сказать в одинокой печали: «Худо мне; лучше бы дома сидеть у родимой за печкой…» Бог вас утешит, друзья; всему есть конец; веселее Будет и вам, как былиночке. Слушайте: в ясный день майский Свежесть повеяла… солнышко яркое на горы вышло, Смотрит: где наш зародышек? что с ним? и крошку целует. Вот он ожил опять и себя от веселья не помнит. Мало-помалу оделись поля муравой и цветами; Вишня в саду зацвела, зеленеет и слива, и в поле Гуще становится рожь, и ячмень, и пшеница, и просо; Наша былиночка думает: «Я назади не останусь!» Кстати ль! листки распустила… кто так прекрасно соткал их? Вот стебелек показался… кто из жилочки в жилку Чистую влагу провел от корня до маковки сочной? Вот проглянул, налился и качается в воздухе колос… Добрые люди, скажите: кто так искусно развесил Почки по гибкому стеблю на тоненьких шелковых нитях? Ангелы! кто же другой? Они от былинки к былинке По́ полю взад и вперед с благодатью небесной летают. Вот уж и цветом нежный, зыбучий колосик осыпан: Наша былинка стоит, как невеста в уборе венчальном. Вот налилось и зерно и тихохонько зреет; былинка Шепчет, качая в раздумье головкой: я знаю, что будет. Смотришь: слетаются мошки, жучки молодую поздравить, Пляшут, толкутся кругом, припевают ей: многие лета; В сумерки ж, только что мошки, жучки позаснут и замолкнут, Тащится в травке светляк с фонарем посветить ей в потемках. Кушайте, светы мои, на здоровье; господь вас помилуй. Вот уж и троицын день миновался, и сено скосили; Собраны вишни; в саду ни одной не осталося сливки; Вот уж пожали и рожь, и ячмень, и пшеницу, и просо; Уж и на жниво сбирать босиком ребятишки сходились Колос оброшенный; им помогла тихомолком и мышка. Что-то былиночка делает? О! уж давно пополнела; Много, много в ней зернышек; гнется и думает: «Полно; Время мое миновалось; зачем мне одной оставаться В поле пустом меж картофелем, пухлою репой и свеклой?» Вот с серпами пришли и Иван, и Лука, и Дуняша; Уж и мороз покусал им утром и вечером пальцы; Вот и снопы уж сушили в овине; уж их молотили С трех часов поутру до пяти пополудни на риге; Вот и Гнедко потащился на мельницу с возом тяжелым; Начал жернов молоть; и зернышки стали мукою; Вот молочка надоила от пестрой коровки родная Полный горшочек; сварила кисель, чтоб детушкам кушать; Детушки скушали, ложки обтерли, сказали: «спасибо». Деревенский сторож в полночь*
Полночь било; в добрый час! Спите, бог не спит за нас! Как все молчит!.. В полночной глубине Окрестность вся как будто притаилась; Нет шороха в кустах; тиха дорога; В пустой дали не простучит телега, Не скрипнет дверь; дыханье не провеет, И коростель замолк в траве болотной. Все, все теперь под занавесом спит; И легкою ль, неслышною стопою Прокрался здесь бесплотный дух… не знаю. Но чу… там пруд шумит; перебираясь По мельничным колесам неподвижным, Сонливою струей бежит вода; И ласточка тайком ползет по бревнам Под кровлю; и сова перелетела По небу тихому от колокольни; И в высоте, фонарь ночной, луна Висит меж облаков и светит ясно, И звездочки в дали небесной брезжут.. Не так же ли, когда осенней ночью, Измокнувший, усталый от дороги, Придешь домой, еще не видишь кровель, А огонек уж там и тут сверкает?.. Но что ж во мне так сердце разгорелось? Что на душе так радостно и смутно? Как будто в ней по родине тоска! Я плачу… но о чем? И сам не знаю! Полночь било; в добрый час! Спите, бог не спит за нас! Пускай темно на высоте; Сияют звезды в темноте. То свет родимой стороны; Про нас они там зажжены. Куда идти мне? В нижнюю деревню, Через кладби́ще?.. Дверь отворена. Подумаешь, что в полночь из могил Покойники выходят навестить Свое село, проведать, все ли там, Как было в старину. До сей поры, Мне помнится, еще ни одного Не встретил я. Не прокричать ли: полночь! Покойникам?.. Нет, лучше по гробам Пройду я молча, есть у них на башне Свои часы. К тому же… как узнать! Прошла ль уже их полночь или нет? Быть может, что теперь лишь только тьма Сгущается в могилах… ночь долга; Быть может также, что струя рассвета Уже мелькнула и для них… кто знает? Как смирно здесь! знать, мертвые покойны? Дай бог!.. Но мне чего-то страшно стало. Не все здесь умерло: я слышу, ходит На башне маятник… ты скажешь, бьется Пульс времени в его глубоком сне. И холодом с вершины дует полночь; В лугу ее дыханье бродит, тихо Соломою на кровлях шевелит И пробирается сквозь тын со свистом, И сыростью от стен церковных пашет — Окончины трясутся, и порой Скрипит, качаясь, крест — здесь подувает Оно в открытую могилу… Бедный Фриц! И для тебя готовят уж постелю, И каменный покров лежит при ней, И на нее огни отчизны светят. Как быть! а всем одно, всех на пути Застигнет сон… что ж нужды! все мы будем На милой родине; кто на кладби́ще Нашел постель — в час добрый; ведь могила Последний на земле ночлег; когда же Проглянет день и мы, проснувшись, выйдем На новый свет, тогда пути и часу Не будет нам с ночлега до отчизны. Полночь било; в добрый час! Спите, бог не спит за нас! Сияют звезды с вышины, То свет родимой стороны: Туда через могилу путь; В могиле ж… только отдохнуть. Где был я? где теперь? Иду деревней; Прошел через кладби́ще… Все покойно И здесь и там… И что ж деревня в полночь? Не тихое ль кладби́ще? Разве там, Равно как здесь, не спят, не отдыхают От долгия усталости житейской, От скорби, радости, под властью бога, Здесь в хижине, а там в сырой земле, До ясного, небесного рассвета? А он уж недалёко… Как бы ночь Ни длилася и неба ни темнила, А все рассвета нам не миновать. Деревню раз, другой я обойду — И петухи начнут мне откликаться, И воздух утренний начнет в лицо Мне дуть; проснется день в бору, отдернет Небесный занавес, и утро тихой Струей прольется в сумрак; наконец Посмотришь: холм, и дол, и лес сияют; Все встрепенулося; там ставень вскрылся, Там отворилась дверь; и все очнулось, И всюду жизнь свободная взыграла. Ах! царь небесный, что за праздник будет, Когда последняя промчится ночь! Когда все звезды, малые, большие, И месяц, и заря, и солнце вдруг В небесном пламени растают, свет До самой глубины могил прольется, И скажут матери младенцам: утро! И всё от сна пробудится; там дверь Тяжелая отворится, там ставень; И выглянут усопшие оттуда!.. О, сколько бед забыто в тихом сне! И сколько ран глубоких в самом сердце Исцелено! Встают, здоровы, ясны; Пьют воздух жизни; он вливает крепость Им в душу… Но когда ж тому случиться? Полночь било; в добрый час! Спите, бог не спит за нас! Еще лежит на небе тень; Еще далеко светлый день; Но жив господь, он знает срок: Он вышлет утро на восток. Тленность*
Разговор на дороге, ведущей в Базель, в виду развалин замка Ретлера, вечером.
Внук
Послушай, дедушка, мне каждый раз, Когда взгляну на этот замок Ретлер, Приходит в мысль: что, если то ж случится И с нашей хижинкой?.. Как страшно там! Ты скажешь: смерть сидит на этих камнях. А домик наш?.. Взгляни: как будто церковь, Светлеет на холме, и окна блещут. Скажи ж, как может быть, чтобы и с ним Случилось то ж, что с этим старым замком? Дедушка
Как может быть?.. Ах! друг мой, это будет. Всему черед: за молодостью вслед Тащится старость: все идет к концу И ни на миг не постоит. Ты слышишь: Без умолку шумит вода; ты видишь: На небесах сияют звезды; можно Подумать, что они ни с места… нет! Все движется, приходит и уходит. Дивись, как хочешь, друг, а это так. Ты молод; я был также молод прежде, Теперь уж все иное… старость, старость! И что ж? Куда бы я ни шел — на пашню, В деревню, в Базель — все иду к кладбищу! Я не тужу… и ты, как я, созреешь. Тогда посмотришь, где я?.. Нет меня! Уж вкруг моей могилы бродят козы; А домик, между тем, дряхлей, дряхлей; И дождь его сечет, и зной палит, И тихомолком червь буравит стены, И в кровлю течь, и в щели свищет ветер… А там и ты закрыл глаза; детей Сменили внуки; то чини, другое; А там и нечего чинить… все сгнило! А поглядишь: лет тысяча прошло — Деревня вся в могиле; где стояла Когда-то церковь, там соха гуляет. Внук
Ты шутишь: быть не может! Дедушка
Будет, будет! Дивись, как хочешь, друг; а это так! Вот Базель наш… сказать, прекрасный город! Домов не счесть — иной огромней церкви; Церквей же боле, чем в иной деревне Домов; все улицы кипят народом; И сколько ж добрых там людей!.. Но что же? Как многих нет, которых я, бывало, Встречал там… где они? Лежат давно За церковью и спят глубоким сном. Но только ль, друг? Ударит час — и Базель Сойдет в могилу; кое-где, как кости, Выглядывать здесь будут из земли: Там башня, там стена, там свод упадший На них же, по местам, береза, куст, И мох седой, и в нем на гнездах цапли… Жаль Базеля! А если люди будут Все так же глупы и тогда, как нынче, То заведутся здесь и привиденья, И черный волк, и огненный медведь, И мало ли… Внук
Не громко говори; Дай мост нам перейти; там у дороги, В кустарнике, прошедшею весной Похоронен утопленник. Смотри, Как пятится Гнедко и уши поднял; Глядит туда, как будто что-то видит. Дедушка
Молчи, глупец; Гнедко пужлив: там куст Чернеется — оставь в покое мертвых, Нам их не разбудить; а речь теперь О Базеле; и он в свой час умрет. И много, много лет спустя, быть может, Здесь остановится прохожий: взглянет Туда, где нынче город… там все чисто, Лишь солнышко над пустырем играет; И спутнику он скажет: «В старину Стоял там Базель; эта груда камней В то время церковью Петра была… Жаль Базеля». Внук
Как может это статься? Дедушка
Не верь иль верь, а это не минует. Придет пора — сгорит и свет. Послушай: Вдруг о полуночи выходит сторож — Кто он, не знают — он не здешний; ярче Звезды блестит он и гласит: Проснитесь! Проснитесь, скоро день!.. Вдруг небо рдеет И загорается, и гром сначала Едва стучит; потом сильней, сильней; И вдруг отвсюду загремело; страшно Дрожит земля; колокола гудят И сами свет сзывают на молитву: И вдруг… все молится; и всходит день — Ужасный день: без утра и без солнца; Все небо в молниях, земля в блистанье; И мало ль что еще!.. Все, наконец, Зажглось, горит, горит и прогорает До дна, и некому тушить, и сам о Потухнет… Что ты скажешь? Какова Покажется тогда земля? Внук
Как страшно: А что с людьми, когда земля сгорит? Дедушка
С людьми?.. Людей давно уж нет: они… Но где они?.. Будь добр; смиренным сердцем Верь богу; береги в душе невинность — И все тут!.. Посмотри: там светят звезды; И что звезда, то ясное селенье; Над ними ж, слышно, есть прекрасный город; Он невидим… но будешь добр, и будешь В одной из звезд, и будет мир с тобою; А если бог посудит, то найдешь Там и своих: отца, и мать, и… деда. А может быть, когда идти случится По Млечному Пути в тот тайный город, — Ты вспомнишь о земле, посмотришь вниз И что ж внизу увидишь? Замок Ретлер. Все в уголь сожжено; а наши горы, Как башни старые, чернеют; вкруг Зола; в реке воды нет, только дно Осталося пустое — мертвый след Давнишнего потока; и все тихо, Как гроб. Тогда товарищу ты скажешь: «Смотри: там в старину земля была; Близ этих гор и я живал в ту пору, И пас коров, и сеял, и пахал; Там деда и отца отнес в могилу; Был сам отцом, и радостного в жизни Мне было много; и господь мне дал Кончину мирную… и здесь мне лучше». Явление богов*
Знайте, с Олимпа Являются боги К нам не одни; Только что Бахус придет говорливый, Мчится Эрот, благодатный младенец; Следом за ними и сам Аполлон. Слетелись, слетелись Все жители неба, Небесными по́лно Земное жилище. Чем угощу я, Земли уроженец, Вечных богов? Дайте мне вашей, бессмертные, жизни! Боги! что, смертный, могу поднести вам? К вашему небу возвысьте меня! Прекрасная радость Живет у Зевеса! Где не́ктар? налейте, Налейте мне чашу! Не́ктара чашу Певцу, молодая Геба, подай! Очи небесной росой окропите; Пусть он не зрит ненавистного Стикса, Быть да мечтает одним из богов! Шумит, заблистала Небесная влага, Спокоилось сердце, Провидели очи. Утешение в слезах*
«Скажи, что так задумчив ты? Все весело вокруг; В твоих глазах печали след; Ты, верно, плакал, друг?» «О чем грущу, то в сердце мне Запало глубоко; А слезы… слезы в сладость нам; От них душе легко». «К тебе ласкаются друзья, Их ласки не дичись; И что бы ни утратил ты, Утратой поделись». «Как вам, счастливцам, то понять, Что понял я тоской? О чем… но нет! оно мое, Хотя и не со мной». «Не унывай же, ободрись; Еще ты в цвете лет; Ищи — найдешь; отважным, друг, Несбыточного нет». «Увы! напрасные слова! Найдешь — сказать легко; Мне до него, как до звезды Небесной, далеко». «На что ж искать далеких звёзд? Для неба их краса; Любуйся ими в ясну ночь, Не мысли в небеса». «Ах! я любуюсь в ясный день; Нет сил и глаз отвесть; А ночью… ночью плакать мне, Покуда слезы есть». Жалоба пастуха*
На ту знакомую гору Сто раз я в день прихожу; Стою, склоняся на посох, И в дол с вершины гляжу. Вздохнув, медлительным шагом Иду вослед я овцам И часто, часто в долину Схожу, не чувствуя сам. Весь луг по-прежнему полон Младой цветов красоты; Я рву их — сам же не знаю, Кому отдать мне цветы. Здесь часто в дождик и в гро́зу Стою, к земле пригвожден; Все жду, чтоб дверь отворилась… Но то обманчивый сон. Над милой хижинкой светит, Видаю, радуга мне… К чему? Она удалилась! Она в чужой стороне! Она все дале! все дале! И скоро слух замолчит! Бегите ж, овцы, бегите! Здесь горе душу томит! Мина*
(романс)
Я знаю край! там негой дышит лес, Златой лимон горит во мгле древес, И ветерок жар неба холодит, И тихо мирт и гордо лавр стоит… Там счастье, друг! туда! туда Мечта зовет! Там сердцем я всегда! Там светлый дом! на мраморных столбах Поставлен свод; чертог горит в лучах; И ликов ряд недвижимых стоит; И, мнится, их молчанье говорит… Там счастье, друг! туда! туда Мечта зовет! Там сердцем я всегда! Гора там есть с заоблачной тропой! В туманах мул там путь находит свой; Драконы там мутят ночную мглу; Летит скала и воды на скалу!.. О друг, пойдем! туда! туда Мечта зовет!.. Но быть ли там когда? К месяцу*
Снова лес и дол покрыл Блеск туманный твой: Он мне душу растворил Сладкой тишиной. Ты блеснул… и просветлел Тихо темный луг: Так улыбкой наш удел Озаряет друг. Скорбь и радость давних лет Отозвались мне, И минувшего привет Слышу в тишине. Лейся, мой ручей, стремись! Жизнь уж отцвела; Так надежды пронеслись; Так любовь ушла. Ах! то было и моим, Чем так сладко жить, То, чего, расставшись с ним, Вечно не забыть. Лейся, лейся, мой ручей, И журчанье струй С одинокою моей Лирой согласуй. Счастлив, кто от хлада лет Сердце охранил, Кто без ненависти свет Бросил и забыл, Кто делит с душой родной, Втайне от людей, То, что презрено толпой Или чуждо ей. Арзамасские стихи*
Протокол двадцатого арзамасского заседания*
Месяц Травный*, нахмурясь, престол свой отдал Изоку; Пылкий Изок* появился, но пасмурен, хладен, насуплен; Был он отцом посаженым у мрачного Грудня*. Грудень, известно, Очень давно за Зимой волочился; теперь уж они обвенчались. С свадьбы Изок принес два дождя, пять луж, три тумана (Рад ли, не рад ли, а надобно было принять их в подарок). Он разложил пред собою подарки и фыркал. Меж тем собирался Тихо на береге Карповки* (славной реки, где не водятся карпы, Где, по преданию, Карп-Богатырь кавардак по субботам Ел, отдыхая от славы), на береге Карповки славной В семь часов ввечеру Арзамас двадесятый, под сводом Новосозданного храма, на коем начертано имя Вещего Штейна*, породой германца, душой арзамасца. Сел Арзамас за стол с величавостью скромной и мудрой наседки, Сел Арзамас — и явилось в тот миг небывалое чудо: Нечто пузообразное, пупом венчанное вздулось, Громко взбурчало, и вдруг гармонией Арфы стало бурчанье. Члены смутились. Реин дернул за кофту Старушку, С страшной перхотой Старушка бросилась в руки Варвику, Журка клюнул Пустынника, тот за хвост Асмодея. Начал бодать Асмодей Громобоя, а этот облапил, Сморщась, как дряхлый сморчок, Светлану. Одна лишь Кассандра Тихо и ясно, как пень благородный, с своим протоколом, Ушки сжавши и рыльце подняв к милосердому небу, В креслах сидела. «Уймись, Арзамас! — возгласила Кассандра. — Или гармония пуза Эоловой Арфы тебя изумила? Тише ль бурчало оно в часы пресыщенья, когда им Водка, селедка, конфеты, котлеты, клюква и брюква Быстро, как вечностью годы и жизнь, поглощались? Знай же, что ныне пузо бурчит и хлебещет недаром; Мне — Дельфийский треножник оно. Прорицаю, внимайте!» Взлезла Кассандра на пузо, села Кассандра на пузе; Стала с пуза Кассандра, как древле с вершины Синая Вождь Моисей ко евреям, громко вещать к арзамасцам: «Братья-друзья арзамасцы! В пузе Эоловой Арфы Много добра. Не одни в нем кишки и желудок. Близко пуза, я чувствую, бьется, колышется сердце! Это сердце, как Весты лампада, горит не сгорая. Бродит, я чувствую, в темном Дедале поблизости пуза Честный отшельник — душа; она в своем заточенье Все отразила прельщенья бесов и душиста добро́той (Так говорит об ней Николай Карамзин, наш историк). Слушайте ж, вот что душа из пуза инкогнито шепчет: Полно тебе, Арзамас, слоняться бездельником! Полно Нам, как портным, сидеть на катке и шить на халдеев, Сгорбясь, дурацкие шапки из пестрых лоскутьев Беседных; Время проснуться! Я вам пример. Я бурчу, забурчите ж, Братцы, и вы, и с такой же гармонией сладкою. Время, Время летит. Нас доселе обирала беспечная шутка; Несколько ясных минут украла она у бесплодной Жизни. Но что же? Она уж устала иль скоро устанет. Смех без веселости — только кривлянье! Старые шутки — Старые девки! Время прошло, когда по следам их Рой обожателей мчался! теперь позабыты; в морщинах, Зубы считают, в разладе с собою, мертвы не живши. Бойся ж и ты, Арзамас, чтоб не сделаться старою девкой. Слава — твой обожатель; скорее браком законным С ней сочетайся! иль будешь бездетен, иль, что еще хуже, Будешь иметь детей незаконных, не признанных ею, Светом отверженных, жалких, тебе самому в посрамленье. О арзамасцы! все мы судьбу испытали; у всех нас В сердце хранится добра и прекрасного тайна; но каждый, Жизнью своей охлажденный, к сей тайне уж веру теряет; В каждом душа, как светильник, горящий в пустыне, Свет одинокий окрестный мглы не осветит. Напрасно Нам он горит, он лишь мрачность для наших очей озаряет. Что за отрада нам знать, что где-то в такой же пустыне Так же тускло и тщетно братский пылает светильник? Нам от того не светлее! Ближе, друзья, чтоб друг друга Видеть в лицо и, сливши пламень души (неприступной Хладу убийственной, жизни), достоинства первое благо (Если уж счастья нельзя) сохранить посреди измененья! Вместе — великое слово! Вместе, твердит, унывая, Сердце, жадное жизни, томятся бесплодным стремленьем. Вместе! Оно воскресит нам наши младые надежды. Что мы розно? Один, увлекаем шумным потоком Скучной толпы, в мелочных затерялся заботах. Напрасно Ищет себя, он чужд и себе и другим; каменеет, К мертвому рабству привыкнув, и, цепи свои презирая, Их разорвать не стремится. Другой, потеряв невозвратно В миг единый все, что было душою полжизни, Вдруг меж развалин один очутился и нового зданья Строить не смеет; и если бы смел, то где ж ободритель, Дерзкий создатель — Младость, сестра Вдохновенья? Над грудой развалин Молча стоит он и с трепетом смотрит, как Гений унывший Свой погашает светильник. Иной самому себе незнакомец, Полный жизни мертвец, себя и свой дар загвоздивший В гроб, им самим сотворенный, бьется в своем заточенье: Силен свой гроб разломить, но силе не верит — и гибнет. Тот, великим желаньем волнуемый, силой богатый, Рад бы разлить по вселенной — в сиянье ль, в пожаре ль — свой пламень; К смелому делу сзывает дружину, но… голос в пустыне. Отзыва нет! О братья, пред нами во дни упованья Жизнь необъятная, полная блеска, вдали расстилалась. Близким стало далекое! Что же? Пред темной завесой, Вдруг упавшей меж нами и жизнию, каждый стоит безнадежен; Часто трепещет завеса, есть что-то живое за нею, Но рука и поднять уж ее не стремится. Нет веры! Будем ли ж, братья, стоять перед нею с ничтожным покорством? Вместе, друзья, и она разорвется, и путь нам свободен. Вместе — наш Гений-хранитель! при нем благодатная Бодрость; Нам оно безопасный приют от судьбы вероломной; Пусть налетят ее бури, оно для нас уцелеет! С ним и Слава, не рабский криков толпы повторитель, Но свободный судья современных, потомства наставник; С ним и Награда, не шумная почесть, гремушка младенцев, Но священное чувство достоинства, внятный не многим Голос души и с голосом избранных, лучших согласный. С ним жизнедательный Труд с бескорыстною целью — для пользы; С ним и великий Гений — Отечество. Так, арзамасцы! Там, где во имя Отечества по две руки во едину Слиты, там и оно соприсутственно. Братья, дайте же руки! Все минувшее, все, что в честь ему некогда жило, С славного царского трона и с тихой обители сельской, С поля, где жатва на пепле падших бойцов расцветает, С гроба певцов, с великанских курганов, свидетелей чести, Всё к нам голос знакомый возносит: мы некогда жили! Все мы готовили славу, и вы приготовьте потомкам! — Вместе, друзья! чтоб потомству наш голос был слышен!» Так говорила Кассандра, холя десницею пузо. Вдруг наморщилось пузо, Кассандра умолкла, и члены, Ей поклонясь, подошли приложиться с почтеньем К пузу в том месте, где пуп цветет лесной сыроежкой. Тут осанистый Реин разгладил чело, от власов обнаженно, Важно жезлом волшебным махнул — и явилося нечто Пышным вратам подобное, к светлому зданью ведущим. Звездная надпись сияла на них: Журнал арзамасский. Мощной рукою врата растворил он; за ними кипели В светлом хаосе призра́ки веков; как гиганты, смотрели Лики славных из сей оживленный тучи; над нею С яркой звездой на главе гением тихим неслося В свежем гражданском венке божество — Просвещенье, дав руку Грозной и мирной богине Свободе. И все арзамасцы, Пламень почуя в душе, к вратам побежали… Всё скрылось. Реин сказал: «Потерпите, голубчики! я еще не достроил; Будет вам дом, а теперь и ворот одних вам довольно». Члены, зная, что Реин — искусный строитель, утихли, Сели опять по местам, и явился, клюкой подпираясь, Сам Асмодей. Погонял он бичом мериносов Беседы. Важен пред стадом тащился старый баран, волочивший Тяжкий курдюк на скрипящих колесах, — Шишков седорунный; Рядом с ним Шутовско́й, овца брюхатая, охал. Важно вез назади осел Голенищев-Кутузов Тяжкий с притчами воз, а на козлах мартышка В бурке, граф Дмитрий Хвостов, тряслась; и, качаясь на дышле, Скромно висел в чемодане домашний тушканчик Вздыхалов. Стадо загнавши, воткнул Асмодей на вилы Шишкова, Отдал честь Арзамасу и начал китайские тени Членам показывать. В первом явленье предстала С кипой журналов Политика, рот зажимая Цензуре, Старой кокетке, которую тощий гофмейстер Яценко Вежливо под руку вел, нестерпимый Дух издавая. Вслед за Политикой вышла Словесность; платье богини Радужным цветом сияло, и следом за ней ее дети: С лирой, в венке из лавров и роз, Поэзия-дева Шла впереди; вкруг нее как крылатые звезды летали Светлые пчелы, мед свой с цветов чужих и домашних В дар ей собравшие. Об руку с нею поступью важной Шла благородная Проза в длинной одежде. Смиренно Хвост ей несла Грамматика, старая нянька (которой, Сев в углу на словарь*, Академия делала рожи). Свита ее была многочисленна; в ней отличался Важный маляр Демид-арзамасец*. Он кистью, как древле Тростью Цирцея, махал, и пред ним, как из дыма, творились Лица, из видов заемных в свои обращенные виды. Все покорялось его всемогуществу, даже Беседа Вежливой чушкою лезла, пыхтя, из-под докторской ризы. Третья дочь Словесности: Критика с плетью, с метелкой Шла, опираясь на Вкус и смелую Шутку; за нею Князь Тюфякин* нес на закорках Театр, и нещадно Кошками секли его пиериды, твердя: не дурачься. Смесь последняя вышла. Пред нею музы тащили Чашу большую с ботвиньей; там все переболтано было: Пушкина мысли*, вести о курах с лицом человечьим*, Письма о бедных к богатым*, старое заново с новым. Быстро тени мелькали пред взорами членов одна за другою. Вдруг все исчезло. Члены захлопали. Вилы пред ними Важно склонял Асмодей и, стряхнув с них Шишкова, В угол толкнул сего мериноса; он комом свернулся, К стенке прижался и молча глазами вертел. Совещанье Начали члены. Приятно было послушать, как вместе Все голоса слилися в одну бестолковщину. Бегло Быстрым своим язычком работа́ла Кассандра, и Реин Громко шумел; Асмодей воевал на Светлану; Светлана Бегала взад и вперед с протоколом; впившись в Старушку, Криком кричал Громобой, упрямясь родить анекдотец. Арфа курныкала песни. Пустынник возился с Варвиком. Чем же сумятица кончилась? Делом: журнал состоялся*. <Речь в заседании «Арзамаса»>*
Братья-друзья арзамасцы! Вы протокола послушать, Верно, надеялись. Нет протокола! О чем протоколить? Все позабыл я, что было в прошедшем у нас заседанье! Все! да и нечего помнить! С тех пор, как за ум мы взялися, Ум от нас отступился! Мы перестали смеяться — Смех заступила зевота, чума окаянной Беседы! Даром что эта Беседа давно околела* — зараза Все еще в книжках Беседы осталась — и нет карантинов! Кто-нибудь, верно, из нас, не натершись «Опасным соседом»*, Голой рукой прикоснулся к «Чтенью»* в Беседе иль вытер, Должной не взяв осторожности, свой анфедрон рассужденьем* Деда седого о слоге седом* — я не знаю! а знаю Только, что мы ошалели! что лень, как короста, Нас облепила! дело не любим! безделью ж отдались! Мы написали законы; Зегельхен их переплел* и слупил с нас Восемь рублей и сорок копеек — и всё тут! Законы Спят в своем переплете, как мощи в окованной раке! Мы от них ожидаем чудес — но чудес не дождемся. Между тем, Реин* усастый, нас взбаламутив, дал тягу В Киев и там в Днепре утопил любовь к Арзамасу! Реин давно замолчал, да и мы не очень воркуем! Я, Светлана, в графах таблиц*, как будто в тенетах, Скорчасъ сижу; Асмодей, распростившись с халатом свободы*, Лезет в польское платье, поет мазурку и учит Польскую азбуку; Резвый Кот* всех умнее; мурлычет Нежно люблю и просится в церковь к налою; Кассандра*, Сочным бивстексом пленяся, коляску ставит на сани, Скачет от русских метелей к британским туманам и гонит Челн Очарованный* к квакерам за море; Чу* в Цареграде Стал не Чу, а чума, и молчит; Ахилл*, по привычке, Рыщет и места нигде не согреет; Сверчок*, закопавшись В щелку проказы, оттуда кричит к нам в стихах: я ленюся. Арфа*, всегда неизменная Арфа, молча жиреет! Только один Вот-я-вас* усердствует славе; к бессмертью Скачет он на рысях; припряг в свою таратайку Брата Кабуда к Пегасу, и сей осел вот-я-васов Скачет, свернувшись кольцом, как будто в «Опасном соседе»! Вслед за Кабудом, друзья! Перестанем лениться! быть худу! Быть бычку на веревочке! быть Арзамасу Беседой! Вы же, почетный наш баснописец*, вы, нам доселе Бывший прямым образцом и учителем русского слога, Вы, впервой заседающий с нами под знаменем Гуся, О, помолитесь за нас, погруженных бесстыдно в пакость Беседы! Да спадет с нас беседная пакость, как с гуся вода! Да воскреснем. Новая любовь — новая жизнь*
Что с тобой вдруг, сердце, стало? Что ты ноешь? Что опять Закипело, запылало? Как тебя растолковать? Все исчезло, чем ты жило, Чем так сладостно грустило! Где беспечность? где покой?.. Ах, что сделалось с тобой? Расцветающая ль младость, Речи ль, полные душой, Взора ль пламенная сладость Овладели так тобой? Захочу ли ободриться, Оторваться, удалиться — Бросить томный, томный взгляд! Ах! я к ней лечу назад! Я неволен, очарован! Я к неволе золотой, Обессиленный, прикован Шелковинкою одной! И бежать очарованья Нет ни силы, ни желанья! Рад тоске! хочу любить!.. Видно, сердце, так и быть! Листок*
От дружной ветки отлученный, Скажи, листок уединенный, Куда летишь?.. «Не знаю сам; Гроза разбила дуб родимый; С тех пор, по долам, по горам По воле случая носимый, Стремлюсь, куда велит мне рок, Куда на свете все стремится, Куда и лист лавровый мчится И легкий розовый листок». Утренняя звезда*
Откуда, звездочка-краса? Что рано так на небеса В одежде праздничной твоей, В огне блистающих кудрей, В красе воздушно-голубой, Умывшись утренней росой? Ты скажешь: встала раньше нас? Ан нет! мы жнем уж целый час; Не счесть накиданных снопов. Кто встал до дня, тот днем здоров; Бодрей глядит на божий свет; Ему за труд вкусней обед. Другой привык до полдня спать; Зато и утра не видать. А жнец с восточною звездой Всегда встает перед зарей. Работа рано поутру — Досуг и песни ввечеру. А птички? Все давно уж тут; Играют, свищут и поют; С куста на куст, из сени в сень; Кричат друг дружке: «Добрый день!» И томно горлинки журчат; Да чу! и к завтрене звонят. Везде молитва началась: «Небесный царь, услыши нас; Твое владычество приди; Нас в искушенье не введи; На путь спасения наставь И от лукавого избавь». Зачем же звездочка-краса Всегда так рано в небеса?.. Звезда-подружка там горит. Пока родное солнце спит, Спешат увидеться оне В уединенной вышине. Тайком сквозь дремлющий рассвет Она за милою вослед Бежит, сияя, на восток; И будит ранний ветерок; И, тихо вея с высоты, Он милой шепчет: «Где же ты?» Но что ж? Увидеться ли?.. Нет. Спешит за ними солнце вслед. Уж вот оно: восток зажгло, Свой алый завес подняло, Надело знойный свой убор И ярко смотрит из-за гор. А звездочка?.. Уж не блестит; Печально-бледная, бежит; Подружке шепчет: «Бог с тобой!» И скрылась в бездне голубой. И солнце на небе одно, Великолепно и красно. Идет по светлой высоте В своей спокойной красоте; Затеплился на церкви крест; И тонкий пар встает окрест; И взглянет лишь куда оно, Там мигом все оживлено. На кровле аист нос острит; И в небе ласточка кружит, И дым клубится из печей; И будит мельницу ручей; И тихо рдеет темный бор; И звучно в нем стучит топор. Но кто там в утренних лучах Мелькнул и спрятался в кустах? С ветвей посыпалась роса. Не ты ли, девица-краса, Душе сказалася моей Веселой прелестью своей? Будь я восточною звездой И будь на тверди голубой, Моя звезда-подружка, ты И мне сияй из высоты — О звездочка, душа моя, Не испугался б солнца я. Верность до гроба*
Младый Рогер свой острый меч берет: За веру, честь и родину сразиться! Готов он в бой… Но к милой он идет: В последний раз с прекрасною проститься. «Не плачь: над нами щит творца; Еще нас небо не забыло; Я буду верен до конца Свободе, мужеству и милой». Сказал, свой шлем надвинул, поскакал; Дружина с ним; кипят сердца их боем; И скоро строй неустрашимых стал Перед врагов необозримым строем. «Сей вид не страшен для бойца; И смерть ли небо мне судило — Останусь верен до конца Свободе, мужеству и милой». И, на врага взор мести бросив, он Влетел в ряды, как пламень-истребитель; И вспыхнул бой, и враг уж истреблен; Но… победив, сражен и победитель. Он почесть бранного венца Приял с безвременной могилой, И был он верен до конца Свободе, мужеству и милой. Но где же ты, певец великих дел? Иль песнь твоя твоей судьбою стала?.. Его уж нет; он в край тот улетел, Куда давно мечта его летала. Он пал в бою — и глас певца Бессмертно дело освятило; И он был верен до конца Свободе, мужеству и милой. Летний вечер*
Знать, солнышко утомлено: За горы прячется оно; Луч погашает за лучом И, алым тонким облачком Задернув лик усталый свой, Уйти готово на покой. Пора ему и отдохнуть; Мы знаем, летний долог путь. Везде ж работа: на горах, В долинах, в рощах и лугах; Того согрей; тем свету дай И всех притом благословляй. Буди заснувшие цветы И им расписывай листы; Потом медвяною росой Пчелу-работницу напой И чистых капель меж листов Оставь про резвых мотыльков. Зерну скорлупку расколи И молодую из земли Былинку выведи на свет; Пичужкам приготовь обед; Тех приюти между ветвей; А тех на гнездышке согрей. И вишням дай румяный цвет; Не позабудь горячий свет Рассыпать на зеленый сад, И золотистый виноград От зноя листьями прикрыть, И колос зрелостью налить. А если жар для стад жесток, Смани их к роще в холодок; И тучку темную скопи, И травку влагой окропи, И яркой радугой с небес Сойди на темный луг и лес. А где под острою косой Трава ложится полосой, Туда безоблачно сияй И сено в копны собирай, Чтоб к ночи луг от них пестрел И с ними ряд возов скрипел. Итак, совсем немудрено, Что разгорелося оно, Что отдыхает на горах В полупотухнувших лучах И нам, сходя за небосклон, В прохладе шепчет: «Добрый сон». И вот сошло, и свет потух; Один на башне лишь петух За ним глядит, сияя, вслед… Гляди, гляди! В том пользы нет! Сейчас оно перед тобой Задернет алый завес свой. Есть и про солнышко беда: Нет ладу с сыном никогда. Оно лишь только в глубину, А он как раз на вышину; Того и жди, что заблестит; Давно за горкой он сидит. Но что ж так медлит он вставать? Все хочет солнце переждать. Вставай, вставай, уже давно Заснуло в сумерках оно. И вот он всходит; в дол глядит И бледно зелень серебрит. И ночь уж на небо взошла И тихо на небе зажгла Гостеприимные огни; И все замолкнуло в тени; И по долинам, по горам Все спит… Пора ко сну и нам. Горная дорога*
Над страшною бездной дорога бежит, Меж жизнью и смертию мчится; Толпа великанов ее сторожит; Погибель над нею гнездится. Страшись пробужденья лавины ужасной: В молчанье пройди по дороге опасной. Там мост через бездну отважной дугой С скалы на скалу перегнулся; Не смертною был он поставлен рукой — Кто смертный к нему бы коснулся? Поток под него разъяренный бежит; Сразить его рвется и ввек не сразит. Там, грозно раздавшись, стоят ворота: Мнишь: область теней пред тобою; Пройди их — долина, долин красота, Там осень играет с весною. Приют сокровенный! желанный предел! Туда бы от жизни ушел, улетел. Четыре потока оттуда шумят — Не зрели их выхода очи. Стремятся они на восток, на закат, Стремятся к полудню, к полночи; Рождаются вместе; родясь, расстаются; Бегут без возврата и ввек не сольются. Там в блеске небес два утеса стоят, Превыше всего, что земное; Кругом облака золотые кипят, Эфира семейство младое; Ведут хороводы в стране голубой; Там не был, не будет свидетель земной. Царица сидит высоко и светло На вечно незыблемом троне; Чудесной красой обвивает чело И блещет в алмазной короне; Напрасно там солнцу сиять и гореть: Ее золотит, но не может согреть. Ответ кн. Вяземскому на его стихи «Воспоминание»*
Ты в утешители зовешь воспоминанье; Глядишь без прелести на свет! И раззнакомилось с душой твоей желанье! И веры к будущему нет! О друг! в твоем мое мне сердце отозвалось: Я понимаю твой удел! И мне вожатым быть желанье отказалось, И мой светильник побледнел! Сменил блестящие мечтательного краски Однообразной жизни свет! Из-под обманчиво смеющиеся маски Угрюмый выглянул скелет. На что же, друг, хотеть призвать воспоминанье? Мечты не дозовемся мы! Без утоления пробудим лишь желанье; На небо взглянем из тюрьмы! Государыне великой княгине Александре федоровне на рождение в. кн. Александра Николаевича*
Изображу ль души смятенной чувство? Могу ль найти согласный с ним язык? Что лирный глас и что певца искусство?.. Ты слышала сей милый первый крик, Младенческий привет существованью; Ты зрела блеск прогля́нувших очей И прелесть уст, открывшихся дыханью… О, как дерзну я мыслию моей Приблизиться к сим тайнам наслажденья? Он пролетел, сей грозный час мученья; Его сменил небесный гость Покой И тишина исполненной надежды; И, первым сном сомкнув беспечны вежды, Как ангел спит твой сын перед тобой… О матерь! кто, какой язык земной Изобразит сие очарованье? Что с жизнию прекрасного дано, Что нам сулит в грядущем упованье, Чем прошлое для нас озарено, И темное к безвестному стремленье, И ясное для сердца провиденье, И что душа небесного досель В самой себе неведомо скрывала — То всё теперь без слов тебе сказала Священная младенца колыбель. Забуду ль миг, навеки незабвенный?.. Когда шепнул мне тихой вести глас, Что наступил решительный твой час, — Безвестности волнением стесненный, Я ободрить мой смутный дух спешил На ясный день животворящим взглядом. О, как сей взгляд мне душу усмирил! Безоблачны, над пробужденным градом, Как благодать лежали небеса; Их мирный блеск, младой зари краса, Всходящая, как новая надежда; Туманная, как таинство, одежда Над красотой воскреснувшей Москвы; Бесчисленны церквей ее главы, Как алтари, зажженные востоком, И вечный Кремль, протекшим мимо Роком Нетронутый свидетель божества, И всюду глас святого торжества, Как будто глас Москвы преображенной… Все, все душе являло ободренной Божественный спасения залог. И с верою, что близко провиденье, Я устремлял свой взор на тот чертог, Где матери священное мученье Свершалося как жертва в оный час… Как выразить сей час невыразимый, Когда еще сокрыто все для нас, Сей час, когда два ангела незримы, Податели конца иль бытия, Свидетели страдания безвластны, Еще стоят в неведенье, безгласны, И робко ждут, что скажет Судия, Кому из двух невозвратимым словом Иль жизнь, иль смерть велит благовестить?.. О, что в сей час сбывалось там, под кровом Царей, где миг был должен разрешить Нам промысла намерение тайно, Угадывать я мыслью не дерзал; Но сладкий глас мне душу проникал: «Здесь божий мир; ничто здесь не случайно!» И верила бестрепетно душа. Меж тем, восход спокойно соверша, Как ясный бог, горело солнце славой; Из храмов глас молений вылетал; И, тишины исполнен величавой, Торжественно державный Кремль стоял… Казалось, все с надеждой ожидало. И в оный час пред мыслию моей Минувшее безмолвно воскресало: Сия река, свидетель давних дней, Протекшая меж стольких поколений, Спокойная меж стольких изменений, Мне славною блистала стариной; И образы великих привидений Над ней, как дым, взлетали предо мной; Мне чудилось: развертывая знамя, На бой и честь скликал полки Донской; Пожарский мчал, сквозь ужасы и пламя, Свободу в Кремль по трупам поляков; Среди дружин, хоругвей и крестов Романов брал могущество державы*; Вводил полки бессмертья и Полтавы Чудесный Петр в столицу за собой; И праздновать звала Екатерина Румянцева с вождями пред Москвой Ужасный пир Кагула и Эвксина*. И, дальние лета перелетев, Я мыслию ко близким устремился. Давно ль, я мнил, горел здесь божий гнев? Давно ли Кремль разорванный дымился? Что зрели мы?.. Во прахе дом царей; Бесславие разбитых алтарей; Святилища, лишенные святыни; И вся Москва как гроб среди пустыни. И что ж теперь?.. Стою на месте том, Где супостат ругался над Кремлем, Зажженною любуяся Москвою, — И тишина святая надо мною; Москва жива; в Кремле семья царя; Народ, теснясь к ступеням алтаря, На празднике великом воскресенья Смиренно ждет надежды совершенья, Ждет милого пришельца в божий свет… О, как у всех душа заликовала, Когда молва в громах Москве сказала Исполненный создателя обет! О, сладкий час, в надежде, в страхе жданный! Гряди в наш мир, младенец, гость желанный! Тебя узрев, коленопреклонен, Младой отец* пред матерью спасенной В жару любви рыдает, слов лишен; Перед твоей невинностью смиренной Безмолвная праматерь* слезы льет; Уже Москва своим тебя зовет… Но как понять, что в час сей непонятный Сбылось с твоей, младая мать, душой? О, для нее открылся мир иной. Твое дитя, как вестник благодатный, О лучшем ей сказало бытии; Чистейшие зажглись в ней упованья; Не для тебя теперь твои желанья, Не о тебе днесь радости твои; Младенчества обвитый пеленами, Еще без слов, незрящими очами В твоих очах любовь встречает он; Как тишина, его прекрасен сон; И жизни весть к нему не достигала… Но уж Судьба свой суд об нем сказала; Уже в ее святилище стоит Ему испить назначенная чаша. Что скрыто в ней, того надежда наша Во тьме земной для нас не разрешит… Но он рожден в великом граде славы, На высоте воскресшего Кремля; Здесь возмужал орел наш двоеглавый; Кругом него и небо и земля, Питавшие Россию в колыбели; Здесь жизнь отцов великая была; Здесь битвы их за честь и Русь кипели, И здесь их прах могила приняла — Обманет ли сие знаменованье?.. Прекрасное Россия упованье Тебе в твоем младенце отдает. Тебе его младенческие лета! От их пелен ко входу в бури света Пускай тебе вослед он перейдет С душой, на все прекрасное готовой; Наставленный: достойным счастья быть, Великое с величием сносить, Не трепетать, встречая рок суровый, И быть в делах времен своих красой. Лета пройдут, подвижник молодой, Откинувши младенчества забавы, Он полетит в путь опыта и славы… Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек. Жить для веков в величии народном, Для блага всех — свое позабывать, Лишь в голосе отечества свободном С смирением дела свои читать: Вот правила царей великих внуку. С тобой ему начать сию науку. Теперь, едва проснувшийся душой, Пред матерью, как будто пред Судьбой, Беспечно он играет в колыбели, И Радости младые прилетели Ее покой прекрасный оживлять; Житейское от ней еще далеко… Храни ее, заботливая мать; Твоя любовь — всевидящее око; В твоей любви — святая благодать. Песня («Минувших дней очарованье…»)*
