Полней стаканы! пейте в лад! Так пили наши деды! Тебе погибель, супостат! А нам венец победы! Так! чудеса вино творит! Кто пьян, тому вселенной мало! В уме он — сам всего дрожит! Сошел с ума — все задрожало! Хор
Полней стаканы! и пр. Не воин тот в моих глазах, Кому бутылка не по нраву! Он видит лишь в сраженье страх! А пьяный в нем лишь видит славу! Хор
Полней стаканы! и пр. Друзья! вселенная красна! Но ежели рассудим строго, Найдем, что мало в ней вина И что воды уж слишком много! Хор
Полней стаканы! и пр. Так! если бог не сотворил Стихией влагу драгоценну, Он осторожно поступил — Мы осушили бы вселенну! Хор
Полней стаканы! пейте в лад! Так пили наши деды! Тебе погибель, супостат! А нам венец победы! Вождю победителей*
Писано после сражения под Красным*
(послание)
О вождь славян, дерзнут ли робки струны Тебе хвалу в сей славный час бряцать? Везде гремят отмщения перуны, И мчится враг, стыдом покрытый, вспять, И с россом мир тебе рукоплескает!.. Кто пенью струн средь плесков сих внимает? Но как молчать? Я сердцем славянин! Я зрел, как ты, впреди своих дружин, В кругу вождей, сопутствуем громами, Как божий гнев, шел грозно за врагами. Со всех сторон дымились небеса; Окрест земля от громов колебалась… Сколь мысль моя тогда воспламенялась! Сколь дивная являлась мне краса! О старец-вождь! я мнил, что над тобою Тогда сам Рок невидимый летел; Что был сокрыт вселенныя предел В твоей главе, венчанной сединою! Закон судьбы для нас неизъясним. Надменный сей не ею ль был храним? Вотще пески ливийские пылали — Он путь открыл среди песчаных волн; Вотще враги пучину осаждали — Его промчал безвредно легкий челн; Ступил на брег — в руке его корона; Уж хищный взор с похищенного трона Вселенную в неволю оковал; Уж он царей-рабов своих созвал… И восстают могущие тевтоны, Достойные Арминия сыны;* Неаполь, Рим сбирают легионы; Богемец, венгр, саксон ополчены; И стали в строй изменники сарматы; Им нет числа; дружины их крылаты; И норд и юг поток сей наводнил! Вождю вослед, а вождь их за звездою, Идут, летят — уж всё под их стопою, Уж росс главу под низкий мир склонил…* О замыслы! о неба суд ужасный! О хищный враг!.. и труд толиких лет, И трупами устланный путь побед, И мощь, и злость, и козни — все напрасно! Здесь грозная Судьба его ждала; Она успех на то ему дала, Чтоб старец наш славней его низринул. Хвала, наш вождь! Едва дружины двинул — Уж хищных рать стремглав бежит назад; Их гонит страх; за ними мчится глад; И щит и меч бросают с знаменами; Везде пути покрыты их костями; Их волны жрут; их губит огнь и хлад; Вотще свой взор подъемлют ко спасенью… Не узрят их отечески поля! Обречены в добычу истребленью, И будет гроб им русская земля! И скрылася, наш старец, пред тобою Сия звезда, сей грозный вождь к бедам; Посол Судьбы, явился ты полкам — И пред твоей священной сединою Безумная гордыня пала в прах. Лети, неси задними смерть и страх; Еще удар — и всей земле свобода, И нет следов великого народа! О, сколь тебе завидный жребий дан! Еще вдали трепещет оттоман*— А ты уж здесь! уж родины спаситель! Уже погнал, как гений-истребитель, Кичливые разбойников орды; И ряд побед — полков твоих следы; И самый враг, неволею гнетомый, Твоих орлов благословляет громы: Ты жизнь ему победами даришь… Когда ж, свершив погибельное мщенье, Свои полки отчизне возвратишь, Сколь славное тебе успокоенье!.. Уже в мечтах я вижу твой возврат: Перед тобой венцы, трофеи брани; Во сретенье бегут и стар и млад; К тебе их взор; к тебе подъемлют длани; «Вот он! вот он! сей грозный вождь, наш щит; Сколь величав грядущий пред полками! Усейте путь спасителя цветами! Да каждый храм мольбой о нем гремит! Да слышит он везде благословенье!» Когда ж, сложив с главы своей шелом И меч с бедра, ты возвратишься в дом, Да вкусишь там покоя наслажденье Пред славными трофеями побед — Сколь будет ток твоих преклонных лет В сей тишине величествен и ясен! О, дней благих закат всегда прекрасен! С веселием водя окрест свой взор, Ты будешь зреть ликующие нивы, И скачущи стада по скатам гор, И хижины оратая счастливы, И скажешь: мной дана им тишина. И старец, в гроб ступивший уж ногою, Тебя в семье воспомянув с мольбою, В семействе скажет: «Им сбережена Мне мирная в отечестве могила». И скажет мать, любуясь на детей: «Его рука мне милых сохранила». На пиршествах, в спокойствии семей, Пред алтарем, в обители царей, Везде, о вождь, тебе благословенье! Тебя предаст потомству песнопенье! Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу*
Откуда ты, эфира житель? Скажи, нежданный гость небес, Какой зефир тебя занес В мою печальную обитель? Увы! денницы милый свет До сводов сих не достигает; В сей бездне ужас обитает; Веселья здесь и следу нет. Сколь сладостно твое явленье! Знать, милый гость мой, с высоты Страдальца вздох услышал ты — Тебя примчало сожаленье; Увы! убитая тоской Душа весь мир в тебе узрела, Надежда ясная влетела В темницу к узнику с тобой. Скажи ж, любимый друг природы, Все те же ль неба красоты? По-прежнему ль в лугах цветы? Душисты ль рощи? ясны ль воды? По-прежнему ль в тиши ночной Поет дубравная певица? Увы! скажи мне, где денница? Скажи, что сделалось с весной? Дай весть услышать о свободе; Слыхал ли песнь ее в горах? Ее видал ли на лугах В одушевленном хороводе? Ах! зрел ли милую страну, Где я был счастлив в прежни годы? Все та же ль там краса природы? Все так ли там, как в старину? Весна сих сводов не видала: Ты не найдешь на них цветка; На них затворников рука Страданий повесть начертала; Не долетает к сим стенам Зефира легкое дыханье: Ты внемлешь здесь одно стенанье, Ты здесь порхаешь по цепям. Лети ж, лети к свободе в поле; Оставь сей бездны глубину; Спеши прожить твою весну — Другой весны не будет боле; Спеши, творения краса! Тебя зовут луга шелковы: Там прихоти — твои оковы; Твоя темница — небеса. Будь весел, гость мой легкокрылый, Резвяся в поле по цветам… Быть может, двух младенцев там Ты встретишь с матерью унылой. Ах! если б мог ты усладить Их муку радости словами; Сказать: он жив! он дышит вами! Но… ты не можешь говорить. Увы! хоть крыльями златыми Моих младенцев ты прельсти; По травке тихо полети, Как бы хотел быть пойман ими; Тебе помчатся вслед они, Добычи милыя желая; Ты их, с цветка на цвет порхая, К моей темнице примани. Забав их зритель равнодушный, Пойдет за ними вслед их мать — Ты будешь путь их услаждать Своею резвостью воздушной. Любовь их — мой последний щит: Они страдальцу провиденье; Сирот священное моленье Тюремных стражей победит. Падут железные затворы — Детей, супругу, небеса, Родимый край, холмы, леса Опять мои увидят взоры… Но что?.. я цепью загремел; Сокрылся призрак-обольститель… Вспорхнул эфирный посетитель… Постой!.. но он уж улетел. К Филону*
Блажен, о Филон, кто харитам-богиням жертвы приносит. Как светлые дни легкокрылого мая в блеске весеннем, Как волны ручья, озаренны улыбкой юного утра, Дни его легким полетом летят. И полный фиал, освященный устами дев полногрудых, И лира, в кругу окрыляемых пляской фавнов звеняща, Да будут от нас, до нисхода в пределы тайного мира, Грациям, девам стыдливости, дар. И горе тому, кто харитам противен; низкие мысли Его от земли не восходят к Олимпу; бог песнопенья И нежный Эрот с ним враждуют; напрасно лиру он строит: Жизни в упорных не будет струнах. К Плещееву*
Напрасно я, друг милый, говорил, Что супостат*, как вешний лед, растает!.. Увы! грядущего никто, никто не знает! Ведь не растаял он — застыл! Уединение*
(Отрывок)
Дружись с Уединеньем! Изнежен наслажденьем, Сын света незнаком С сим добрым божеством, Ни труженик унылый, Безмолвный раб могилы, Презревший божий свет Степной анахорет. Ужасным привиденьем Пред их воображеньем Является оно: Как тьмой, облечено Одеждою печальной И к урне погребальной Приникшее челом; И в сумраке кругом, Объят безмолвной думой, Совет его угрюмой: С толпой видений Страх, Унылое Молчанье, И мрачное Мечтанье С безумием в очах, И душ холодных мука, Губитель жизни, Скука… О! вид совсем иной Для тех оно приемлет, Кто зову сердца внемлет И с мирною душой, Младенец простотой, Вслед промысла стремится, Ни света, ни людей Угрюмо не дичится, Но счастья жизни сей От них не ожидает, А в сердце заключает Прямой источник благ. С улыбкой на устах, На дружественном лоне Подруги Тишины, В сиянии весны, Простертое на троне Из лилий молодых, Как райское виденье Себя являет их Очам Уединенье! Вблизи под сенью мирт Кружится рой Харит И пляску соглашает С струнами Аонид; Смотря на них, смягчает Наука строгий вид, При ней, сын размышленья, С веселым взглядом Труд — В руке его сосуд Счастливого забвенья Сразивших душу бед, И радостей минувших, И сердце обманувших Разрушенных надежд; Там зрится Отдых ясный, Труда веселый друг, И сладостный Досуг, И три сестры, прекрасны Как юная весна: Вчера — воспоминанье, И Ныне — тишина, И Завтра — упованье; Сидят рука с рукой, Та с розой молодой, Та с розой облетелой, А та, мечтой веселой Стремяся к небесам, В их тайну проникает И, радуясь, сливает Неведомое нам В магическое там. «Вспомни, вспомни, друг мой милый…»*
Вспомни, вспомни, друг мой милый, Как сей день приятен был! Небо радостно светило! Мнилось, целый мир делил Наслаждение со мною! Год минувший — тяжкий сон! Смутной, горестной мечтою Без возврата скрылся он. Снова день сей возвратился, Снова в сердце тишина! Вид природы обновился — И душа обновлена! Что прошло — тому забвенье! Верный друг души моей, Нас хранило Провиденье! Тот же с нами круг друзей! О сопутник мой бесценный! Мысль, что в мире ты со мной, Неразлучный, неизменный, — Будь хранитель в жизни мой! В ней тобою все мне мило! В самой скорби страха нет! Небо нас соединило! Мы вдвоем покинем свет! Тургеневу, в ответ на его письмо[48]*
(послание)
Друг, отчего печален голос, твой? Ответствуй, брат, реши мое сомненье. Иль он твоей судьбы изображенье? Иль счастие простилось и с тобой? С стеснением письмо твое читаю; Увы! на нем уныния печать; Чего не смел ты ясно мне сказать, То все, мой друг, я чувством понимаю. Так, и на твой досталося удел; Разрушен мир фантазии прелестной; Ты в наготе, друг милый, жизнь узрел; Что в бездне сей таилось, все известно — И для тебя уж здесь обмана нет. И, испытав, сколь сей изменчив свет, С пленительным простившись ожиданьем, На прошлы дни ты обращаешь взгляд И без надежд живешь воспоминаньем. О! не бывать минувшему назад! Сколь весело промчалися те годы, Когда мы все, товарищи-друзья, Делили жизнь на лоне у Свободы! Беспечные, мы в чувстве бытия, Что было, есть и будет, заключали, Грядущее надеждой украшали — И радостным оно являлось нам. Где время то, когда по вечерам В веселый круг нас музы собирали? Нет и следов; исчезло все — и сад* И ветхий дом, где мы в осенний хлад* Святой союз любви торжествовали* И звоном чаш шум ветров заглушали. Где время то, когда наш милый брат Был с нами, был всех радостей душою? Не он ли нас приятной остротою И нежностью сердечной привлекал? Не он ли нас тесней соединял? Сколь был он прост, нескрытен в разговоре! Как для друзей всю душу обнажал! Как взор его во глубь сердец вникал! Высокий дух пылал в сем быстром взоре. Бывало, он, с отцом рука с рукой, Входил в наш круг — и радость с ним являлась: Старик при нем был юноша живой, Его седин свобода не чуждалась… О нет! он был милейший нам собрат; Он отдыхал от жизни между нами, От сердца дар его был каждый взгляд, И он друзей не рознил с сыновьями… Увы! их нет… мы ж каждый по тропам Незнаемым за счастьем полетели, Нам прошептал какой-то голос: там! Но что? и где? и кто вожатый к цели? Вдали сиял пленительный призра́к — Нас тайное к нему стремленье мчало; Но опыт вдруг накинул покрывало На нашу даль — и там один лишь мpaк. И, верою к грядущему убоги, Задумчиво глядим с полудороги На спутников, оставших назади, На милую Фантазию с мечтами… Изменница! навек простилась с нами, А все еще твердит, свое: иди! Куда идти? что ждет нас в отдаленье? Чему еще на свете веру дать? И можно ль, друг, желание питать, Когда для нас столь бедно исполненье? Мы разными дорогами пошли: Но что ж, куда они нас привели? Всё к одному, что счастье — заблужденье. Сравни, сравни себя с самим собой: Где прежний ты, цветущий, жизни полный? Бывало, все — и солнце за горой, И запах лип, и чуть шумящи волны, И шорох нив, струимых ветерком, И темный лес, склоненный над ручьем, И пастыря в долине песнь простая — Веселием всю душу растворяя, С прелестною сливалося мечтой: Вся жизни даль являлась пред тобой; И ты, восторг предчувствием считая, В событие надежду обращал. Природа та ж… но где очарованье? Ах! с нами, друг, и прежний мир пропал; Пред опытом умолкло упованье; Что в оны дни будило радость в нас, То в нас теперь унылость пробуждает; Во всем, во всем прискорбный слышен глас, Что ничего нам жизнь не обещает. И мы еще, мой друг, во цвете лет. О, беден, кто себя переживет! Пред кем сей мир, столь некогда веселый, Как отчий дом, ужасно опустелый: Там в старину все жило, все цвело, Там он играл младенцем в колыбели; Но время все оттуда унесло, И с милыми веселья улетели; Он их зовет… ему ответа нет; В его глазах развалины унылы; Один его минувшей жизни след: Утраченных безмолвные могилы. Неси ж туда, где наш отец и брат Спокойным сном в приюте гроба спят, Венки из роз, вино и ароматы; Воздвигнем, друг, там памятник простой Их бытия… и скорбной нашей траты. Один исчез из области земной В объятиях веселыя Надежды.[49] Увы! он зрел лишь юный жизни цвет; С усилием его смыкались вежды; Он сетовал, навек теряя свет — Где милого столь много оставалось, — Что бытие так рано прекращалось. Но он и в гроб Мечтой сопровожден. Другой… старик… сколь был он изумлен Тогда, как смерть, ошибкою ужасной, Не над его одряхшей головой, Над юностью обрушилась прекрасной![50] Он не роптал: но с тихою тоской Смотрел на праг покоя и могилы — Увы! там ждал его сопутник милый; Он мыслию, безмолвный пред судьбой, Взывал к творцу: да пройдет чаша мимо! Она прошла…[51] и мы в сей край незримый Летим душой за милыми вослед; Но к нам от них желанной вести нет; Лишь тайное живет в нас ожиданье… Когда ж? когда?.. Друг милый, упованье! Гробами их рубеж означен тот, За коим нас свободы гений ждет, С спокойствием, бесчувствием, забвеньем. Пришед туда, о друг, с каким презреньем Мы бросим взор на жизнь, на гнусный свет; Где милое один минутный цвет; Где доброму следов ко счастью нет; Где мнение над совестью властитель; Где все, мой друг, иль жертва, иль губитель!.. Дай руку, брат! как знать, куда наш путь Нас приведет, и скоро ль он свершится, И что еще во мгле судьбы таится — Но дружба нам звездой отрады будь; О прочем здесь останемся беспечны; Нам счастья нет: зато и мы — не вечны! Эпимесид*
«О, жребий смертного унылый! Твой путь, — Зевес ему сказал, — От колыбели до могилы Между пучин и грозных скал; Его уносит быстро время; Врага в прошедшем видит он; Влачить забот и скуки бремя Он в настоящем осужден; А счастья будущего сон Все дале, дале улетает И в гробе с жизнью исчезает; И пусть случайно оживит Он сердце радостью мгновенной — То в бездне луч уединенный: Он только бездну озарит. О ты, который самовластно Даришь нас жизнию ужасной, Зевес, к тебе взываю я: Пошли мне дар небытия». В стране, забвенной от природы, Где мертвый разрушенья вид, Где с ревом бьют в утесы воды, Так говорил Эпимесид. Угрюмый, страшных мыслей полный, Он пробегал очами волны, Он в бездну броситься готов… И грянул глас из облаков: «Ты лжешь, хулитель провиденья, Богам любезен человек: Но благ источник наслажденья; Отринь, слепец, что в буйстве рек, И не гневи творца роптаньем». Эпимесид простерся в прах. Покорный, с тихим упованьем, С благословеньем на устах, Идет он с берега крутова. Два месяца не протекли — На берег он приходит снова. «О небеса! вы отвели Меня от страшной сей пучины; Хвала вам! тайный перст судьбины Уже мне друга указал. О, сколь безумно я роптал! Не дремлют очи провиденья, И часто посреди волненья Оно являет пристань нам; Мы живы под его рукою, И смертный не к одним бедам Приходит трудною стезею». Умолк — и видит: не вдали Цветет у брега мирт зеленый, На брата юного склоненный, И бури ветви их сплели. Под тенью их он воздвигает Лик Дружбы, в честь благим богам. Проходит год — опять он там; Во взорах счастие пылает; Гименов на челе венок. «И я винил в безумстве рок! И я терял к бессмертным веру! Они послали мне Глисеру; Люблю, о сладкий жизни дар! О! как мне весь перед богами Излить благодаренья жар?» Он пал на землю со слезами; Потом под юными древами, Где Дружбы лик священный был, Любви алтарь соорудил. Свершился год — с лучом Авроры Опять пришел он на утес, И светлые сияли взоры Святым спокойствием небес. «Хвала вам, боги; вашей властью Узнал в любви и в дружбе я Все наслажденья бытия; Но вы открыли путь ко счастью. Проклятье дерзостным хулам, Произнесенным в исступленье! Наш в мире путь — одно мгновенье, Но можем быть равны богам». И он воздвиг на бреге храм, Где все пленяло простотою: Столбы, обитые корою, Помост из дерна и цветов, И скромный из соломы кров, Под той же дружественной сенью Где был алтарь сооружен… И на простом фронтоне он Изобразил: Благотворенью. Светлане*
Хочешь видеть жребий свой В зеркале, Светлана? Ты спросись с своей душой! Скажет без обмана, Что тебе здесь суждено! Нам душа — зерцало! Все в ней, все заключено, Что нам обещало Провиденье в жизни сей! Милый друг, в душе твоей, Непорочной, ясной, С восхищеньем вижу я, Что сходна судьба твоя С сей душой прекрасной! Непорочность — спутник твой И веселость — гений Всюду будут пред тобой С чашей наслаждений. Лишь тому, в ком чувства нет, Путь земной ужасен! Счастье в нас, и божий свет Нами лишь прекрасен. Милый друг, спокойна будь, Безопасен твой здесь путь: Сердце твой хранитель! Все судьбою в нем дано: Будет здесь тебе оно К счастью предводитель! К самому себе*
Ты унываешь о днях, невозвратно протекших, Горестной мыслью, тоской безнадежной их призывая, — Будь настоящее твой утешительный гений! Веря ему, свой день проводи безмятежно! Легким полетом несутся дни быстрые жизни! Только успеем достигнуть до полныя зрелости мыслей, Только увидим достойную цель пред очами — Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья, Призрак фантазии, то представляющей взору Луг, испещренный цветами, веселые холмы, долины; То пролетающей в мрачной одежде печали Дикую степь, леса и ужасные бездны. Следуй же мудрым! всегда неизменный душою, Что посылает судьба, принимай и не сетуй! Безумно Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем То отвергать, что нам предлагает минута! Письмо к ****
Я сам, мой друг, не понимаю, Как можно редко так писать К друзьям, которых обожаю, Которым все бы рад отдать!.. Подруга детских лет, с тобою Бываю сердцем завсегда И говорить люблю мечтою… Но говорить пером — беда! День почтовой есть день мученья! Для моего воображенья Враги чернильница с пером! Сидеть согнувшись за столом И, чтоб открыть души движенья, Перо в чернилы помакать, Написанное ж засыпать Скорей песком для сбереженья — Все это, признаюсь, мне ад! Что ясно выражает взгляд Иль голоса простые звуки, То на бумаге, невпопад, Для услаждения разлуки, Должны в определенный день Мы выражать пером!.. А лень, А мрачное расположенье, А сердца тяжкое стесненье Всегда ль дают свободу нам То мертвым поверять строкам, Что в глубине души таится? Неволи мысль моя страшится: Я автор — но писать ленив! Зато всегда, всегда болтлив, Когда твои воображаю Столь драгоценные черты И сам себе изображаю, Сколь нежно мной любима ты! Всегда, всегда разгорячаешь Ты пламенной своей душой И сердце и рассудок мой! О, сколь ты даром обладаешь Быть милой для твоих друзей! Когда письмо твое читаю, Себя я лучшим ощущаю, Довольней участью своей, И будущих картина дней Передо мной животворится, И хоть на миг единый мнится, Что в жизни все имею я: Любовь друзей — судьба моя. Храни, о друг мой неизменный, Сей для меня залог священный! Пиши — когда же долго нет Письма от твоего поэта, Все верь, что друг тебе поэт, — И жди с терпением ответа! К 16 января 1814 года*
Прелестный день, не обмани! Тебя встречаю я с волненьем. О, если б жизни приношеньем Я сделать мог, чтоб оны дни, Летящи следом за тобою, Ей все с собою принесли!.. Мой друг, кто был любим судьбою Тебя достойней на земли? 29 января 1814 года*
Когда б родиться в свет и жить Лишь значило: пойти в далекий путь без цели, Искать безвестного, с надеждой не найтить, И от младенческой спокойной колыбели До колыбели гробовой Стремясь за тщетною мечтой, Остановиться вдруг и, взоры обративши, Спросить с унынием: зачем пускался в путь? Потом, забвению свой посох посвятивши, На лоне тишины заснуть, — Тогда бы кто считал за праздник день рожденья? Но жребий мне иной! Мой ангел, мой хранитель, Твой вид приняв, сказал: «Я друг навеки твой!» В сем слове все сказал небесный утешитель. В сем слове цель моя, надежда и венец! Благодарю за жизнь, творец! К Воейкову[52] (послание)*
Добро пожаловать, певец, Товарищ-друг, хотя и льстец, В смиренную обитель брата; Поставь в мой угол посох свой И умиленною мольбой Почти домашнего Пената. Садись — вот кубок! в честь друзьям! И сладкому воспоминанью, И благотворному свиданью, И нас хранившим небесам! Ты был под знамена́ми славы;* Ты видел, друг, следы кровавы На Русь нахлынувших врагов, Их казнь и ужас их побега; Ты, строя свой бивак из снега, Себя смиренью научал И, хлеб водою запивая, «Хвала, умеренность златая!» — С певцом Тибурским* восклицал. Ты видел Азии пределы; Ты зрел ордынцев лютых край И лишь обломки обгорелы Там, где стоял Шери-Сарай*, Батыя древняя обитель; Задумчивый развалин зритель, Во днях минувших созерцал Ты настоящего картину И в них ужасную судьбину Батыя новых дней* читал. В Сарепте* зрелище иное: Там братство христиан простое Бесстрастием ограждено От вредных сердцу заблуждений, От милых сердцу наслаждений. Там вечно то же и одно; Всему свой час: труду, безделью; И легкокрылому веселью Порядок крылья там сковал. Там, видя счастие в покое, Ты все восторги отдавал За нестрадание святое; Ты зрел, как в тишине семей, Хранимы сердцем матерей, Там девы простотой счастливы, А юноши трудолюбивы От бурных спасены страстей Рукой занятия целебной; Ты зрел, как, вшедши в божий храм, Они смиренно к небесам Возводят взор с мольбой хвалебной И служат сердцем божеству, Отринув мрак предрассужденья… Что уподобим торжеству, Которым Чудо искупленья Они в восторге веры чтут?.. Все тихо… полночь… нет движенья… И в трепете благоговенья Все братья той минуты ждут, Когда им звон-благовеститель Провозгласит: воскрес спаситель!.. И вдруг… во мгле… средь тишины, Как будто с горней вышины С трубою ангел-пробудитель, Нисходит глас… алтарь горит, И братья пали на колени, И гимн торжественный гремит, И се, идут в усопших сени,* О, сердце трогающий вид! Под тенью тополей, ветвистых Берез, дубов и шелковиц, Между тюльпанов, роз душистых Ряды являются гробниц: Здесь старцев, там детей могила, Там юношей, там дев младых — И Вера подле пепла их Надежды факел воспалила… Идут к возлюбленных гробам С отрадной вестью воскресенья; И все — отверзтый светлый храм, Где, мнится, тайна искупленья Свершается в сей самый час, Торжественный поющих глас, И братий на гробах лобзанье (Принесших им воспоминанье И жертву умиленных слез), И тихое гробов молчанье, И соприсутственных небес Незримое с землей слиянье — Все живо, полно божества; И верных братий торжества Свидетели, из тайной сени Исходят дружеские тени, И их преображенный вид На сладку песнь: «Воскрес спаситель!..» Сердцам «воистину» гласит, И самый гроб их говорит: Воскреснем! жив наш искупитель! — И сей оставивши предел, Ты зрел, как Терек в быстром беге* Меж виноградников шумел, Где часто, притаясь на бреге, Чеченец иль черкес сидел Под буркой, с гибельным арканом; И вдалеке перед тобой, Одеты голубым туманом, Гора вздымалась над горой, И в сонме их гигант седой, Как туча, Эльборус двуглавый. Ужасною и величавой Там все блистает красотой: Утесов мшистые громады, Бегущи с ревом водопады Во мрак пучин с гранитных скал; Леса, которых сна от века Ни стук секир, ни человека Веселый глас не возмущал, В которых сумрачные сени Еще луч дне́вный не проник, Где изредка одни олени, Орла послышав грозный крик, Теснясь в толпу, шумят ветвями И козы легкими ногами Перебегают по скалам. Там все является очам Великолепие творенья! Но там — среди уединенья Долин, таящихся в горах, — Гнездятся и балкар, и бах, И абазех, и камукинец, И карбулак, и абазинец, И чечереец, и шапсук; Пищаль, кольчуга, сабля, лук И конь — соратник быстроногий Их и сокровища и боги; Как серны, скачут по горам, Бросают смерть из-за утеса; Или, по топким берегам, В траве высокой, в чаще леса Рассыпавшись, добычи ждут. Скалы́ свободы их приют; Но дни в аулах их бредут На костылях угрюмой лени; Там жизнь их — сон; стеснись в кружок И в братский с табаком горшок Вонзивши чубуки, как тени В дыму клубящемся сидят И об убийствах говорят Иль хвалят меткие пищали, Из коих деды их стреляли; Иль сабли на кремнях острят, Готовясь на убийства новы. Ты видел Дона берега; Ты зрел, как он поил шелковы Необозримые луга, Одушевленны табунами; Ты зрел, как тихими водами Меж виноградными садами Он, зеленея, протекал И ясной влагой отражал Брега, покрытые стадами, Ряды стеснившихся стругов И на склонении холмов Донских богатырей станицы; Ты часто слушал, как певицы Родимый прославляют Дон, Спокойствие станиц счастливых, Вождей и коней их ретивых; С смиреньем отдал ты поклон Жилищу Вихря-атамана* И из заветного стакана Его здоровье на Цимле Пил, окруженный стариками, И витязи под сединами Соотчичам в чужой земле «Ура!» кричали за тобою. Теперь ты случая рукою В обитель брата приведен, С ним вспомнишь призраки златые Невозвратимых тех времен, Когда мы — гости молодые У милой Жизни на пиру — Из полной чаши радость пили И счастье наше! говорили В своем пророческом жару… Мой друг, пророчество прелестно! Когда же сбудется оно? Еще вдали и неизвестно Все то, что нам здесь суждено… А время мчится без возврата, И жизнь-изменница за ним; Один уходим за другим; Друг, оглянись… еще нет брата,* Час от часу пустее свет; Пустей дорога перед нами. Но так и быть!.. здесь твой поэт С смиренной музою, с друзьями В смиренном уголке живет И у моря погоды ждет. И ты, мой друг, чтобы мечтою Грядущее развеселить, Спешишь волшебных струн игрою В нем спящий гений пробудить; И очарованный тобою, Как за прозрачной пеленою, Я вижу древни чудеса:* Вот наше солнышко-краса Владимир-князь с богатырями; Вот Днепр кипит между скалами; Вот златоверхий Киев-град; И бусурманов тьмы, как пруги, Вокруг зубчатых стен кипят; Сверкают шлемы и кольчуги; От кликов, топота коней, От стука палиц, свиста пращей Далеко слышен гул дрожащий; Вот, дивной облечен броней, Добрыня, богатырь могучий, И конь его Златокопыт; Чрез степи и леса дремучи Не скачет витязь, а летит, Громя Зилантов, и Полканов, И ведьм, и чуд, и великанов; И втайне девица-краса За дальни степи и леса Вослед ему летит душою; Склоняся на руку главою, На путь из терема глядит И так в раздумье говорит: «О ветер, ветер! что ты вьешься?* Ты не от милого несешься, Ты не принес веселья мне; Играй с касаткой в вышине, По поднебесью с облаками, По синю морю с кораблями — Стрелу пернатую отвей От друга — радости моей». Краса-девица ноет, плачет; А друг по долам, холмам скачет, Летя за тридевять земель; Ему сыра земля постель; Возглавье щит; ночлег дубрава; Там бьется с бабою-ягой; Там из ручья с живой водой, Под стражей змея шестиглава, Кувшином черпает златым; Там машет дубом перед ним Косматый людоед Дубыня; Там заслоняет путь Горыня; И вот внезапно занесен В жилище чародеев он; Пред ним чернеет лес ужасный! Сияет блеск вдали прекрасный; Чем ближе он — тем дале свет; То тяжкий филина полет, То вранов раздается рокот; То слышится русалки хохот; То вдруг из-за седого пня Выходит леший козлоногий; И вдруг стоят пред ним чертоги, Как будто слиты из огня — Дворец волшебный царь-девицы; Красою белые колпицы, Двенадцать дев к нему идут И песнь приветствия поют; И он… Но что? куда мечтами Я залетел тебе вослед — Ты чародей, а не поэт; Ты всемогущими струнами Мой падший гений оживил… И кто, скажи мне, научил* Тебя предречь осмью стихами В сей книге с белыми листами Весь сокровенный жребий мой? Признаться ли?.. Смотрю с тоской, С волнением непобедимым На белые сии листы, И мнится, перстом невидимым Свои невидимы черты На них Судьба уж написала. Что б ни было… сей дар тебе Отныне дружба завещала; Она твоя… молись Судьбе, Чтоб в ней наполнились страницы. Когда, мой друг, тебе я сам Ее в веселый час подам И ты прочтешь в ней небылицы, За быль рассказанные мной, То знай, что счастлив жребий мой, Что под надзором провиденья, Питаясь жизнью в тишине, Вблизи всего, что мило мне, Я на крылах воображенья, Веселый здесь, в тот мир летал И что меня не покидал Мой верный ангел вдохновенья… Но, друг, быть может… как узнать?.. Она останется пустая, И некогда рука чужая Тебе должна ее отдать В святой залог воспоминанья, Увы! и в знак, что в жизни сей Милейшие души моей Не совершилися желанья. Прими ее… и пожалей. К тургеневу, в ответ на стихи, присланные им вместо письма*
Nei giorni tuoi, felici
Ricordati di me![53]
В день счастья вспомнить о тебе — На что такое, друг, желанье? На что нам поверять судьбе Священное воспоминанье? Когда б любовь к тебе моя Моим лишь счастьем измерялась И им лишь в сердце оживлялась, — Сколь беден ею был бы я! Нет, нет, мой брат, мой друг-хранитель; Воспоминанием иным Плачу тебе: я вечно с ним; Оно мой верный утешитель! Во дни печали ты со мной; И, ободряемый тобой, Еще я жизнь не презираю; О, что бы ни было, — я знаю, Где мне прибежище обресть, Куда любовь свою принесть, И где любовь не изменится, И где нежнейшее хранится Участие в судьбе моей. Дождусь иль нет счастливых дней — О том, мой милый друг, ни слова; Каким бы я ни шел путем — Все ты мне спутником-вождем; Со мной до камня гробового, Не изменяяся, иди; Одна мольба: не упреди! «Хорошо, что ваше письмо коротко…»*
Хорошо, что ваше письмо коротко, но то дурно, что оно не ясно; почему и не могу я Сказать вам: коротко да ясно! Истратили напрасно Зеленых вы чернил! Какой вам злоязычник Меня так очернил, Что будто я — как в птичник Кукушка иль сова — Попался в плен опасный Красавицы прекрасной?! Что будто голова Моя совсем вскружилась От двух каких-то глаз, Что я забыл Парнас, Что муза раздружилась И Феб в вражде со мной? Такою клеветой Обижен я жестоко, Исткните — пишут — око, Смущающее вас! И был бы я циклопом, Когда б хоть ненароком От тех смутился глаз, Которым повелитель Петр Яковлев, правитель С округами Орла! Но, к счастью, тут нашла Коса на крепкий камень! Не тронул сердца пламень! Избавилось оно От нового постоя!.. А служба — вот иное! Но я служу давно! Кому? — Султану Фебу! И лезу прямо к небу, С простых чинов начав! Я прежде был пристав Крылатого Пегаса; За стойлами Парнаса Душистыми глядел. Но вскоре произвел Не в очередь, за рвенье, И прочим в поощренье, Державный Феб потом Меня истопником Своих племянниц Граций, Которым наш Гораций — Державин так знаком; Не торфом, не дровами, Но глупыми стихами У Граций топят печь! Я, не жалея плеч, Таскал стихи Хлыстова! Но как ни раздувал, Костер мой не пылал… Злодей водой писал! И принужден бывал Кубышкина сухого С сырым Хлыстовым жечь, Чтоб хоть немного печь Поразогреть харитам! Досталось и другим, И русским и чужим, Проказникам пиитам! Ах! часто и своим Уродливым твореньем, С сердечным сокрушеньем, Я печку затоплял! Мой чин на Пинде мал, Но жду я повышенья! Итак, за приглашенье Идти служить царю Я вас благодарю, Но с Фебом не расстанусь! Зато всегда останусь, Так, как и прежде был, Арбеневой я мил, За то, что сам ей душу Издетства подарил! А раз что полюбил, К тому уж не нарушу Любви моей вовек! Я, право, человек — Когда судить не строго — Каких на свете много! Библия*
Кто сердца не питал, кто не был восхищен Сей книгой, от небес евреем вдохновенной! Ее божественным огнем воспламенен, Полночный наш Давид на лире обновленной Пророческую песнь псалтыри пробуждал, — И север дивному певцу рукоплескал. Так, там, где цвел Эдем, на бреге Иордана, На гордых высотах сенистого Ливана Живет восторг; туда, туда спеши, певец; Там мир в младенчестве предстанет пред тобою И мощный, мыслию сопутствуем одною, В чудесном торжестве творения творец… И слова дивного прекрасное рожденье, Се первый человек; вкусил минутный сон — Подругу сладкое дарует пробужденье. Уже с невинностью блаженство тратит он. Повержен праведник — о грозный бог! о мщенье! Потоки хлынули… земли преступной нет; Один, путеводим предвечного очами, Возносится ковчег над бурными валами, И в нем с Надеждою таится юный свет. Вы, пастыри, вожди племен благословенных, Иаков, Авраам, восторженный мой взгляд Вас любит обретать, могущих и смиренных, В родительских шатрах, среди шумящих стад; Сколь вашей простоты величие пленяет! Сколь на востоке нам ваш славный след сияет!.. Не ты ли, тихий гроб Рахили, предо мной?.. Но сын ее зовет меня ко брегу Нила; Напрасно злобы сеть невинному грозила; Жив бог — и он спасен. О! сладкие с тобой, Прекрасный юноша, мы слезы проливали. И нет тебя… увы! на чуждых берегах Сыны Израиля в гонении, в цепях Скорбят… Но небеса склонились к их печали: Кто ты, спокойное дитя средь шумных волн? Он, он, евреев щит, их плена разрушитель! Спеши, о дочь царей, спасай чудесный челн; Да не дерзнет к нему приблизиться губитель — В сей колыбели скрыт Израиля предел. Раздвинься, море… пой, Израиль, искупленье! Синай, не ты ли день завета в страхе зрел? Не на твою ль главу, дрожащую в смятенье, Гремящим облаком Егова низлетел? Скажу ль — и дивный столп в день мрачный, в ночь горящий, И изумленную пустыню от чудес, И солнце, ставшее незапно средь небес, И Руфь, и от руки Самсона храм дрожащий, И деву юную, которая в слезах, Среди младых подруг, на отческих горах, О жизни сетуя, два месяца бродила?.. Но что? рука судей Израиль утомила; Неблагодарным в казнь, царей послал Творец; Саул помазан, пал — и пастырю венец; От племени его народов Искупитель; И воину-царю наследник царь-мудрец. Где вы, левиты? Ждет божественный строитель; Стеклись… о, торжество! храм вечный заложен. Но что? уж десяти во граде нет колен!.. Падите, идолы! Рассыпьтесь в прах, божницы! В блистанье Илия на небо воспарил!.. Иду под вашу сень, Товия, Рагуил… Се мужи Промысла, предвечного зеницы; Грядущие лета как прошлые для них — И в час показанный народы исчезают. Увы! Сидон, навек под пеплом ты утих!.. Какие вопли ток Евфрата возмущают? Ты, плакавший в плену, на вражеских брегах, Иуда, ободрись; восходит день спасенья! Смотри: сия рука, разитель преступленья, Тирану пишет казнь, другим тиранам в страх. Сион, восторжествуй свиданье с племенами; Се Эздра, Маккавей с могучими сынами; И се младенец-бог Мессия в пеленах. Императору Александру*
(послание)
Когда летящие отвсюду шумны клики, В один сливаясь глас, тебя зовут: великий! Что скажет лирою незнаемый певец? Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец, Который для тебя вселенная сплетает?.. О русский царь, прости! невольно увлекает Могущая рука меня к мольбе в тот храм, Где благодарностью возженный фимиам Стеклися в дар принесть тебе народы мира — И, радости полна, сама играет лира. Кто славных дел твоих постигнет красоту? С благоговением смотрю на высоту, Которой ты достиг по тернам испытанья, Когда, исполнены любви и упованья, Мы шумною толпой тот окружали храм, Где, верным быть царем клянясь творцу и нам, Ты клал на страшный крест державную десницу И плечи юные склонял под багряницу, — Скажи, в сей важный час, где мысль твоя была? Скажи, когда венец рука твоя брала, Что мыслил ты, вблизи послышав клики славы, А в отдалении внимая, как державы Ниспровергала, враг земных народов, брань, Как троны падали под хищникову длань?* Ужель при слухе сем душой не возмутился? Нет! выше бурь земных ты ею возносился, Очами твердыми сей ужас проницал, И в сердце промысла судьбу свою читал. Смиренно приступив к сосуду примиренья, В себе весь свой народ ты в руку провиденья, С спокойной на него надеждой положил — И соприсутственный тебя благословил! Когда ж священный храм при громах растворился — О, сколь пленителен ты нам тогда явился, С младым, всех благостей исполненным лицом, Под прародительским сияющий венцом, Нам обреченный вождь ко счастию и славе! Казалось, к пламенной в руке твоей державе Тогда весь твой народ сердцами полетел; Казалось, в ней обет души твоей горел, С которым ты за нас перед алтарь явился — О царь, благодарим: обет сей совершился… И призванный тобой тебе не изменил. Так! и на бедствия земные положил Он светозарную печать благотворенья; Ниспосылаемый им ангел разрушенья Взрывает, как бразды, земные племена, В них жизни свежие бросает семена — И, обновленные, пышнее расцветают; Как бури в зной поля, беды их возрождают; Давно ль одряхший мир мы зрели в мертвом сне?* Там, в прорицающей паденье тишине, Стояли царствия, как зданья обветшалы; К дремоте преклоня главы свои усталы, Цари сей грозный сон считали за покой; И, невнимательны, с беспечной слепотой, В любви к отечеству, ко славе, к вере хладны, Лишь к наслаждениям одной минуты жадны; Под наклонившихся престолов царских тень, Как в неприступную для бурь и бедствий сень, Народы ликовать стекалися толпами… И первый Лилий трон у галлов над главами* Вспылал, разверзнувшись как гибельный волкан.* С его дымящихся развалин великан, Питомец ужасов, безвластия и брани,* Воздвигся, положил на скипетр тяжки длани, И взорами на мир ужасно засверкал — И пред страшилищем весь мир затрепетал. Сказав: нет промысла! гигантскою стопою Шагнул с престола он и следом за звездою Помчался по земле во блеске и громах; И промысл, утаясь, послал к нему свой Страх; Он тенью грозною везде летел с ним рядом; И, раздробляющий полки и грады взглядом, Огромною рукой ту бездну покрывал, К которой гордого путем успеха мчал. Непобедимости мечтою ослепленный, Он мыслил: «Мой престол престолом будь вселенны! Порфиры всех царей земных я раздеру И все их скипетры в одной руке сберу; Народов бедствия — ступени мне ко счастью; Всё, всё в развалины! на них воссяду с властью, И буду царствовать, и мне соцарствуй, Страх; Исчезни всё опять, когда я буду прах, Что из развалин брань и власть соорудила — Бессмертною моя останется могила». И, к человечеству презреньем ополчен, На первый свой народ он двинул рабства плен, Чтобы смелей сковать чужим народам длани, — И стала Галлия сокровищницей брани; Там все, и сам Христов алтарь, взывало: брань! Всё, раболепствуя мечтам тирана, дань К его ужасному престолу приносило: Оратай, на бразды склоняя взор унылый, Грабителям свой плуг последний отдавал; Убогий рубище им в жертву раздирал; И мздой свою постель страданье выкупало; И беспощадною косою подсекало Самовластительство прекрасный цвет людей: Чудовище, склонясь на колыбель детей, Считало годы их кровавыми перстами; Сыны в дому отцев минутными гостями Являлись, чтобы там оставить скорби след — И юность их была как на могиле цвет. Все поколение, для жатвы бранной зрея И созидать себе грядущего не смея, Невольно подвигов пленилося мечтой И бросилось на брань с отважной слепотой… И вслед ему всяк час за ратью рать летела; Стенящая земля в пожарах пламенела, И, хитростью подрыт, изменой потрясен, Добитый громами, за троном падал трон. По ним свободы враг отважною стопою За всемогуществом шагал от боя к бою; От рейнских твердынь до Немана валов, От Сциллы древния до Бельта берегов* Одна ужасная простерлася могила; Все смолкло… мрачная, с кровавым взором, Сила На груде падших царств воссела, страж царей; Пред сим страшилищем и доблесть прежних дней, И к просвещенью жар, и помышленья славы, И непорочные семей смиренных нравы — Погибло все, окрест один лишь стук оков Смущал угрюмое молчание гробов, Да ратей изредка шумели переходы, Спешащих истребить еще приют свободы, Унылость на сердца народов налегла — Лишь Вера в тишине звезды своей ждала, С святым терпением тяжелый крест лобзала И взоры на восток с надеждой обращала… И грозно возблистал спасенья страшный год!* За сей могилою народов цвел народ — О царь наш, твой народ, — могущий и смиренный, Не крепостью твердынь громовых огражденный, Но верностью к царю и в славе тишиной. Как юноша-атлет, всегда готовый в бой, Смотрел на брани он с беспечностию силы… Так, юные поджав, но опытные крылы, На поднебесную глядит с гнезда орел… И злобой на него губитель закипел. В несметну рать столпя рабов ожесточенных И на полях, стопой врага не оскверненных, Уж в мыслях сгромоздив престол всемирный свой, Он кинулся на Русь свирепою войной… О провидение! твоя Россия встала, Твой ангел полетел, и брань твоя вспылала! Кто, кто изобразит бессмертный оный час, Когда, в молчании народном, царский глас Послышался как весть надежды и спасенья? О глас царя! о честь народа! пламень мщенья Ударил молнией по вздрогнувшим сердцам; Все бранью вспыхнуло, все кинулось к мечам, И грозно в бой пошла с Насилием Свобода! Тогда явилось все величие народа, Спасающего трон и святость алтарей, И тихий гроб отцев, и колыбель детей, И старцев седины, и младость дев цветущих, И славу прежних лет, и славу лет грядущих. Все в пепел перед ним! разлей пожары, месть! Стеною рать! что шаг, то бой! что бой, то честь! Пред ним развалины и пепельны пустыни; Кругом пустынь полки и грозные твердыни, Везде ревущие погибельной грозой, — И старец-вождь средь них с невидимой Судьбой!.. Холмы Бородина, дымитесь жертвой славы!.. Уже растерзанный, едва стопы кровавы Таща по гибельным отмстителей следам, Грядет, грядет слепец, Москва, к твоим стенам! О радость!.. он вступил!.. зажгись, костер свободы! Пылает!.. цепи в прах! воскресните, народы! Ваш стыд и плен Москва, обрушась, погребла, И в пепле мщения Свобода ожила, И при сверкании кремлевского пожара, С развалин вставшая, призрак ужасный, Кара Пошла по трепетным губителя полкам И, ужас пригвоздив к надменным знаменам, Над ними жалобно завыла: горе! горе! И Глад, при клике сем, с отчаяньем во взоре, Свирепый, бросился на ратных и вождей… Тогда помчались вспять; и грудами костей И брошенными в прах потухшими громами* Означили свой след пред русскими полками; И Неман льдистый мост для бегства их сковал… Сколь нам величествен ты, царь, тогда предстал, Сжимающий вождю, в виду полков, десницу, И старца на свою ведущий колесницу, Чтоб вкупе с ним лететь с отмщеньем вслед врагам. О незабвенный час! За Неман знаменам Уж отверзаешь путь властительной рукою… Когда же двинулись дружины пред тобою, Когда раздался стук помчавшихся громад И грозно брег покрыл коней и ратных ряд, Приосеняемых парящими орлами… Сие величие окинувши очами, Что ощутил, наш царь, тогда в душе своей? Перед тобою мир под бременем цепей Лежал, растерзанный, еще взывать не смея; И Человечество, из-под стопы злодея К тебе подъемля взор, молило им: гряди! И, судия царей, потомство впереди Вещало, сквозь века явив свой лик священный: «Дерзай! и нареку тебя: Благословенный». И в грозный между тем полки слиянии строй, На все готовые, с покорной тишиной На твой смотрели взор и ждали мановенья. А ты?.. Ты от небес молил благословенья… И ангел их, гремя, на щит твой низлетел, И гибелью врагам твой щит запламенел, И руку ты простер… и двинулися рати. Как к возвестителю небесной благодати, Во сретенье тебе народы потекли, И вайями твой путь смиренный облекли. Приветственной толпой подвиглись веси, грады; К тебе желания, к тебе сердца и взгляды; Тебе несет дары от нивы селянин; Зря бодрого тебя впреди твоих дружин, К мечу от костыля безногий воин рвется, Младая старику во грудь надежда льется: «Свободен, мнит, сойду в свободный гроб отцов!» И смотрит, не страшась, на зреющих сынов. И ты средь плесков сих — не гордый победитель, Но воли промысла смиренный совершитель — Шел тихий, благостью великость украшал; Блеск утешительный окрест тебя сиял, И лик твой ясен был, как ясный лик надежды. И вождь наш смертию окованные вежды* Подъял с усилием, чтобы на славный путь, В который ты вступал уже не с ним, взглянуть И, угасая, дать царю благословенье. Сколь сладостно его с землею разлученье! Когда, в последний час, он рать тебе вручал И ослабевшею рукою прижимал К немеющей груди царя и друга руку — О! в сей великий час забыл он смерти муку; Пред ним был тайный свет грядущего открыт; Он весело приник сединами на щит, И смерть его крылом надежды осенила. И чуждый вождь — увы! — судьба его щадила,* Чтоб первой жертвой он на битве правды пал* — Наш царь, узнав тебя, на смерть он не роптал; Ты руку падшему, как брат, простер средь боя; И сердцу верному венчанного героя, Смягчившего слезой его с концом борьбу, Он смело завещал отечества судьбу… И лишь горе́ взлетел орел наш двоеглавый, Лишь крикнул голосом давно молчавшей славы, Как всколебалися тевтонов племена! К ним Герман с норда нес свободы знамена* — И всё помчалось в строй под знамена свободы; В одну слиялись грудь воскресшие народы, И всех царей рука, наш царь, в руке твоей На жизнь, на смерть, на брань, на честь грядущих дней. О славный Кульмский бой! о доблесть славянина!* Вотще на них рвались все рати исполина, Вотще за громом гром на строй их налетал — Все опрокинуто, и русский устоял. И строем роковым отмстителей дружины Уж приближаются к святилищу судьбины; Уж видят тот рубеж, ту цель, к которой вел* Их неиспытанный по темной бездне зол, В пылающей грозе носясь над их главою И тяжкой опыта их бременя рукою; Се место, где себя во правде он явит; Се то судилище, где миг один решит: Не быть иль быть царям; восстать иль пасть вселенной. И все в собрании… о час, векам священный!.. Народы всех племен, и всех племен цари, Под сению знамен святые алтари, Несметный ряд полков, вожди перед полками, И громы впереди с подъятыми крылами, И на холме, в броне, на грозный щит склонен, Союза мстителей младой Агамемнон, И тени всех веков внимательной толпою Над светозарною вождя царей главою… И в ожидании священном все молчит… И тихо мгла еще на небе том лежит, Отколь с грядущим днем изыдет вседержитель… И загорелся день… Бог грянул… пал губитель! Бегут — во прах и гром, и шлем, и меч, и щит, Впреди, в тылу, с боков и рядом Страх бежит И жадною рукой Погибель их хватает; И небо тихое торжественно сияет Над преклоненною отмстителей главой; Победная хвала летит из строя в строй, И Реин восплескал, послышав ликованья… О старец вод! о ты, с минуты мирозданья Не зревший на брегу еще лица славян, — Ликуй и отражай в волнах славянский стан! И погрузился крест при громах в древни воды; И Реин, обновлен, потек в брегах свободы, И заиграл на них веселья звонкий рог; И быстро ворвались полки в тот страшный лог, Где, кроясь, хищник царств ковал им цепи плена. Вотще, вотще воздвиг он черные знамена — Лишь весть погибели он с ними водрузил; Гром русский берега Секваны* огласил — И над Парижем стал орел Москвы и мщенья!.. Тогда, внезапного исполнен изумленья, Узрел величие невиданное свет: О Русская земля! спасителем грядет Твой царь к низринувшим царей твоих столицу; Он распростер на них пощады багряницу; И мирно, славу скрыв, без блеска, без громов, По стогнам радостным ряды его полков Идут — и тишина вослед им прилетает… Хвала! хвала, наш царь! стыдливо отклоняет Рука твоя побед торжественный венец! Ты предстоишь благий семьи врагов отец И первый их с землей и с небом примиритель. О незабвенный день! смотрите — победитель,* С обезоруженным от ужаса челом, Коленопреклонен, на страшном месте том, Где царский мученик под острием секиры, В виду разорванной отцев своих порфиры, Молил всевышнего за бедный свой народ, Где на дымящийся убийством эшафот Злодейство бледную Свободу возводило И бога поразить своей хулою мнило, — На страшном месте том смиренный вождь царей Пред миротворною святыней алтарей Велит своим полкам склонить знамена мщенья И жертву небесам приносит очищенья. Простерлись все во прах; все вкупе слезы льют; И се!.. подъемлется спасения сосуд… И звучно грянуло: воскреснул искупитель! И побежденному лобзанье победитель, Как брат по божеству, в виду небес дает… Свершилось!.. освящен испытанный народ, И гордо по зыбям потек от Альбиона* Спасительный корабль, несущий кровь Бурбона;* Питомец бедствия на трон отцев грядет, И старцу братскую десницу подает Победоносный друг в залог любви и мира, И Людовикова наброшена порфира На преступления минувших страшных лет!.. Свершилось… русский царь! отечество и свет Уже рекли свой суд делам неизреченным, И свой дадут ответ потомки современным!.. Богатый чувством благ, содеянных тобой, И с неприступною для почестей душой, Сияние сокрыв, ты в путь летишь желанный — Отчизна сына ждет! об ней средь бури бранной, Об ней среди торжеств и плесков ты скорбел, И ты, невидимый, чрез земли полетел, Где во спасение твои промчались громы. Уж всюду запевал свободы глас знакомый: На оживающих под плугами полях, На виноградником украшенных холмах, На градских торжищах, кипящих от народа, На самом прахе сел… везде, везде свобода, Везде обилие, надежда и покой… И все сие, наш царь, дано земле тобой. Но что ж ты ощутил, когда твой взор веселый Завидел вдалеке отечески пределы И ветер, веющий из-под родных небес, Ко слуху твоему глас родины принес? Что ощутил, когда святого Петрограда Вдали перед тобой возникнула громада? Когда пред матерью колено преклонил; Когда, свершивший все, ко храму приступил, Где освященный меч приял на совершенье, Где, истребителя начавший истребленье, Предтеча в славе твой, герой спасенья спит?..* Россия, он грядет; уже алтарь горит; Уже его принять отверзлись двери храма, Уж благодарное куренье фимиама С сердцами за него взлетело к небесам! И се!.. приникнувший к престола ступеням Во прах пред божеством свою бросает славу!.. О вечный! осени смиренного державу; Его душа чиста: в ней благость лишь одна, Лишь пламенем к добру она воспалена… Отважною вступить дерзаю, царь, мечтою В чертог священный твой, где ты один с собою, Один, в тот мирный час, когда лежит покой Над скромных жребием беспечною главой, Когда лишь бодрствуют цари и провиденье. О царь! в сей важный час — когда Нева в теченье Объемлет пред тобой тот усыпленный храм*, Где свой бессмертный след, свой прах оставил нам Твой праотец, наш Петр, царей земных учитель, — Я зрю тебя, племен несметных повелитель, Сей окруженного всемирной тишиной, Над полвселенною парящего душой, Где все твое, где ты над всех судьбою властен, Где ты один всех благ, один всех бед причастен, Уполномоченный от неба судия — О, сколь божественна в сей час душа твоя! Сей полный взор любви, сей взор воспламененный — За нас он возведен к правителю вселенной; За нас ты предстоишь как жертва перед ним; Отечество, внимай: «Творец, все блага им! Не за величие, не за венец ужасный — За власть благотворить, удел царей прекрасный, Склоняю, царь земли, колена пред тобой, Бесстрашный под твоей незримою рукой, Твоих намерений над ними совершитель!.. Покойся, мой народ, не дремлет твой хранитель; Так, мой народ! Творец, он весь в душе моей, На удивление народов и царей, Его могуществом и счастием прославлю, И трон свой алтарем любви ему поставлю; Как небо, над моей простертое главой, Где звезд бесчисленных ненарушимый строй, Так стройно будь мое владычество земное. Правленье божества — зерцало мне святое: Все здесь для блага будь, как все для блага там! А ты, дарующий и трон и власть царям, Ты, на совете их седящий благодатью, Ознаменуй твоей дела мои печатью: Да имя чистое в наследие векам С примером благости и славы передам, Отец моей семьи и друг твоей вселенны!..» Вонми ж и ты своей семье, Благословенный! Оставь на время твой великолепный трон — Хвалой неверною трон царский окружен, — Сокрой свой царский блеск, втеснись без украшенья, Один, в толпу, и там внимай благословенья. В чертоге, в хижине, везде один язык: На праздниках семей украшенный твой лик — Ликующих родных родной благотворитель — Стоит на пиршеском столе веселья зритель, И чаша первая и первый гимн тебе; Цветущий юноша благодарит судьбе, Что в твой прекрасный век он к жизни приступает, И славой для него грядущее пылает; Старик свой взор на гроб боится устремить И смерть поспешную он молит погодить, Чтоб жизни лучший цвет расцвел перед могилой; И воин, в тишине, своею гордый силой, Пенатам посвятив изрубленный свой щит, Друзьям о битвах тех с весельем говорит, В которых зрел тебя, всегда в кипящей сече, Всегда под свистом стрел, везде побед предтечей; На лиру с гордостью подъемлет взор певец… О дивный век, когда певец царя — не льстец, Когда хвала — восторг, глас лиры — глас народа, Когда все сладкое для сердца: честь, свобода, Великость, слава, мир, отечество, алтарь — Все, все слилось в одно святое слово: царь. И кто не закипит восторгом песнопенья, Когда и Нищета под кровлею забвенья Последний бедный лепт за лик твой отдает, И он, как друга тень, отрадный свет лиет Немым присутствием в обители страданья! Пусть облечет во власть святой обряд венчанья, Пусть верности обет, отечество и честь Велят нам за царя на жертву жизнь принесть — От подданных царю коленопреклоненье; Но дань свободная, дань сердца — уваженье, Не власти, не венцу, но человеку дань. О царь, не скипетром блистающая длань, Не прахом праотцев дарованная сила Тебе любовь твоих народов покорила, Но трона красота — великая душа. Бессмертные дела смиренно соверша, Воззри на твой народ, простертый пред тобою, Благослови его державною рукою; Тобою предводим, со славой перешед Указанный творцом путь опыта и бед, Преобразованный, исполнен жизни новой, По манию царя на все, на все готовый — Доверенность, любовь и благодарность он С надеждой перед твой приносит царский трон. Предстатель за царей народ у провиденья. О! наши к небесам дойдут благословенья: Поверь народу, царь, им будешь счастлив ты. Поставивший тебя в сем блеске красоты Перед ужасною погибели пучиной, Победоносного над грозною судьбиной — Ужель на краткий миг он нам тебя явил? О нет! он наших зол печатью утвердил Завет: хранить в тебе все блага, нам священны — И не обманет нас от века неизменный. Прими ж, в виду небес, свободный наш обет: За благость царскую, краснейшую побед, За то величие, в каком явил ты миру Столь древле славную отцев твоих порфиру, За веру в страшный час к народу твоему, За имя, данное на все века ему, — Здесь, окружая твой престол, Благословенный, Подъемлем руку все к руке твоей священной; Как пред ужасною святыней алтаря Обет наш перед ней: всё в жертву за царя. Теон и Эсхин*
Эсхин возвращался к пенатам своим, К брегам благовонным Алфея. Он долго по свету за счастьем бродил — Но счастье, как тень, убегало. И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот — Лишь сердце они изнурили; Цвет жизни был сорван; увяла душа; В ней скука сменила надежду. Уж взорам его тихоструйный Алфей В цветущих брегах открывался; Пред ним оживились минувшие дни, Давно улетевшая младость… Все те ж берега, и поля, и холмы, И то же прекрасное небо; Но где ж озарявшая некогда их Волшебным сияньем Надежда? Жилища Теонова ищет Эсхин. Теон, при домашних пенатах, В желаниях скромный, без пышных надежд, Остался на бреге Алфея. Близ места, где в море втекает Алфей, Под сенью олив и платанов, Смиренную хижину видит Эсхин — То было жилище Теона. С безоблачных солнце сходило небес, И тихое море горело; На хижину сыпался розовый блеск, И мирты окрестны алели. Из белого мрамора гроб невдали, Обсаженный миртами, зрелся; Душистые розы и гибкий ясмин Ветвями над ним соплетались. На праге сидел в размышленье Теон, Смотря на багряное море, — Вдруг видит Эсхина и вмиг узнает Сопутника юныя жизни. «Да благостно взглянет хранитель Зевес На мирный возврат твой к пенатам!» — С блистающим радостью взором Теон Сказал, обнимая Эсхина. И взгляд на него любопытный вперил — Лицо его скорбно и мрачно. На друга внимательно смотрит Эсхин — Взор друга прискорбен, но ясен. «Когда я с тобой разлучался, Теон, Надежда сулила мне счастье; Но опыт иное мне в жизни явил: Надежда — лукавый предатель. Скажи, о Теон, твой задумчивый взгляд Не ту же ль судьбу возвещает? Ужель и тебя посетила печаль При мирных домашних пенатах?» Теон указал, воздыхая, на гроб… «Эсхин, вот безмолвный свидетель, Что боги для счастья послали нам жизнь — Но с нею печаль неразлучна. О! нет, не ропщу на Зевесов закон: И жизнь и вселенна прекрасны, Не в радостях быстрых, не в ложных мечтах Я видел земное блаженство. Что может разрушить в минуту судьба, Эсхин, то на свете не наше; Но сердца нетленные блага: любовь И сладость возвышенных мыслей — Вот счастье; о друг мой, оно не мечта. Эсхин, я любил и был счастлив; Любовью моя освятилась душа, И жизнь в красоте мне предстала. При блеске возвышенных мыслей я зрел Яснее великость творенья; Я верил, что путь мой лежит по земле К прекрасной, возвышенной цели. Увы! я любил… и ее уже нет! Но счастье, вдвоем столь живое, Навеки ль исчезло? И прежние дни Вотще ли столь были прелестны? О! нет: никогда не погибнет их след; Для сердца прошедшее вечно. Страданье в разлуке есть та же любовь; Над сердцем утрата бессильна. И скорбь о погибшем не есть ли, Эсхин, Обет неизменной надежды: Что где-то в знакомой, но тайной стране Погибшее нам возвратится? Кто раз полюбил, тот на свете, мой друг, Уже одиноким не будет… Ax! свет, где она предо мною цвела, — Он тот же: все ею он полон. По той же дороге стремлюся один И к той же возвышенной цели, К которой так бодро стремился вдвоем — Сих уз не разрушит могила. Сей мыслью высокой украшена жизнь; Я взором смотрю благодарным На землю, где столько рассыпано благ, На полное славы творенье. Спокойно смотрю я с земли рубежа На сторону лучшия жизни; Сей сладкой надеждою мир озарен, Как небо сияньем Авроры. С сей сладкой надеждой я выше судьбы, И жизнь мне земная священна; При мысли великой, что я человек, Всегда возвышаюсь душою. А этот безмолвный, таинственный гроб… О друг мой, он верный свидетель, Что лучшее в жизни еще впереди, Что верно желанное будет; Сей гроб затворенная к счастию дверь; Отворится… жду и надеюсь! За ним ожидает сопутник меня, На миг мне явившийся в жизни. О друг мой, искав изменяющих благ, Искав наслаждений минутных, Ты верные блага утратил свои — Ты жизнь презирать научился. С сим гибельным чувством ужасен и свет; Дай руку: близ верного друга С природой и жизнью опять примирись; О! верь мне, прекрасна вселенна. Все небо нам дало, мой друг, с бытием: Все в жизни к великому средство; И горесть и радость — все к цели одной: Хвала жизнедавцу Зевесу!» В альбом барону П.И. Черкасову*
Мой опытный старик Теон Сказал: «Прекрасен свет!», стоя́ с душой унылой Перед безмолвною могилой; Узнав несчастие, все верил жизни он! А ты, мой милый друг, лишь к жизни приступаешь И свет сей по одним лишь обещаньям знаешь Надежды молодой! Ах, верь им! С ясною твоею, друг, душой Что б ни случилось здесь, все будет путь твой ясен! Кто друг прекрасному, тому и свет прекрасен; Я за тебя порукою тебе! Ты добр — и так дана быть счастливым свобода! Оставь проказничать судьбе; Тебя не выдаст ей заступница природа! Долбинские стихотворения (1814–1815)*
Добрый совет в альбом В.А. А<збукину>*
Любовь, Надежда и Терпенье: На жизнь порядочный запас. Вперед без страха; в добрый час! За все порука провиденье. Блажен, кому Любовь вослед; Она веселье в жизнь вливает И счастья радугу являет На самой грозной туче бед. Пока заря не воссияла — Бездушен, хладен, тих Мемнон; Заря взошла — и дышит он! И радость в мраморе взыграла! Таков Любви волшебный свет, Великих чувств животворитель, К делам возвышенным стремитель! Любви нет в сердце — жизни нет! Надежда с чашею отрады Нам добрый спутник — верь, но знай, Что не земля, а небо рай; Верней быть добрым без награды! Когда ж Надежда улетит — Взгляни на тихое Терпенье; Оно утехи обольщенье Прямою силой заменит. Лишь бы, сокровище святое, Добро́та сохранилась нам; Достоин будь — а небесам Оставь на волю остальное! Бесподобная записка в трем сестрицам в Москву*
Скажите, милые сестрицы, Доехали ль, здоровы ль вы? И обгорелыя столицы Сочли ли дымные главы? По Туле много ли гуляли? Все те же ль там — завод, ряды, И все ли там пересчитали Вы наших прежних лет следы? Покрытая пожарным прахом, Москва, разбросанный скелет, Вам душу охладила ль страхом? А в Туле прах минувших лет Не возвратил ли вспоминанья О том, что было в оны дни, Когда нам юность лишь одни Пленительные обещанья Давала на далекий путь, Призвав неопытность в поруку?.. Тогда, подав надежде руку, Не мнили мы, чтоб обмануть Могла сопутница крылата! Но время опыт привело! И многих, многих благ утрата Велит сквозь темное стекло Смотреть на счастие земное, Чтобы сияние живое Его пленительных лучей Нам вовсе глаз не заслепило!.. Друзья, что верно в жизни сей? Что просто, но что сердцу мило, Собрав поближе в малый круг (Чтоб взор наш мог окинуть вдруг), Мечты уступим лишь начавшим Идти дорогою земной И жребия не испытавшим! Для них надежды сон златой! А нам будь в пользу пробужденье! И мы, не мысля больше вдаль, Терпеньем усладим печаль, Веселью верой в провиденье Неизменяемость дадим! Сей день покоем озлатим; Красою мыслей и желаний И прелестью полезных дел, Чтоб на неведомый предел Сокровище воспоминаний (Прекрасной жизни зрелый плод) Нам вынесть из жилища праха И зреть открытый нам без страха Страны обетованной вход. Что такое закон?*
Закон — на улице натянутый канат, Чтоб останавливать прохожих средь дороги, Иль их сворачивать назад, Или им путать ноги. Но что ж? Напрасный труд! Никто назад нейдет! Никто и подождать не хочет! Кто ростом мал — тот вниз проскочит, А кто велик — перешагнет! Эпитафии*
Хромому
Дамон покинул свет: На гроб ему два слова: Был хром и ковылял сто лет! Довольно для хромова. Пьянице
Под камнем сим Бибрис лежит; Он на земле в таком раздоре был с водою, Что нам и из земли кричит: Не плачьте надо мною! Завоевателям
Где всемогущие владыки, Опустошители земли? Их повелительные лики Смирились в гробовой пыли! И мир надменных забывает, И время с их гробов стирает Последний титул их и след, Слова ничтожные: их нет! Моту
Здесь Лакомкин лежит — он вечно жил по моде! Зато и вечно должен был! А заплатил Один лишь долг — природе!.. Грамотею
Здесь Буквин-грамотей. Но что ж об нем сказать? Был сердцем добр; имел смиренные желанья И чести правила старался наблюдать, Как правила правописанья! Толстому эгоисту
Здесь Никодимову похоронили тушу! К себе он милостив, а к ближнему был строг; Зато, когда отдать он вздумал богу душу, Его души не принял бог! К кн. Вяземскому и В.Л. Пушкину*
(послание)
Друзья, тот стихотворец — горе, В ком без похвал восторга нет. Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет, Не то же ли, что выпить море? Презренью бросим тот венец, Который всем дается светом; Иная слава нам предметом, Иной награды ждет певец. Почто на Фебов дар священный Так безрассудно клеветать? Могу ль поверить, чтоб страдать Певец, от Музы вдохновенный, Был должен боле, чем глупец, Земли бесчувственный жилец, С глухой и вялою душою, Чем добровольной слепотою Убивший все, чем красен свет, Завистник гения и славы? Нет! жалобы твои неправы, Друг Пушкин; сча́стлив, кто поэт; Его блаженство прямо с неба; Он им не делится с толпой: Его судьи лишь чада Феба; Ему ли с пламенной душой Плоды святого вдохновенья К ногам холодных повергать И на коленах ожидать От недостойных одобренья? Один, среди песков, Мемнон, Седя с возвышенной главою, Молчит — лишь гордою стопою Касается ко праху он; Но лишь денницы появленье Вдали восток воспламенит — В восторге мрамор песнь гласит. Таков поэт, друзья; презренье В пыли таящимся душам! Оставим их попрать стопам, А взоры устремим к востоку. Смотрите: не подвластный року И находя в себе самом Покой, и честь, и наслажденья, Муж праведный прямым путем Идет — и терпит ли гоненья, Избавлен ли от них судьбой — Он сходен там и тут с собой; Он благ без примеси не просит — Нет! в лучший мир он переносит Надежды лучшие свои. Так и поэт, друзья мои; Поэзия есть добродетель; Наш гений лучший нам свидетель, Здесь славы чистой не найдем — На что ж искать? Перенесем Свои надежды в мир потомства… Увы! «Димитрия» творец* Не отличил простых сердец От хитрых, полных вероломства. Зачем он свой сплетать венец Давал завистникам с друзьями? Пусть Дружба нежными перстами Из лавров сей венец свила — В них Зависть терния вплела; И торжествует: растерзали Их иглы славное чело — Простым сердцам смертельно зло: Певец угаснул от печали. Ах! если б мог достигнуть глас Участия и удивленья К душе, не снесшей оскорбленья, И усладить ее на час! Чувствительность его сразила*; Чувствительность, которой сила Моины* душу создала, Певцу погибелью была. Потомство грозное, отмщенья!.. И нам, друзья, из отдаленья Рассудок опытный велит Смотреть на сцену, где гремит Хвала — гул шумный и невнятный; Подале от толпы судей! Пока мы не смешались с ней, Свобода друг нам благодатный; Мы независимо, в тиши Уютного уединенья, Богаты ясностью души, Поем для муз, для наслажденья, Для сердца верного друзей; Для нас все обольщенья славы! Рука завистников-судей Душеубийственной отравы В ее сосуд не подольет, И злобы крик к нам не дойдет. Страшись к той славе прикоснуться, Которою прельщает Свет — Обвитый розами скелет; Любуйся издали, поэт, Чтобы вблизи не ужаснуться. Внимай избранным судиям: Их приговор зерцало нам; Их одобренье нам награда, А порицание ограда От убивающия дар Надменной мысли совершенства. Хвала воспламеняет жар; Но нам не в ней искать блаженства — В труде… О благотворный труд, Души печальныя целитель И счастия животворитель! Что пред тобой ничтожный суд Толпы, в решениях пристрастной, И ветреной, и разногласной? И тот же Карамзин, друзья, Разимый злобой, несраженный И сладким лишь трудом блаженный, Для нас пример и судия. Спросите: для одной ли славы Он вопрошает у веков, Как были, как прошли державы, И чадам подвиги отцов На прахе древности являет? Нет! он о славе забывает В минуту славного труда; Он беззаботно ждет суда От современников правдивых, Не замечая и лица Завистников несправедливых. И им не разорвать венца, Который взяло дарованье; Их злоба — им одним страданье. Но пусть и очаруют свет — Собою счастливый поэт, Твори, будь тверд; их зданья ломки; А за тебя дадут ответ Необольстимые потомки. Послания к кн. Вяземскому и В.Л. Пушкину*
1Милостивый государь Василий Львович и ваше сиятельство князь Петр Андреевич!
Вот прямо одолжили, Друзья! вы и меня писать стихи взманили. Посланья ваши — в добрый час сказать, В худой же помолчать — Прекрасные; и вам их грации внушили. Но вы желаете херов, И я хоть тысячу начеркать их готов, Но только с тем, чтобы в зоилы И самозванцы-судии Меня не завели мои Перо, бумага и чернилы. Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист; Грамматика тебя угодником считает, И никогда твой вкус не ковыляет. Но, кажется, что ты подчас многоречист, Что стихотворный жар твой мог бы быть живее, А выражения короче и сильнее; Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас Предмет свой забываешь! Твое «посланье» в том живой пример для нас. В начале ты завистникам пеняешь: «Зоилы жить нам не дают! — Так пишешь ты. — При них немеет дарованье, От их гонения один певцу приют — Молчанье!» Потом ты говоришь: «И я любил писать; Против нелепости глупцов вооружался; Но гений мой и гнев напрасно истощался: Не мог безумцев я унять! Скорее бороды их оды вырастают, И бритву критики лишь только притупляют; Итак, пришлось молчать!» Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья Должно быть для певца? Гоненье ль зависти? Или иносказанья, Иль оды пачкунов без смысла, без конца?.. Но тут и все погрешности посланья; На нем лишь пятнышко одно, А не пятно. Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен! Конец прекрасен! Воображение мое он так кольнул, Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе, Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре Веселию кричать: ура! и протянул Уж руку, не найду ль волшебного бокала. Но, ах! моя рука поймала Лишь Друга юности,*и всяких лет! А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!.. Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт, Перед судилище явись с твоим «посланьем». Мой друг, твои стихи блистают дарованьем, Как дневный свет. Характер в слоге твой есть точность выраженья, Искусство — простоту с убранством соглашать, Что должно в двух словах, то в двух словах сказать И красками воображенья Простую мысль для чувства рисовать! К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю, Но уверяю, Что Фебова печать на всех твоих стихах! Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах, Ты Рифмина убить способен эпиграммой, Но и высокое тебе не высоко, Воображение с тобою не упрямо, И для тебя летать за ним легко По высотам и по лугам Парнаса. Пиши! тогда скажу точней, какой твой род; Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод, Которая живет не для веков, для часа, Тебе за «песенку» перелететь дала, А много, много за «посланье». Но кстати о посланье; О нем ведь, помнится, вначале речь была. Послание твое — малютка, но прекрасно, И все в нем коротко, да ясно. «У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!» — Прелестный стих и точно твой. «Язык их — брань; искусство — Пристрастьем заглушать священной правды чувство; А демон зависти — их мрачный Аполлон!» Вот сила с точностью и скромной простотою! Последний стих — огонь; над трепетной толпою Глупцов, как метеор, ужасно светит он! Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство Не к смыслу привело, а к рифме вероломство! Скажи, кто этому словцу отец и мать? Известно: девственная вера И буйственный глагол — ломать. Смотри же, ни в одних стихах твоих примера Такой ошибки нет. Вопрос: О ком ты говоришь в посланье? О глупых судиях, которых толкованье Лишь косо потому, что их рассудок кос. Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает, Где на доверенность прекрасныя души Предательством злодей коварный отвечает. Хоть тысячу зоил паскви́лей напиши, Не вероломным свет хулителя признает, Но злым завистником иль попросту глупцом. Позволь же заклеймить хером Твое мне вероломство. «Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец; Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец; Ты из моих стихов потомство В свои стихи отмежевал, А в утверждение из Фебова закона Еще и добрую статейку приискал! Не тронь! иль к самому престолу Аполлона Я с апелляцией пойду И вмиг с тобой процесс за рифму заведу!» Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство; Грабитель ты, не я; И ум — правдивый судия, Не на твое, а на мое потомство Ему быть рифмой дал приказ, А Феб уж подписал и именной указ. Поверь, я стою не укора, А похвалы. Вот доказательство: «Как волны от скалы, Оно несется вспять!» — такой стишок умора. А следующий стих, блистательный на взгляд: «Что век зоила — день! век гения — потомство!» Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд, Есть настоящее рассудка вероломство! Сначала обольстил и мой рассудок он; Но… с нами буди Аполлон! И словом, как глупец надменный, На высоту честей Фортуной вознесенный, Забыв свой низкий род, Дивит других глупцов богатством и чинами, Так точно этот стих-урод Дивит невежество парадными словами; Но мигом может вкус обманщика сразить, Сказав рассудку в подтвержденье: «Нельзя потомству веком быть!» Но станется и то, что и мое решенье Своим «быть по сему» Скрепить бог Пинда не решится; Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться: Люблю я этот стих наперекор уму. Еще одно пустое замечанье: «Укрывшихся веков» — нам укрываться страх Велит; а страха нет в веках. Итак, «укрывшихся» — в изгнанье; «Не ведает врагов» — не знает о врагах — Так точность строгая писать повелевает, И муза точности закон принять должна, Но лучше самого спроси Карамзина: Кого не ведает или о ком не знает, То самой точности точней он должен знать. Вот все, что о твоем посланье, Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать. Чур не пенять на доброе желанье; Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет; При этой критике есть и ответ: Прочти и сделай замечанье. А в заключение обоим вам совет: «Когда завистников свести с ума хотите И вытащить глупцов из тьмы на белый свет — Пишите!» 2 На этой почте все в стихах, А низкой прозою ни слова. Вот два посланья вам — обнова, Которую для муз скроил я второпях. Одно из них для вас, а не для света; В нем просто критика, и запросто одета, В простой, нестихотворный слог. Другим я отвечать хотел вам на «посланья», В надежде заслужить рукоплесканья От всех, кому знаком парнасский бог. Но вижу, что меня попутала поспешность; В моем послании великая погрешность; Слог правилен и чист, но в этом славы нет: При вас, друзья, писать нечистым слогом стыдно, Но связи в нем не видно И видно, что спешил поэт! Нет в мыслях полноты и нет соединенья, А кое-где есть повторенья. Но так и быть, «Бедой своей ума мы можем прикупить!» Так Дмитриев, пророк и вкуса и Парнаса, Сказал давно, И аксиомой быть для нас теперь должно: «Что в час сотворено, то не живет и часа. Лишь то, что писано с трудом, читать легко. Кто хочет вдруг замчаться далеко, Тот в хлопотах умчит и глупость за собою! Спеши не торопясь, а твердою стопою, И ни на шаг вперед, Покуда тем, что есть, не сделался довольным, Пока назад смотреть не смеешь с духом вольным, Иначе от задов переднее умрет Или напишутся одни иносказанья!»* Простите. Ваши же «посланья» Оставлю у себя, чтобы друзьям прочесть, У вас их список есть; К тому же, Вяземский велит жить осторожно: Он у меня свои стихи безбожно, На время выпросив, на вечность удержал; Прислать их обещал, Но все не присылает; Когда ж пришлет, Об этом знает тот, Кто будущее знает. Милостивые государи, имею честь пребыть вашим покорнейшим слугою.
В. Жуковский.
Смерть («То сказано глупцом и признано глупцами…»)*
То сказано глупцом и признано глупцами, Что будто смерть для нас творит ужасным свет! Пока на свете мы, она еще не с нами; Когда ж пришла она, то нас на свете нет! Максим*
Скажу вам сказку в добрый час! Друзья, извольте все собраться! Я рассмешу, наверно, вас — Как скоро станете смеяться. Жил-был Максим, он был неглуп; Прекрасен так, что заглядеться! Всегда он надевал тулуп — Когда в тулуп хотел одеться. Имел он очень скромный вид; Был вежлив, не любил гордиться; И лишь тогда бывал сердит — Когда случалось рассердиться. Максим за пятерых едал, И более всего окрошку; И рот уж, верно, раскрывал — Когда в него совал он ложку. Он был кухмистер, господа, Такой, каких на свете мало, — И без яиц уж никогда Его яишниц не бывало. Красавиц восхищал Максим Губами пухлыми своими; Они, бывало, все за ним — Когда гулял он перед ними. Максим жениться рассудил, Чтоб быть при случае рогатым; Но он до тех пор холост был — Пока не сделался женатым. Осьмое чудо был Максим В оригинале и портрете; Никто б не мог сравниться с ним — Когда б он был один на свете. Максим талантами блистал И просвещения дарами; И вечно прозой сочинял — Когда не сочинял стихами. Он жизнь свободную любил, В деревню часто удалялся; Когда же он в деревне жил — То в городе не попадался. Всегда учтивость сохранял, Был обхождения простова; Когда он в обществе молчал — Тогда не говорил ни слова. Он бегло по складам читал, Читая, шевелил губами; Когда же книгу в руки брал — То вечно брал ее руками. Однажды бодро поскакал Он на коне по карусели, И тут себя он показал — Всем тем, кто на него смотрели. Ни от кого не трепетал, А к трусости не знал и следу; И вечно тех он побеждал — Над кем одерживал победу. Он жив еще и проживет На свете, сколько сам рассудит; Когда ж, друзья, Максим умрет — Тогда он, верно, жив не будет. К князю Вяземскому*
Нам славит древность Амфиона: От струн его могущих звона Воздвигся город сам собой… Правдоподобно, хоть и чудно. Что древнему поэту трудно? А нынче?.. Нынче век иной. И в наши бедственные леты Не только лирами поэты Не строят новых городов, Но сами часто без домов, Богатым платят песнопеньем За скудный угол чердака И греются воображеньем В виду пустого камелька. О Амфион! благоговею! Но, признаюсь, не сожалею, Что дар твой: говорить стенам, В наследство не достался нам. Славнее говорить сердцам И пробуждать в них чувства пламень, Чем оживлять бездушный камень И зданья лирой громоздить. С тобой хочу я говорить, Мой друг и брат по Аполлону! Склонись к знакомой лиры звону; Один в нас пламенеет жар; Но мой удел на свете — струны, А твой: и сладких песней дар И пышные дары фортуны. Послушай повести моей (Здесь истина без украшенья): Был пастырь, образец смиренья; От самых юношеских дней Святого алтаря служитель, Он чистой жизнью оправдал Все то, чем верных умилял В христовом храме как учитель; Прихо́жан бедных тесный мир Был подвигов его свидетель; Невидимую добродетель Его лишь тот, кто наг, иль сир, Иль обречен был униженью, Вдруг узнавал по облегченью Тяжелыя судьбы своей. Ему науки были чужды — И нет в излишнем знанье нужды — Он редкую между людей В простой душе носил науку: Страдальцу гибнущему руку В благое время подавать. Не знал он гордого искусства Умы витийством поражать И приводить в волненье чувства; Но, друг, спроси у сироты: Когда в одежде нищеты, Потупя взоры торопливо, Она стояла перед ним С безмолвным бедствием своим, Умел ли он красноречиво В ней сердце к жизни оживлять И мир сей страшный украшать Надеждою на провиденье? Спроси, умел ли в страшный час, Когда лишь смерти слышен глас, Лишь смерти слышно приближенье, Он с робкой говорить душой И, скрыв пред нею мир земной, Являть пред нею мир небесный? Как часто в угол неизвестный, Где нищий с гладною семьей От света и стыда скрывался, Он неожиданный являлся С святым даяньем богачей, Растроганных его мольбою!.. Мой милый друг, его уж нет; Судьба незапною рукою Его в другой умчала свет, Не дав свершить здесь полдороги; Вдовы ж наследство: одр убогий, На коем жизнь окончил он, Да пепел хижины сгорелой, Да плач семьи осиротелой… Скажи, вотще ль их жалкий стон? О нет! Он, землю покидая, За чад своих не трепетал, Верней он в час последний знал, Что их найдет рука святая Неизменяющего нам; Он добрым завещал сердцам Сирот оставленных спасенье. Сирот в семействе бога нет! Исполним доброго завет И оправдаем провиденье! К Вяземскому*
Ответ на его послание к друзьям
Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и поэт! Проблему, что в тебе ни крошки дара нет, Ты вздумал доказать посланьем, В котором, на беду, стих каждый заклеймен Высоким дарованьем! Притворство в сторону! знай, друг, что осужден Ты своенравными богами На свете жить и умереть с стихами, Так точно, как орел над тучами летать, Как благородный конь кипеть пред знаменами, Как роза на лугу весной благоухать! Сноси ж без ропота богов определенье! Не мысли почитать успех за обольщенье И содрогаться от похвал! Хвала друзей — поэту вдохновенье! Хвала невежд — бряцающий кимвал! Страшися, мой певец, не смелости, но лени! Под маской робости не скроешь ты свой дар; А тлеющий в твоей груди священный жар Сильнее, чем друзей и похвалы и пени!* Пиши, когда писать внушает Аполлон! К святилищу, где скрыт его незримый трон, Известно нам, ведут бесчисленны дороги; Прямая же одна! И только тех очам она, мой друг, видна, Которых колыбель парнасским лавром боги Благоволили в час рожденья осенить! На славном сем пути певца встречает Гений; И, весел посреди божественных явлений, Он с беззаботностью младенческой идет, Куда рукой неодолимой, Невидимый толпе, его лишь сердцу зримый, Крылатый проводник влечет! Блажен, когда, ступив на путь, он за собою Покинул гордости угрюмой суеты И славолюбия убийственны мечты! Тогда с свободною и ясною душою Наследие свое, великолепный свет, Он быстро на крылах могущих облетает И, вдохновенный, восклицает, Повсюду зря красу и благо: я поэт! Но горе, горе тем, на коих Эвмениды, За преступленья их отцов, Наслали Фурию стихов! Для них страшилищи и Феб и Аониды! И визг карающих свистков Во сне и наяву их робкий слух терзает! Их жребий — петь назло суровых к ним судей! Чем громозвучней смех, тем струны их звучней, И лира, наконец, к перстам их прирастает! До Леты гонит их свирепый Аполлон; Но и забвения река их не спасает! И на брегу ее, сквозь тяжкий смерти сон, Их тени борются с бесплотными свистками! Но, друг, не для тебя сей бедственный удел! Природой научен, ты верный путь обрел! Летай неробкими перстами По очарованным струнам И музы не страшись! В нерукотворный храм Стезей цветущею, но скрытою от света Она ведет поэта. Лишь бы любовью красоты И славой чистою душа в нас пламенела, Лишь бы, минутное отринув, с высоты Она к бессмертному летела — И муза счастия богиней будет нам! Пускай слепцы ползут по праху к похвалам, Венцов презренных ищут в прахе И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе, Чтобы прелестница-хвала, Как облако, из их объятий не ушла! Им вечно не узнать тех чистых наслаждений, Которые дает нам бескорыстный Гений, Природы властелин, Парящий посреди безбрежного пучин, Красы верховной созерцатель И в чудном мире сем чудесного создатель! Мой друг, святых добра законов толкователь, Поэт, на свете сем — всех добрых семьянин! И сладкою мечтой потомства оживленной… Но нет! потомство не мечта! Не мни, чтоб для меня в дали его священной Одних лишь почестей блистала суета! Пускай правдивый суд потомством раздается, Ему внимать наш прах во гробе не проснется, Не прикоснется он к бесчувственным костям! Потомство говорит, мой друг, одним гробам; Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны! Но в жизни мысль о нем нам спутник благодатный! Надежда сердцем жить в веках, Надежда сладкая — она не заблужденье; Пускай покроет лиру прах — В сем прахе не умолкнет пенье Душой бессмертной полных струн! Наш гений будет, вечно юн, Неутомимыми крылами Парить над дряхлыми племен и царств гробами; И будет пламень, в нас горевший, согревать Жар славы, благости и смелых помышлений В сердцах грядущих поколений; Сих уз ни Крон, ни смерть не властны разорвать! Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать Над нашею с землей сравнявшейся могилой — Что́ счастием для нас в минутной жизни было, То будет счастием для близких нам сердец И долго после нас; грядущих лет певец От лиры воспылает нашей; Внимая умиленно ей, Страдалец подойдет смелей К своей ужасной, горькой чаше И волю промысла, смирясь, благословит; Сын славы закипит, Ее послышав, бранью И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью… Давно в развалинах Сабинский уголок, И веки уж над ним толпою пролетели — Но струны Флакковы еще не онемели! И, мнится, не забыл их звука тот поток С одушевленными струями, Еще шумящий там, где дружными ветвями В кудрявые венцы сплелися древеса! Там под вечер, когда невидимо роса С роскошной свежестью на землю упадает И мирты спящие Селена осребряет, Дриад стыдливых хоровод Кружи́тся по цветам, и тень их пролетает По зыбкому зерцалу вод! Нередко в тихий час, как солнце на закате Лиет румяный блеск на море вдалеке И мирты темные дрожат при ветерке, На ярком отражаясь злате, — Вдруг разливается как будто тихий звон, И ветерок и струй журчанье утихает, Как бы незримый Аполлон Полетом легким пролетает — И путник, погружен в унылость, слышит глас: «О смертный! жизнь стрелою мчится! Лови, лови летящий час! Он, улетев, не возвратится». Любовная карусель, или Пятилетние меланхолические стручья сердечного любления*
(тульская баллада)
В трактире тульском тишина, И на столе уж свечки, Като* на канапе одна, А Азбукин* у печки! Авдотья*, Павлов Николай Тут с ними — нет лишь Анны. «О, друг души моей, давай Играть с тобой в Татьяны!» — Като сказала так дружку, И милый приступает, И просит скромно табачку, И жгут крутой свивает. Катошка милого комшит, А он комшит Катошку; Сердца их тают — стол накрыт, И подают окрошку. Садятся рядом и едят Весьма, весьма прилежно. За каждой ложкой поглядят В глаза друг другу нежно. Едва возлюбленный чихнет — Катошка тотчас: здравствуй; А он ей головой кивнет И нежно: благодарствуй! Близ них Плезирка-пес кружит И моська ростом с лось! Плезирка! — милый говорит; Катоша кличет: — мось! И милому дает кольцо… Но вдруг стучит карета — И на трактирное крыльцо Идет сестра Анета*! Заметьте: Павлов Николай Давно уж провалился, Анета входит невзначай — И милый подавился! «О милый! милый! что с тобой?» — Катоша закричала. «Так, ничего, дружочек мой, Мне в горло кость попала!» Но то лишь выдумка — злодей! Он струсил от Анеты! Кольцо в глаза мелькнуло ей И прочие конжеты! И говорит: «Что за модель? Извольте признаваться!» Като в ответ: «Ложись в постель», — И стала раздеваться… Надела спальный свой чепец И ватошник свой алый И скомкалася наконец Совсем под одеяло! Оттуда выставя носок, Сказала: «Я пылаю!» Анета ей в ответ: «Дружок, Я вас благословляю! Что счастье вам, то счастье мне!» Като не улежала И бросилась на шею к ней, — Авдотья заплясала. А пламенный штабс-капитан: Лежал уже раздетый! Авдотья в дверь, как в барабан, Стучит и кличет: «Где ты?» А он в ответ ей: «Виноват!» «Скорей!» — кричит Анета. А он надел, как на парад, Мундир, два эполета, Кресты и шпагу нацепил — Забыл лишь панталоны… И важно двери растворил И стал творить поклоны… Какой же кончу я чертой? Безделкой: многи лета! Тебе, Василий! вам, Като, Авдотья и Анета! Веселье стало веселей; Печальное забыто; И дружба сделалась дружней; И сердце всё открыто! Кто наш — для счастья тот живи, И в землю провиденью! Ура, надежде и любви И киселя терпенью! Плач о Пиндаре*
(быль)
Однажды наш поэт Пестов*, Неутомимый ткач стихов И Аполлонов жрец упрямый, С какою-то ученой дамой* Сидел, о рифмах рассуждал, Свои творенья величал, — Лишь древних сравнивал с собою И вздор свой клюквенной водою, Кобенясь в креслах, запивал. Коснулось до Пиндара слово! Друзья! хотя совсем не ново, Что славный был Пиндар поэт И что он умер в тридцать лет, Но им Пиндара жалко стало! Пиндар великий! Грек! Певец! Пиндар, высоких од творец! Пиндар, каких и не бывало, Который мог бы мало-мало Еще не том, не три, не пять, А десять то́мов написать, — Зачем так рано он скончался? Зачем еще он не остался Пожить, попеть и побренчать? С печали дама зарыдала, С печали зарыдал поэт — За что, за что судьба сослала Пиндара к Стиксу в тридцать лет! Лакей с метлою тут случился, В слезах их видя, прослезился; И в детской нянька стала выть; Заплакал с нянькою ребенок; Заплакал повар, поваренок; Буфетчик, бросив чашки мыть, Заголосил при самоваре; В конюшне конюх зарыдал, — И словом, целый дом стенал О песнопевце, о Пиндаре. Да, признаюся вам, друзья, Едва и сам не плачу я. Что ж вышло? Все так громко выли, Что все соседство взгомозили! Один сосед к ним второпях Бежит и во́пит: «Что случилось? О чем вы все в таких слезах?» Пред ним все горе объяснилось В немногих жалобных словах. «Да что за человек чудесный? Откуда родом ваш Пиндар? Каких он лет был? молод? стар? И что о нем еще известно? Какого чину? где служил? Женат был? вдов? хотел жениться? Чем умер? кто его лечил? Имел ли время причаститься? Иль вдруг свалил его удар? И словом — кто таков Пиндар?» Когда ж узнал он из ответа, Что все несчастья от поэта, Который между греков жил, Который в славны древни годы Певал на ска́чки греков оды, Язычник, не католик был; Что одами его пленялся, Не понимая их, весь свет, Что более трех тысяч лет, Как он во младости скончался, — Поджав бока свои, сосед Смеяться начал, да смеяться Так, что от смеха надорваться! И смотрим, за соседом вслед Все — кучер, повар, поваренок, Буфетчик, нянька и ребенок, Лакей с метлой, и сам поэт, И дама — взапуски смеяться! И хоть я рад бы удержаться, Но признаюся вам, друзья, Смеюсь за ними вслед и я! К Воейкову («О Воейков! Видно, нам…»)*
О Воейков! Видно, нам Помышлять об исправленье! Если должно верить снам, Скоро Пиндо-преставленье, Скоро должно наступить! Скоро, предлетящим громом, Аполлон придет судить По стихам, а не по томам! Нам известно с древних лет, Сны, чудовищей явленья Грозно-пламенных комет Предвещали измененья В муравейнике земном! И всегда бывали правы Сны в пророчестве своем. В мире Феба те ж уставы! Тьма страшилищ меж стихов, Тьма чудес… дрожу от страху! Зрел обверткой пирогов* Я недавно Андромаху. Зрел, как некий Асмодей Мазал, вид приняв лакея, Грозной кистию своей На заклейку окон Грея.* Зрел недавно, как Пиндар,* В воду огнь свой обративши,* Затушил в Москве пожар,* Всю дожечь ее грозивший.* Зрел, как Сафу бил голик,* Как Расин кряхтел под тестом, Зрел окутанный парик И Электрой и Орестом*. Зрел в ночи, как в высоте Кто-то, грозный и унылый, Избоченясь, на коте Ехал рысью; в шуйце вилы, А в деснице грозный Ик; По-славянски кот мяукал, А внимающий старик* В такт с усмешкой Иком тукал. Сей скакун по небесам Прокатился метеором; Вдруг отверзтый вижу храм, И к нему идут собором Феб и музы… Что ж? О страх! Феб — в ужасных рукавицах, В русской шапке и котах; Кички на его сестрицах! Старика ввели во храм, При печальных Смехов ликах В стихарях амуры там И хариты в черевиках! На престоле золотом Старина сидит богиня; Одесную Вкус с бельмом, Простофиля и разиня. И как будто близ жены, Поручив кота Эроту, Сел старик близ Старины, Силясь скрыть свою перхоту. И в гудок для пришлеца Феб ударил с важным тоном, И пустились голубца* Мельпомена с Купидоном. Важно бил каданс старик И подмигивал старушке*; И его державный Ик Перед ним лежал в кадушке. Тут к престолу подошли Стихотворцы для присяги; Те под мышками несли Расписные с квасом фляги; Тот тащил кису морщин, Тот прабабушкину мушку, Тот старинных слов кувшин, Тот кавык и юсов кружку, Тот перину из бород, Древле бритых в Петрограде; Тот славянский перевод Басен Дмитрева в окладе.* Все, воззрев на Старину, Персты вверх и, ставши рядом: «Брань и смерть Карамзину! — Грянули, сверкая взглядом. — Зубы грешнику порвем, Осрамим хребет строптивый! Зад во утро избием, Нам обиды сотворивый!» Вздрогнул я. Призра́к исчез… Что ж все это предвещает? Ах, мой друг, то глас небес! Полно медлить… наступает Аполлонов страшный суд, Дни последние Парнаса! Нас богини мщенья ждут! Полно мучить нам Пегаса! Не покаяться ли нам В прегрешеньях потаенных? Если верить старикам, Муки Фебом осужденных Неописанные, друг! Поспешим же покаяньем, Чтоб и нам за рифмы — крюк Не был в аде воздаяньем. Мук там бездна!.. Вот Хлыстов* Меж огромными ушами, Как Тантал среди плодов, С непрочтенными стихами. Хочет их читать ушам, Но лишь губы шевельнутся, Чтобы дать простор стихам, — Уши разом все свернутся! Вот, на плечи стих взгрузив, На гору его волочит Пустопузов*, как Сизиф; Бьется, силится, хлопочет, На верху горы вдовец — Здравый смысл — торчит маяком; Вот уж близко! вот конец! Вот дополз — и книзу раком!.. Вот Груздочкин-траголюб* Убирает лоб в морщины И хитоном свой тулуп В угожденье Прозерпины Величает невпопад; Но хвастливость не у места: Всех смешит его наряд, Даже фурий и Ореста! Полон треску и огня И на смысл весьма убогий, Вот на чахлого коня Лезет Фирс коротконогий*. Лишь уселся, конь распух. Ножки вверх — нет сил держаться; Конь галопом; рыцарь — бух! Снова лезет, чтоб сорваться!.. Ах! покаемся, мой друг! Исповедь — пол-исправленья! Мы достойны этих мук! Я за ведьм, за привиденья, За чертей, за мертвецов; Ты ж за то, что в переводе Очутился из Садов* Под капустой в огороде!.. Ареопагу*
О мой Ареопаг священный, С моею музою смиренной Я преклоняюсь пред тобой! Публичный обвинитель твой, Малютка Батюшков, гигант по дарованью, Уж суд твой моему «Посланью» В парнасский протокол вписал За скрепой Аполлона, И я к подножию божественного трона С повинной головой предстал, С поправками «Посланья» И парой слов для оправданья! Прошу, да пред него и Аристарх-певец С своею критикой предстанет, И да небесный Феб, по Пинду наш отец, На наше прение негневным взором взглянет! За что ж о плане ты, мой грозный судия, Ни слова не сказал? О, страшное молчанье! Им муза робкая оглушена моя! И ей теперь мое «Посланье» Уродом кажется под маской красоты! Злодей! молчанием сказал мне больше ты Один, чем критиков крикливое собранье Разбора строгого шумящею грозой! Но так и быть, перед тобой Все тайные ошибки! О чем молчишь — о том и я хочу молчать!.. Чтоб безошибочно, мой милый друг, писать, На то талант твой нужен гибкий! Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец? Ужасный стих! так ты воскликнул, мой певец! И музы все с тобой согласны! Да я и сам кричу, наморщившись: ужасный! Вотще жую перо, вотще молюсь богам, Чтоб от сего стиха очистили «Посланье»! Напрасное пера невинного жеванье, Напрасные мольбы! — поправь его ты сам! Не можешь? Пусть живет векам на посмеянье! Кто славы твоея опишет красоту! Ты прав: опишет — вздор, написанный водою, А твоея — урод! Готов одной чертою Убить сей стих! Но, друг! смиренную чету Двух добрых рифм кто разлучить решится? Да, может быть, моя поправка пригодится?.. Кто славных дел твоих постигнет красоту? — Не лучше ли? Прими ж, мой друг, сию поправку, А прежний вздорный стих в отставку. Что далее?.. Увы! я слышу не впервой, Что стих: Дробила над главой Земных народов брань, и что ж еще: державы! — Смешной и темный стих! Быть может, бес лукавый, Моих баллад герой, Сшутил таким стихом коварно надо мной. Над искусителем себя мы позабавим Балладой новою, а стих хоть так поправим: Ниспровергала, враг земных народов, брань!.. Нет! выше бурь венца… Ты здесь, мой друг, в сомненье; Но бури жизни есть для всякого певца Не запрещенное от Феба выраженье! А бури жизни, друг, чем лучше бурь венца? Итак, сомнение приняв за одобренье, Я с бурями венца отважно остаюсь — Вверяясь твоему сомненью, Спокойно на брегу с моей подругой ленью Сижу и бурям критики смеюсь. Другой же стих — твоя, а не моя погрешность; Затмила, кажется, рассудок твой поспешность: Ведь невнимательных царей В Посланье нет! лишь ты, по милости своей, Был невнимательный читатель; А может быть, и то, что мой переписатель Царей не отделил От их народов запятою И так одной пера чертою Земной порядок помутил. Итак — здесь виноват не я, а запятая, И критика твоя косая. — Под наклонившихся престолов царских сень Народы ликовать стекалися толпами. По мненью твоему, туман. Прости! но с критикой твоей я не согласен, И в этих двух стихах смысл, кажется мне, ясен! Зато другие два, как шумный барабан, Рассудку чуждые, лишь только над ушами Господствуют: мой трон у галлов над главами, Разгрянувшись… Своими страшными кусками Подобен сухарю и так же сух, как он. Словечко вспыхнул мне своею быстротою Понравилось — винюсь, смиряясь пред тобою; И робкою пишу рукою: Вспылал, разверзнувшись как гибельный волкан. Но чем же странен великан, С развалин пламенных ужасными очами Сверкающий на бледный свет? — Тут, право, милый друг, карикатуры нет! Вот ты б, малютка, был карикатура, Когда бы мелкая твоя фигура Задумала с развалин встать И на вселенну посверкать. А тень огромная свирепого тирана… Нет… Я горой за великана! Зато, мой друг, при сих забавных трех стихах Пред критикой твоей бросаю лирой в прах И рад хоть казачка плясать над их могилой: Там все… И вот как этот вздор поправил Феб мой хилый: Там все — и весь, и град, и храм — взывало: брань! Все, раболепствуя мечтам тирана, дань К его ужасному престолу приносило… Поправка — но вопрос, удачна ли она? И мздой свою постель страданье выкупало! Конечно, здесь твой вкус надменный испугало Словечко бедное: постель? Постель бедна Для пышности стихов — не спорю я нимало; Но если муза скажет нам: И мздой свой бедный одр страданье выкупало, — Такой стишок ее понравится ль ушам? Как быть! но мой припев: поправь, как хочешь, сам! И дай вздохнуть моей ты лени — Тем боле, что твои совсем некстати пени За этот добрый стих, в котором смысла нет; И юность их была, как на могиле цвет! Здесь свежесть юная и блеск цветочка милый Противоположе́н унынию могилы; На гробе расцветя, цветок своей красой Нам о ничтожности сильней напоминает; Не украшает он, а только обнажает Пред нами ужас гробовой. И гроба гость, цветок — симво́л для нас унылый, Что все живет здесь миг, и для одной могилы… И хитростью… Мой друг, я не коснусь до первых двух стихов! В них вся политика видна Наполеона! И всем известно нам, что, неизбежный ков Измены, хитрости расставивши близ трона, Лишь только добивал его громами он. Не будь Наполеон — Разбитый гро́мами охотно я б поставил! Последние ж стихи смиренно я поправил, А может быть, еще поправкой и добил: По ним свободы враг отважною стопою За всемогуществом шагал от боя к бою! Что скажешь? угодил? — А следующий стих, на ратей переходы Служа́щий рифмою, я так переменил: Спешащих раздробить еще престол свободы. Еще трем карачун; их смуглый мой зоил (Воейков) На смерть приговорил: И вслед ему всяк час за ратью рать летела — И по следам его на место: вслед всяк час Поставить рожица мне смуглая велела! И я исполнил сей приказ! Уж указуешь путь державною рукой — Приказано писать: Уж отверзаешь путь. Перед тобой весь мир — писать: перед тобою Мир — весь же зачеркнуть… Еще на многие стихи он покосился, Да я не согласился. «Пред судилище Миноса…»*
Пред судилище Миноса Собралися для допроса Подле Стиксовых брегов Души бледные скотов. Ворон, моська, кот, телушка, Попугай, баран, индюшка, Соловей, петух с свиньей Стали пред Миносом — в строй. «Говорите, как вы жили? Много ль в свете вы грешили? — Так сказал им судия. — Начинай хоть ты, свинья». «Я нисколько не грешила; Не жалея морды, рыла Я на свете сем навоз; В этом нет греха, Минос!» «Я, баран, жил тихомолком, На беду, столкнулся с волком: Волк меня и задавил, — Тем лишь я и согрешил». «Я смиренная корова; Нраву я была простова; Грех мой, право, не велик: Ободрал меня мясник». «Хоть слыву я попугаем, Но на свете был считаем С человеком наравне; Этот грех прости ты мне!» «Я котом служил на свете И имел одно в предмете: Бил мышей и сыр таскал; Этот грех, по чести, мал». «Я, пичужка, вечно пела; По-еллински филомела, А по-русски соловей; Не грешна ни в чем! Ей-ей!» «Я курносая собака, Моська, родом забияка, И зовут меня Барбос; Пощади меня, Минос!» «Я петух, будильник ночи, С крику выбился из мочи И принес на Стикс-реку Я свое кукареку» «Я индюшка-хлопотунья, Пустомеля и крикунья; У меня махровый нос; Не покинь меня, Минос!» «Ворон я, вещун и плакса; Был я черен так, как вакса, Каркал часто на беду; Рад я каркать и в аду». Царь Минос сердитым взглядом На скотов, стоящих рядом, Разъяренный засверкал… И ни слова не сказал. Младенец*
(В альбом графини О.П.)
В бурю, в легком челноке, Окруженный тучи мглою, Плыл младенец по реке, И несло челнок волною. Буря вкруг него кипит, Челн ужасно колыхает — Беззаботно он сидит И веслом своим играет. Волны плещут на челнок — Он веселыми глазами Смотрит, бросив в них цветок, Как цветок кружит волнами. Челн, ударясь у брегов Об утесы, развалился, И на бреге меж цветов Мореходец очутился. Челн забыт… а гибель, страх? Их невинность и не знает. Улыбаясь, на цветах Мой младенец засыпает. Вот пример! Беспечно в свет! Пусть гроза, пускай волненье; Нам погибели здесь нет; Правит челн наш провиденье. Здесь стезя твоя верна; Меньше, чем другим, опасна; Жизнь красой души красна, А твоя душа прекрасна.
