На смерть фельдмаршала графа Каменского*
Еще великий прах… Неизбежимый рок! Твоя, твоя рука себя нам здесь явила; О, сколь разительный смирения урок Сия Каменского могила! Не ты ль, грядущее пред ним окинув мглой, Открыл его очам стезю побед и чести? Не ты ль его хранил невидимой рукой, Разящего перуном мести? Пред ним, за ним, окрест зияла смерть и брань; Сомкнутые мечи на грудь его стремились — Вотще! твоя над ним горе́ носилась длань… Мечи хранимого страшились. И мнили мы, что он последний встретит час, Простертый на щите, в виду победных строев, И, угасающий, с улыбкой вонмет глас О нем рыдающих героев. Слепцы!.. сей славы блеск лишь бездну украшал; Сей битвы страшный вид и ратей низложенья Лишь гибели мечту очам его являл И славной смерти привиденье… Куда ж твой тайный путь Каменского привел? Куда, могущих вождь, тобой руководимый, Он быстро посреди победных кликов шел? Увы!.. предел неотразимый! В сей та́инственный лес, где страж твой обитал, Где рыскал в тишине убийца сокровенный, Где, избранный тобой, добычи грозно ждал Топор разбойника презренный… Счастие*
Блажен, кто, богами еще до рожденья любимый, На сладостном лоне Киприды взлелеян младенцем; Кто очи от Феба, от Гермеса дар убеждения принял, А силы печать на чело — от руки громовержца. Великий, божественный жребий счастливца постигнул; Еще до начала сраженья победой увенчан; Любимец Хариты, пленяет, труда не приемля. Великим да будет, кто, собственной силы созданье, Душою превыше и тайныя Парки и Рока; Но счастье и Граций улыбка не силе подвластны. Высокое прямо с Олимпа на избранных небом нисходит: Как сердце любовницы, полное тайныя страсти, Так все громовержца дары неподкупны; единый Закон предпочтенья в жилищах Эрота и Зевса; И боги в послании благ повинуются сердцу: Им милы бесстрашного юноши гордая поступь, И взор непреклонный, владычества смелого полный, И волны власов, отенивших чело и ланиты. Веселому чувствовать радость; слепым, а не зрящим Бессмертные в славе чудесной себя открывают: Им мил простоты непорочныя девственный образ; И в скромном сосуде небесное любит скрываться; Презреньем надежду кичливой гордыни смиряют; Свободные силе и гласу мольбы не подвластны. Лишь к избранным с неба орлу-громоносцу Кронион Велит ниспускаться — да мчит их в обитель Олимпа; Свободно в толпе земнородных заметив любимцев, Лишь им на главу налагает рукою пристрастной То лавр песнопевца, то власти державной повязку; Лишь им предлетит стрелоносный сразитель Пифона, Лишь им и Эрот златокрылый, сердец повелитель; Их судно трезубец Нептуна, равняющий бездны, Ведет с неприступной фортуною Кесаря к брегу; Пред ними смиряется лев, и дельфин из пучины Хребтом благотворным их, бурей гонимых, изъемлет. Над всем красота повелитель рожденный; подобие бога, Единым спокойным явленьем она побеждает. Не сетуй, что боги счастливца некупленным лавром венчают, Что он, от меча и стрелы покровенный Кипридой, Исходит безвредно из битвы, летя насладиться любовью; И менее ль славы Ахиллу, что он огражден невредимым Щитом, искованьем Гефестова дивного млата, Что смертный единый все древнее небо в смятенье приводит? Тем выше великий, что боги с великим в союзе, Что, гневом его распаляся, любимцу во славу, Элленов избраннейших в бездну Тенара низводят. Пусть будет красою краса — не завидуй, что прелесть ей с неба, Как лилиям пышность, дана без заслуги Цитерой; Пусть будет блаженна, пленяя; пленяйся — тебе наслажденье. Не сетуй, что дар песнопенья с Олимпа на избранных сходит; Что сладкий певец вдохновеньем невидимой арфы наполнен: Скрывающий бога в душе претворен и для внемлющих в бога; Он счастлив собою — ты, им наслаждаясь, блаженствуй. Пускай пред зерцалом Фемиды венок отдается заслуге — Но радость лишь боги на смертное око низводят. Где не было чуда, вотще там искать и счастливца. Все смертное прежде родится, растет, созревает, Из образа в образ ведомое зиждущим Кроном; Но счастия мы и красы никогда в созреванье не видим: От века они совершенны во всем совершенстве созданья; Не зрим ни единой земныя Венеры, как прежде небесной, В ее сокровенном исходе из тайных обителей моря; Как древле Минерва, в бессмертный эгид и шелом ополченна, Так каждая светлая мысль из главы громовержца родится. Плач Людмилы*
Ангел был он красотою! Маем кроткий взор блистал! Все великою душою Несравненный превышал! Поцелуи — сладость рая, Слитых пламеней струя, Горних арф игра святая! Небеса вкушала я! Взором взор, душа душою Распалялись — все цвело! Мир сиял для нас весною, Все нам радость в дар несло! Непостижное слиянье Восхищенья и тоски, Нежных ласк очарованье, Огнь сжимающей руки! Сердца сладостные муки — Все прости… его уж нет! Ах! прерви ж печаль разлуки, Смерть, души последний свет! На смерть семнадцатилетней Эрминии*
Едва с младенчеством рассталась; Едва для жизни расцвела; Как непорочность улыбалась И ангел красотой была. В душе ее, как утро ясной, Уже рождался чувства жар… Но жребий сей цветок прекрасный Могиле приготовил в дар. И дни творцу она вручила; И очи светлые закрыла, Не сетуя на смертный час. Так след улыбки исчезает; Так за долиной умолкает Минутный филомелы глас. К Делию*
Умерен, Делий, будь в печали И в счастии не ослеплен: На миг нам жизнь бессмертны дали; Всем путь к Тенару проложен. Хотя б заботы нас томили, Хотя б токайское вино Мы, нежася на дерне, пили — Умрем: так Дием суждено. Неси ж сюда, где тополь с ивой Из ветвий соплетают кров, Где вьется ручеек игривый Среди излучистых брегов, Вино, и масти ароматны, И розы, дышащие миг. О Делий, годы невозвратны: Играй — пока нить дней твоих У черной Парки под перстами; Ударит час — всему конец: Тогда прости и луг с стадами, И твой из юных роз венец, И соловья приятны трели В лесу вечернею порой, И звук пастушеской свирели, И дом, и садик над рекой, Где мы, при факеле Дианы, Вокруг дернового стола, Стучим стаканами в стаканы И пьем из чистого стекла В вине печалей всех забвенье; Играй — таков есть мой совет; Не годы жизнь, а наслажденье; Кто счастье знал, тот жил сто лет; Пусть быстрым, лишь бы светлым, током Промчатся дни чрез жизни луг; Пусть смерть зайдет к нам ненароком, Как добрый, но нежданный друг. Путешественник*
(песня)
Дней моих еще весною Отчий дом покинул я; Все забыто было мною — И семейство и друзья. В ризе странника убогой, С детской в сердце простотой, Я пошел путем-дорогой — Вера был вожатый мой. И в надежде, в уверенье Путь казался недалек, «Странник, — слышалось, — терпенье! Прямо, прямо на восток. Ты увидишь храм чудесный; Ты в святилище войдешь; Там в нетленности небесной Все земное обретешь». Утро вечером сменялось; Вечер утру уступал; Неизвестное скрывалось; Я искал — не обретал. Там встречались мне пучины; Здесь высоких гор хребты; Я взбирался на стремнины; Чрез потоки стлал мосты. Вдруг река передо мною — Вод склоненье на восток; Вижу зыблемый струею Подле берега челнок. Я в надежде, я в смятенье; Предаю себя волнам; Счастье вижу в отдаленье; Все, что мило, — мнится — там! Ах! в безвестном океане Очутился мой челнок; Даль по-прежнему в тумане; Брег невидим и далек. И вовеки надо мною Не сольется, как поднесь, Небо светлое с землею… Там не будет вечно здесь. К Б<лудов>у*
(послание)
Веселого пути Любезному желаю Ко древнему Дунаю; Забудь покой, лети За русскими орлами; Но в поле, под шатрами, Друзей воспоминай И сердцу милый край, Где ждет тебя, уныла, Твой друг, твоя Людмила, Хранитель-ангел твой… С крылатою мечтой Проникни сокровенно В чертог уединенный, Где, с верною тоской, С пылающей душой, Она одна вздыхает И Промысл умоляет: Да будет твой покров В обители врагов. Смотри, как томны очи, Как вид ее уныл; Ей белый свет постыл; Одна, во мраке ночи, Сокрылась в терем свой; Лампаду зажигает, Письмо твое читает И робкою рукой Ответ ко другу пишет, Где в каждом слове дышит Души ее печаль. Лети в безвестну даль; Твой гений над тобою; Среди опасна бою Его незримый щит Тебя приосенит — И мимо пролетит Стрела ужасной Гелы. Ах! скоро ль твой веселый Возврат утешит вновь И дружбу и любовь?.. Для скорби утоленья Податель благ, Зевес, Двум жителям небес Минуты разлученья Поверил искони. «Да будут, — рек, — они, Один — посол разлуки, Свидания — другой!» И в час сердечной муки, Когда, рука с рукой, В тоске безмолвной, други, Любовники, супруги С последнею слезой, В последнем лобызанье Последнее прощанье Друг другу отдают, Мольбы из сердца льют И тихими стопами, С поникшими главами, В душе скрывая стон, Идут, осиротелы, В свой терем опустелый; Сын Дия Абеон, Задумчивый, бескрылый, С улыбкою унылой, С отрадой скорбных слез, Спускается с небес, Ведомый Адеоном, Который тихим звоном Волшебных струн своих Льет в сердце упованье На близкое свиданье. Я вижу обоих: Один с своей тоскою И тихою слезою, С надеждою другой. Прости, мой друг нелестный. Надолго ль? неизвестно. Но верую душой (И вера не обманет): Желанный день настанет — Мы свидимся с тобой. Или… увы! незримо Грядущее для нас!.. Быть может — в оный час, Когда ты, невредимо Свершив опасный путь, Свободою вздохнуть Придешь в стране родимой С Людмилою своей, — Ты спросишь у друзей: «Где скрылся друг любимый?» И что ж тебе в ответ? «Его уж в мире нет…» Так, если в цвете лет Меня возьмет могила И участь присудила, Чтоб первый я исчез Из милого мне круга, — Друзья, без скорбных слез На прах взирайте друга. Где светлою струей Плескает в брег зеленый Извивистый ручей, Где сенистые клены Сплетают из ветвей Покров гостеприимный, Лобзаясь с ветерком; Туда — лишь над холмом Луна сквозь облак дымный При вечере блеснет И липа разольет Окрест благоуханье — Сберитесь, о друзья, В мое воспоминанье. Над вами буду я, Древес под зыбкой сенью, Невидимою тенью Летать, рука с рукой С утраченным Филоном.* Тогда вам тихим звоном Покинутая мной На юном клене лира Пришельцев возвестит Из таинственна мира, И тихо пролетит Задумчивость над вами; Увидите сердцами В незнаемой дали Отечество желанно, Приют обетованный Для странников земли. Песнь араба над могилою коня*
Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал. О путник, со мною страданья дели: Царь быстрого бега простерт на земли; И воздухом брани уже он не дышит; И грозного ржанья пустыня не слышит; В стремленье погибель его нагнала; Вонзенная в шею, дрожала стрела; И кровь благородна струею бежала; И влагу потока струя обагряла. Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал. Убийцу сразила моя булава: На прах отделенна скатилась глава; Железо вкусило напиток кровавый, И труп истлевает в пустыне без славы… Но спит он, со мною летавший на брань; Трикраты воззвал я: сопутник мой, встань! Воззвал… безответен… угаснула сила… И бранные кости одела могила. Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал. С того ненавистного, страшного дня И солнце не светит с небес для меня; Забыл о победе, и в мышцах нет силы; Брожу одинокий, задумчив, унылый; Иемена доселе драгие края Уже не отчизна — могила моя; И мною дорога верблюда забвенна, И дерево амвры, и куща священна. Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал. В час зноя и жажды скакал он со мной Ко древу прохлады, к струе ключевой; И мавра топтали могучи копыта; И грудь от противных была мне защита; Мой верный соратник в бою и трудах, Он, бодрый, при первых денницы лучах, Стрелою, покорен велению длани, Летал на свиданья любови и брани. О друг! кого и ветр в полях не обгонял, Ты спишь — на зыбкий одр песков пустынных пал. Ты видел и Зару — блаженны часы! — Сокровище сердца и чудо красы; Уста вероломны тебя величали, И нежные длани хребет твой ласкали; Ах! Зара, как серна, стыдлива была; Как юная пальма долины цвела; Но Зара пришельца пленилась красою И скрылась… ты, спутник, остался со мною. Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал. О спутник! тоскует твой друг над тобой; Но скоро, покрыты могилой одной, Мы вкупе воздремлем в жилище отрады; Над нами повеет дыханье прохлады; И скоро, при гласе великого дня, Из пыльного гроба исторгнув меня, Величествен, гордый, с бессмертной красою, Ты пламенной солнца помчишься стезею. Моя тайна*
Вам чудно, отчего во всю я жизнь мою Так весел? — Вот секрет: вчера дарю забвенью, Покою ныне отдаю, А завтра — провиденью! На прославителя русских героев, в сочинениях которого нет ни начала, ни конца, ни связи*
Мирон схватил перо, надулся, пишет, пишет И под собой земли не слышит! «Пожарский! Филарет! отечества отец!» Поставил точку — и конец! К ней*
Имя где для тебя? Не сильно смертных искусство Выразить прелесть твою! Лиры нет для тебя! Что песни? Отзыв неверный Поздней молвы об тебе! Если бы сердце могло быть Им слышно, каждое чувство Было бы гимном тебе! Прелесть жизни твоей, Сей образ чистый священный, В сердце, как тайну, ношу. Я могу лишь любить, Сказать жe, как ты любима, Может лишь вечность одна! Песня («О милый друг! теперь с тобою радость…»)*
О милый друг! теперь с тобою радость! А я один — и мой печален путь; Живи, вкушай невинной жизни сладость; В душе не изменись; достойна счастья будь… Но не отринь, в толпе пленяемых тобою, Ты друга прежнего, увядшего душою; Веселья их дели — ему отрадой будь; Его, мой друг, не позабудь. О милый друг, нам рок велел разлуку: Дни, месяцы и годы пролетят, Вотще к тебе простру от сердца руку — Ни голос твой, ни взор меня не усладят. Но и вдали моя душа с твоей согласна; Любовь ни времени, ни месту не подвластна; Всегда, везде ты мой хранитель-ангел будь, Меня, мой друг, не позабудь. О милый друг, пусть будет прах холодный То сердце, где любовь к тебе жила: Есть лучший мир; там мы любить свободны; Туда моя душа уж все перенесла; Туда всечасное влечет меня желанье; Там свидимся опять; там наше воздаянье; Сей верой сладкою полна в разлуке будь — Меня, мой друг, не позабудь. Желание*
(романс)
Озарися, дол туманный; Расступися, мрак густой; Где найду исход желанный? Где воскресну я душой? Испещренные цветами, Красны холмы вижу там… Ах! зачем я не с крылами? Полетел бы я к холмам. Там поют согласны лиры; Там обитель тишины; Мчат ко мне оттоль зефиры Благовония весны; Там блестят плоды златые На сенистых деревах; Там не слышны вихри злые На пригорках, на лугах. О предел очарованья! Как прелестна там весна! Как от юных роз дыханья Там душа оживлена! Полечу туда… напрасно! Нет путей к сим берегам; Предо мной поток ужасный Грозно мчится по скалам. Лодку вижу… где ж вожатый? Едем!.. будь, что суждено… Паруса ее крылаты, И весло оживлено. Верь тому, что сердце скажет; Нет залогов от небес; Нам лишь чудо путь укажет В сей волшебный край чудес. Цветок*
(романс)
Минутная краса полей, Цветок увядший, одинокий, Лишен ты прелести своей Рукою осени жестокой. Увы! нам тот же дан удел, И тот же рок нас угнетает: С тебя листочек облетел — От нас веселье отлетает. Отъемлет каждый день у нас Или мечту, иль наслажденье. И каждый разрушает час Драгое сердцу заблужденье. Смотри… очарованья нет; Звезда надежды угасает… Увы! кто скажет: жизнь иль цвет Быстрее в мире исчезает? Жалоба*
(романс)
Над прозрачными водами Сидя, рвал Услад венок; И шумящими волнами Уносил цветы поток. «Так бегут лета младые Невозвратною струей; Так все радости земные — Цвет увядший полевой. Ах! безвременной тоскою Умерщвлен мой милый цвет. Все воскреснуло с весною; Обновился божий свет; Я смотрю — и холм веселый И поля омрачены; Для души осиротелой Нет цветущия весны. Что в природе, озаренной Красотою майских дней? Есть одна во всей вселенной — К ней душа, и мысль об ней; К ней стремлю, забывшись, руки — Милый призрак прочь летит. Кто ж мои услышит муки, Жажду сердца утолит?» Певец*
В тени дерев, над чистыми водами Дерновый холм вы видите ль, друзья? Чуть слышно там плескает в брег струя; Чуть ветерок там дышит меж листами; На ветвях лира и венец… Увы? друзья, сей холм — могила; Здесь прах певца земля сокрыла; Бедный певец! Он сердцем прост, он нежен был душою — Но в мире он минутный странник был; Едва расцвел — и жизнь уж разлюбил И ждал конца с волненьем и тоскою; И рано встретил он конец, Заснул желанным сном могилы… Твой век был миг, но миг унылый, Бедный певец! Он дружбу пел, дав другу нежну руку, — Но верный друг во цвете лет угас; Он пел любовь — но был печален глас; Увы! он знал любви одну лишь муку; Теперь всему, всему конец; Твоя душа покой вкусила; Ты спишь; тиха твоя могила, Бедный певец! Здесь, у ручья, вечернею порою Прощальну песнь он заунывно пел: «О красный мир, где я вотще расцвел; Прости навек; с обманутой душою Я счастья ждал — мечтам конец; Погибло все, умолкни, лира; Скорей, скорей в обитель мира, Бедный певец! Что жизнь, когда в ней нет очарованья? Блаженство знать, к нему лететь душой, Но пропасть зреть меж ним и меж собой; Желать всяк час и трепетать желанья… О пристань горестных сердец, Могила, верный путь к покою, Когда же будет взят тобою Бедный певец?» И нет певца… его не слышно лиры… Его следы исчезли в сих местах; И скорбно все в долине, на холмах; И все молчит… лишь тихие зефиры, Колебля вянущий венец, Порою веют над могилой, И лира вторит им уныло: Бедный певец! Элизиум*
(песня)
Роща, где, податель мира, Добрый Гений смерти спит, Где румяный блеск эфира С тенью зыбких сеней слит, Где источника журчанье, Как далекий отзыв лир, Где печаль, забыв роптанье, Обретает сладкий мир: С тайным трепетом, смятенна, В упоении богов, Для бессмертья возрожденна, Сбросив пепельный покров, Входит в сумрак твой Психея; Неприкованна к земле, Юной жизнью пламенея, Развила она криле. Полетела в тихом свете, С обновленною красой, В дол туманный, к тайной Лете; Мнилось, легкою рукой Гений влек ее незримый; Видит мирные луга; Видит Летою кропимы Очарованны брега. В ней надежда, ожиданье; Наклонилася к водам, Усмиряющим страданье… Лик простерся по струям; Так безоблачен играет В море месяц молодой; Так в источнике сверкает Факел Геспера златой. Лишь фиал воды забвенья Поднесла к устам она — Дней минувших привиденья Скрылись легкой тенью сна. Заблистала, полетела К очарованным холмам, Где журчат, как филомела, Светлы воды по цветам. Все в торжественном молчанье Притаились ветерки; Лавров стихло трепетанье; Спят на розах мотыльки. Так молчало все творенье — Море, воздух, берег дик, — Зря пенистых вод рожденье, Анадиомены лик. Всюду яркий блеск Авроры, Никогда такой красой Не сияли рощи, горы, Обновленные весной; Мирты с зыбкими листами Тонут в пурпурных лучах; Розы светлыми звездами Отразилися в водах. Так волшебный луч Селены В лес Карийский проникал, Где, ловитвой утомленный, Сладко друг Дианы спал; Как струи ленивой ропот, Как воздушной арфы звон, Разливался в лесе шепот: Пробудись, Эндимион! Послание к Плещееву в день светлого воскресения*
Ты прав, любезный мой поэт! Твое послание на русском Геликоне, При русском мерзлом Аполлоне, Лишь именем моим бессмертие найдет! Но, ах! того себе я в славу не вменяю! А почему ж? Читай. И прозу и стихи Я буду за грехи Марать, марать, марать и много намараю, Шесть то́мов, например (а им, изволишь знать, Готовы и титу́л и даже оглавленье); Потом устану я марать, Потом отправлюся в тот мир на поселенье, С фельдъегерем-попом, Одетый плотным сундуком, Который гробом здесь зовут от скуки. Вот вздумает какой-нибудь писец Составить азбучный писателям венец, Ясней: им лексикон. Пройдет он аз и буки, Пройдет глаголь, добро и есть; Дойдет он до живете; А имя ведь мое, оставя лесть, На этом свете В огромном списке бытия Ознаменовано сей буквой-раскорякой. Итак, мой биогра́ф, чтоб знать, каким был я, Хорошим иль дурным писакой, Мои творенья развернет. На первом томе он заснет, Потом воскликнет: «Враль бесчинный!.. За то, что от него здесь мучились безвинно И тот, кто вздор его читал, И тот, кто, не читав, в убыток лишь попал, За типографию, за то, что им наборщик, Корректор, цензор, тередорщик* Совсем почти лишились глаз, — Я не пущу его с другими на Парнас!» Тогда какой-нибудь моей защитник славы Шепнет зоилу: «Вы не правы! И верно, должен был Иметь сей автор дарованье; А доказательство — Плещеева посланье!» Посланье пробежав, суровый мой зоил Смягчится, — и прочтут потомки в лексиконе: «Жуковский. Не весьма в чести при Аполлоне; Но боле славен тем, что изредка писал К нему другой поэт, Плещеев; На счастье русских стиходеев, Не русским языком сей автор воспевал; Жил в Болхове, с шестью детьми, с женою; А в доме у него жил Осип Букильон*. Как жаль, что пренебрег язык отчизны он; Нас мог бы он ссудить богатою статьею». Вот так-то, по тебе, и я с другими в ряд. Но ухо за ухо, зуб за зуб, говорят, Ссылаясь на писанье; А я тебе скажу: посланье за посланье!.. Любезен твой конфектный Аполлон! Но для чего ж, богатый остротою, Столь небогат рассудком здравым он? Как, милый друг, с чувствительной душою, Завидовать, что мой кривой сосед И плут, и глуп, и любит всем во вред Одну свою противную персону; Что бог его — с червонцами мешок; Что, подражать поклявшись Гарпагону*, Он обратил и душу в кошелек, — Куда ничто: ни чувство сожаленья, Ни дружество, ни жар благотворенья, Как ангел в ад, не могут проникать; Где место есть лишь векселям, нулями Унизанным, как будто жемчугами! Оставь его не живши умирать — И с общих бед проценты вычислять! Бесчувственность сама себе мучитель! И эгоист, слез чуждых хладный зритель, За этот хлад блаженством заплатил! Прекрасен мир, но он прекрасен нами! Лишь добрый в нем с отверстыми очами, А злобный сам очей себя лишил! Не для него природа воскресает, Когда в поля нисходит светлый май; Где друг людей находит жизнь и рай, Там смерть и ад порочный обретает! Как древния святой псалтыри звон, Так скромного страдальца тихий стон Чистейшу жизнь в благой душе рождает! О, сладостный благотворенья жар! Дар нищете — себе сторичный дар! Сокровищ сих бесчувственный не знает! Не для него послал творец с небес Бальзам души, утеху сладких слез! Ты скажешь: он не знает и страданья! — Но разве зло — страдать среди изгнанья, В надежде зреть отечественный край?.. Сия тоска и тайное стремленье — Есть с милыми вдали соединенье! Без редких бед земля была бы рай! Но что ж беды для веры в провиденье? Лишь вестники, что смотрит с высоты На нас святой, незримый Испытатель; Лишь сердцу глас: крепись! Минутный ты Жилец земли! Жив бог, и ждет создатель Тебя в другой и лучшей стороне! Дорога бурь приводит к тишине! Но, друг, для злых есть зло и провиденье! Как страшное ночное привиденье, Оно родит в них трепет и боязнь, И божий суд на языке их — казнь! Самим собой подпоры сей лишенный, Без всех надежд, без веры здесь злодей, Как бледный тать, бредет уединенно — И гроб вся цель его ужасных дней!.. Ты сетуешь на наш клима́т печальный! И я с тобой готов его винить! Шесть месяцев в одежде погребальной Зима у нас привыкнула гостить! Так! Чересчур в дарах она богата! Но… и зимой фантазия крылата! Украсим то, чего не избежим, Пленительной игрой воображенья, Согреем мир лучом стихотворенья И на снегах Темпею насадим! Томпсон и Клейст, друзья, певцы природы, Соединят вкруг нас ее красы! Пускай молчат во льдах уснувши воды И чуть бредут замерзлые часы, — Спасенье есть от хлада и мороза: Пушистый бобр, седой Камчатки дар, И камелек, откуда легкий жар На нас лиет трескучая береза. Кто запретит в медвежьих сапогах, Закутав нос в обширную винчуру, По холодку на лыжах, на коньках Идти с певцом в пленительных мечтах На снежный холм, чтоб зимнюю натуру В ее красе весенней созерцать. Твоя ж жена приятней всякой музы Тот милый край умеет описать, Где пел Марон, где воды Аретузы В тени олив стадам наводят сон; Где падший Рим, покрытый гордым прахом, Являет свой одряхший Пантеон Близ той скалы, куда народы с страхом И их цари, от всех земных концов, Текли принять ужасный дар оков. Ясней блестят лазурные там своды! Я часто сам, мой друг, в волшебном сне Скитаюсь в сей прелестной стороне, Под тенью мирт, склонившихся на воды, Или с певцом и Вакха и свободы, С Горацием, в сабинском уголке, Среди его простых соседей круга, В глазах любовь и сердце на руке, Делю часы беспечного досуга! Но… часто там, где ручеек журчит Под темною душистых лавров сенью, Где б мирному и быть уединенью, Остря кинжал, скрывается бандит, И грозные вдаль устремленны очи Среди листов, добычи ждя, горят, Как тусклые огни осенней ночи, Но… часто там, где нив моря шумят, Поля, холмы наводнены стадами, И мир в лугах, усыпанных цветами, Лишь гибели приманкой тишина, И красотой цветов облечена Готовая раскрыться пасть волкана. Мой друг, взгляни на жребий Геркулана И не ропщи, что ты гиперборей… Смотри, сбежал последний снег полей! Лишь утренник, сын мраза недозрелый, Да по верхам таящийся снежок, Да сиверкий при солнце ветерок Нам о зиме вещают отлетелой; Но лед исчез, разбившись, как стекло, Река, смирясь, блестит между брегами, Идут в поля оратаи с сохами, Лишь мельница молчит — ее снесло! Но что ж? и здесь найдем добро и зло. Ты знаешь сам: у нас от наводненья Премножество случалось разоренья. И пользою сих неизбежных бед Есть то, мой друг, что мой кривой сосед Чуть не уплыл в чистилище на льдине! Уже ревел окрест него потоп; Как Арион чудесный на дельфине, Уж на икре сидел верхом циклоп; Но в этот час был невод между льдами По берегам раскинут рыбаками, И рыбакам прибыток был велик: Им с щуками достался ростовщик! Так, милый друг, скажу я в заключенье: Пророчество для нас твое сравненье! Растает враг, как хрупкий вешний лед! Могущество оцепенелых вод, Стесненное под тяжким игом хлада, Все то ж, хотя незримо и молчит. Спасительный дух жизни пролетит — И вдребезги ничтожная преграда! О, русские отмстители-орлы! Уже взвились! Уже под облаками! Уж небеса пылают их громами! Уж огласил их клич ту бездну мглы, Где сдавлены, обвитые цепями, Отмщенья ждя, народы и с царями! О, да грядет пред ними русский бог! Тот грозный бог, который на Эвксине Велел пылать трепещущей пучине И раздробил сармату гордый рог! За ними вслед всех правых душ молитвы! Да грянет час карающия битвы! За падших месть! Отмщенье за Тильзит!..* Но, милый друг, вернее долетит Мольба души к престолу провиденья, В сопутствии летя благотворенья! И в светлый день, когда воскресший мир Поет хвалы подателю спасенья, Ужель один не вкусит наслажденья Сын нищеты? Ужель, забыт и сир, Средь братии, как в горестном изгнанье, Он с гимнами соединит стенанье И лртшь слезой на братское лобзанье, Безрадостный, нам будет отвечать? Твоей душе легко меня понять! Еще тот кров в развалинах дымится, Где нищая вдовица с сиротой Ждала в тоске минуты роковой: На пепле сем пускай благословится Твоих щедрот незримая рука! Ах! милость нам и тяжкая сладка! Но ты — отец! Сбирай благословенья Спасаемых здесь благостью твоей На юные главы твоих детей! Их отличат они для провиденья! Увы, мой друг! что сих невинных ждет На том пути, где скрыт от нас вожатый, В той жизни, где всего верней утраты, Где скорбь без крыл, а радости крылаты, На то с небес к нам голос не сойдет! Но доблестью отцов хранимы чада! Она для них — твердейшая ограда! К Батюшкову*
(послание)
Сын неги и веселья, По музе мне родной, Приятность новоселья Лечу вкусить с тобой; Отдам поклон Пенату, А милому собрату В подарок пук стихов. Увей же скромну хату Венками из цветов; Узорным покрывалом Свой шаткий стол одень, Вооружись фиалом, Шампанского напень, И стукнем в чашу чашей И выпьем все до дна: Будь верной Музе нашей Дань первого вина. Вхожу в твою обитель: Здесь весел ты с собой, И, лени друг, покой Дверей твоих хранитель. Все ясно вкруг меня; Закат румяный дня Живее здесь играет На зелени лугов, И чище отражает Здесь виды берегов Источник тихоструйный; Здесь кроток вихорь буйный; Приятней сень листов Зефиры здесь колышут И слаще негой дышут; Укромный домик твой* Не златом — чистотой И светлостью пленяет; В окно твое влетает Цветов приятный дух; Террас пред ним дерновый Узорный полукруг; Там ландыши перловы, Там розовы кусты, Тюльпан, нарцисс душистый И тубероза — чистой Эмблема красоты, С роскошным анемоном; Едва приметным склоном Твой сходит сад к реке; Шумит невдалеке Там мельница смиренна: С колес жемчужна пена И брызгов дым седой; Мелькает над рекой Веселая купальня, И, гость из края дальня, Уютный домик свой Там швабский гусь спесивый На острове под ивой, Меж дикою крапивой Беспечно заложил. Так! здесь приют поэта: Душа моя согрета Влияньем горних сил, И вся ничтожность света В глазах моих, как сон… Незримый Аполлон Промчался надо мною; Ликуй, мой друг-поэт. Довольнее судьбою Поэтов под луною И не было и нет. Их жизнь очарованье! Ты помнишь ли преданье? Разбить в уделы свет Преемник древний Крона Задумал искони. «Делитесь!» — с горня трона Бог людям рек. Они Взроилися, как пчелы, Шумящи по лугам, — И все уже уделы Земные по рукам. Смиренный земледелец Взял труд и сельный плод, Могущество — владелец; Купец равнину вод Наморщил под рулями; Взял откуп арендарь, А пастырь душ — алтарь И силу над умами. «Будь каждый при своем (Рек царь земли и ада); Вы сейте, добры чада; Мне жертвуйте плодом». Но вот… с земли предела Приходит и поэт; Увы! ему удела Нигде на свете нет; К Зевесу он с мольбою: «Отец и властелин, За что забыт тобою Любимейший твой сын?» — «Не я виной забвенья. Когда я мир делил, В страну воображенья Зачем ты уходил?» — «Увы! я был с тобою (В слезах сказал певец); Величеством, красою Небес твоих, отец, Мои питались взоры; Там пели дивны хоры; Я сердце возносил К делам твоим чудесным… Но, ах! пленен небесным, Земное позабыл». — «Мой сын, уделы взяты; Мне жаль твоей утраты; Но раж перед тобой; Согласен ли со мной Делиться небесами? Блаженствуя с богами, Ты презришь мир земной» С тех пор — необожатель Подсолнечных сует — Стал верный обитатель Страны духо́в поэт, Страны неоткровенной: Туда непосвященной Толпе дороги нет; Там чудотворны боги Веселые чертоги Слияли из лучей, В мерцающей долине, Любимице своей Фантазии-богине; Ее Природа мать; Беспечно ей играть Дает она собою; Но, радуясь игрою, Велит ее хранить Трем чадам первородный, Чтоб прихотям свободным Ее не заманить В туманы заблуждений: То с пламенником Гений, Наука с свитком Муз И с легкою уздою Очами зоркий Вкус; С веселою сестрою Согласные, они Там нежными перстами Виют златые дни; Все их горит лучами; Во все дух жизни влит: В потоке там журчит Гармония наяды; Храним Сильваном лес; Грудь юныя дриады Под коркою древес Незримая пылает; Зефир струи ласкает И вьется вкруг лилей; Нарцисс глядит в ручей; Среди прозрачной пены Летучих облаков Мелькает рог Селены, И в сумраке лесов Тоскует филомела. Хранят сего удела Магический покой Невинность — гений милый С Беспечностью — сестрой; И их улыбки силой Ни Скукою унылой, Ни мрачной Суетой, Ни Алчностью угрюмой, Ни Мести грозной думой, Ни Зависти тоской Там светлость не мрачится; Там ясная таится, Веселью верный друг, Гордынею забыта, Посредственность — харита, И их согласный круг Одушевляем Славой — Не той богиней бед, Которая кровавый Кладет венец побед В дымящиеся длани Свирепостию брани, — Но милою, живой Небесною сестрой Небесныя Надежды; Чужда порока, враг Безумца и невежды, Ее жилища праг Ужасен недостойным; Но тем душам спокойным, Где чувство в простоте Как тихий день сияет, В могущей красоте Она себя являет И, в них воспламенив К великому порыв, К прекрасному стремленье, Ко благу страстный жар, Им оставляет в дар: Собою наслажденье. Мой друг, и ты певец; И твой участок лира; И ты в мечтах жилец Незнаемого мира… В мечтах? Почто ж в мечтах? Почто мы не с крылами И вольны лишь мечтами, А наяву в цепях? Почто сей тяжкий прах С себя не можем сринуть, И мир совсем покинуть, И нам дороги нет Из мрачного изгнанья В страну очарованья? Увы! мой друг… поэт, Призра́ками богатый, Беспечностью дитя, — Он мог бы жить шутя; Но горькие утраты Живут и для него, Хотя перед слепою Богинею покою Не тратит своего; Хотя одной молвою, Смотря на свет тайком, В своем углу знаком С бесславием тщеславных, С печалями забавных Фигляров-остряков И с мукою льстецов, Пред тронами ползущих И с бешенством падущих В изрытый ими ров, — Но те живейши раны, Которые, как враны, Вгрызаясь в глубь сердец, В них радость истребляют И жизнь их пожирают, Их знает и певец. Какими, друг, мечтами Сберечь души покой, Когда перед глазами, Под дланью роковой, Погибнет то, что мило, И схваченный могилой Исчезнет пред тобой Души твоей родной; А ты, осиротелый, Дорогой опустелой Ко гробу осужден Один, снедая слезы, Тащить свои железы? И много ли замен Нам даст мечта крылата Тогда, как без возврата Блаженство улетит, С блаженством упованье И в сердце замолчит Унывшее желанье; И ты, как палачом Преступник раздробленный И к плахе пригвожденный, В бессилии своем Еще быть должен зритель, Как жребий-истребитель Все то, чем ты дышал, Что, сердцем увлеченный, В надежде восхищенной, Своим уж называл, Другому на пожранье Отдаст в твоих глазах… Тебе ж одно терзанье Над гробом милых благ? Но полно!.. Муза с нами; Бессмертными богами Не всем, мой друг, она В сопутницы дана. Кто слышал в час рожденья Небесной девы глас, В ком искра вдохновенья С огнем души зажглась: Тот верный от судьбины Найдет здесь уголок. В покрыты мглой пучины Замчался мой челнок… Но светит для унылой Еще души моей Поэзии светило. Хоть прелестью лучей Бунтующих зыбей Оно не усмирило… Но мгла озарена; Но сладостным сияньем, Как тайным упованьем, Душа ободрена, И милая мелькает В дали моей Мечта… Доколь, мой друг, пленяет Добро и красота, Доколь огнем священным Душа еще полна И дверь растворена Пред взором откровенным В святой Природы храм, Доколь хариты нам Веселые послушны: Дотоль еще к бедам Быть можем равнодушны. О добрый Гений мой, Последних благ спаситель И жребия смиритель, Да светит надо мной, Во мгле путеводитель, Твой, Муза, милый свет! А ты, мой друг-поэт, Храни твой дар бесценный; То Весты огнь священный; Пока он не угас — Мы живы, невредимы, И Рок неумолимый Свой гром неотразимый Бросает мимо нас. Но пламень сей лишь в ясной Душе неугасим. Когда любовью страстной Лишь то боготворим, Что благо, что прекрасно; Когда от наших лир Лиются жизни звуки, Чарующие муки, Сердцам дающи мир; Когда мы песнопеньем Несчастного дружим С сокрытым провиденьем, Жар славы пламеним В душе, летящей к благу, Стезю к убогих прагу Являем богачам, Не льстим земным богам, И дочери стыдливой Заботливая мать Гармонии игривой Сама велит внимать: Тогда и дарованье Во благо нам самим, И мы не посрамим Поэтов достоянья. О друг! служенье муз Должно быть их достойно: Лишь с добрым их союз. Слияв в душе спокойной Младенца чистоту С величием свободы, Боготворя природы Простую красоту, Лишь благам неизменным, Певец — любимец мой, Доступен будь душой; Когда к дверям смиренным Обители твоей Придет, с толпою фей Желаний прихотливых, Фортуна — враг счастливых: Ты двери на замок; Пускай толпа стучится; Содом сей в уголок Поэта не вместится, Не вытеснив харит. Но если залетит Веселий рой вертлявый — Дверь настежь, милый друг. Пускай в их шумный круг Войдут: и Вакх румяный, Украшенный венком, С состаревшим вином, С наследственною кружкой, И Шутка с погремушкой, И Пляски шумный хор — Им рад Досуг шутливый; Они осклабят взор Работы молчаливой. Задумчивость подчас Впускай в приют укромный: Ее чуть слышный глас И взор приятно-томный Переливают в нас Покой и услажденье; Она уединенье Собой животворит; Она за дальни горы Нас к милому стремит — И радостные взоры, Согласные с душой, За синевой туманной Встречаются с желанной Возлюбленных мечтой; Ее волшебной силой В гармонии унылой Осеннего листка, И в тихом ветерка Вдоль рощи трепетанье, И в легком содроганье Дремавшия волны́ Как будто с вышины Спускается приятный Минувшего привет, И то, что невозвратно, Чего навеки нет, Опять животворится, И тихо веют, мнится, Над нашей головой Воздушною толпой Жильцы духовной сени — Невозвратимых тени. Но, друг мой, приготовь В обители смиренной Ты терем отделенный: Иметь постой бессменный И Дружба и Любовь Привыкли у поэта; Лишась блестящих света Отличий и даров, Ему необходимо Под свой пустынный кров Все то, что им любимо, Собрать в единый круг; С кем милая и друг, Тот в угол свой забвенный Обширныя вселенны Всю прелесть уместил; Он мир свой оградил Забором огорода И вдаль за суетой Не следует мечтой. Посредственность, свобода, Животворящий труд, Веселие досуга Близ милыя и друга И пенистый сосуд В час вечера приятный Под липой ароматной С забвением сует, Вот все… Но, друг-поэт, Любовь — святой хранитель Иль грозный истребитель Душевной чистоты. Отвергни сладострастья Погибельны мечты И не восторгов — счастья В прямой ищи любви; Восторгов исступленье — Минутное забвенье; Отринь их, разорви Лаис коварных узы; Друзья стыдливых — музы; Во храм священный их Прелестниц записных Толпа войти страшится… И что, мой друг, сравнится С невинною красой? При ней цветем душой! Она, как ангел милый, Одной явленья силой, Могущая собой, Вливает в сердце радость, О скромных взоров сладость! Движений тишина! Стыдливое молчанье, Где вся душа слышна! Речей очарованье! Беспечность простоты И прелесть без искусства, Которая для чувства Прекрасней красоты! Их несказанной властью Блаженнейшею страстью Душа растворена; Вкушает сладость рая; Земное отвергая, Небесного полна. О друг! доколе младость С мечтами не ушла И жизнь не отцвела, Спеши любови сладость Невинную вкусить. Увы! пора любить Умчится невозвратно; Тогда — всему конец; Но буйностью развратной Испорченных сердец, Мой Друг, да не сквернится Твой непорочный жар: Любовь есть неба дар; В ней жизни цвет хранится; Кто любит, тот душой, Как день весенний, ясен; Его любви мечтой Весь мир пред ним прекрасен… Ах! в мире сем — она… Ее святым полна Присутствием природа, С денницею со свода Небес она летит, Предвестник наслажденья, И в смутном пробужденья Блаженстве говорит: Я в мире! я с тобою! В тот час, как тишиною Земля облечена, В молчании вселенной Одна обвороженной Душе она слышна; К устам твоим она Касается дыханьем; Ты слышишь с содроганьем Знакомый звук речей, Задумчивых очей Встречаешь взор приятный, И запах ароматный Пленительных кудрей Во грудь твою лиется, И мыслишь: ангел вьется Незримый над тобой. При ней — задумчив, сладкой Исполненный тоской, Ты робок, лишь украдкой Стремишь к ней томный взор: В нем сердце вылетает; Несмел твой разговор; Твой ум не обретает Ни мыслей, ни речей; Задумчивость, молчанье И страстное мечтанье — Язык души твоей; Забыты все желанья; Без чувства, без вниманья К тому, что пред тобой, Ты одинок с толпой; Она — в сем слове милом Вселенная твоя; С ней розно — лишь в унылом Мечтанье бытия Ты чувство заключаешь; Всечасно улетаешь Душою к тем краям, Где ангел твой прелестный; Твое блаженство там, За синевой небесной, В туманной сей дали — Там все, что на земли И мило и священно, Вся жизнь, весь жребий твой, Как призрак оживленный, Мелькает пред тобой. Живешь воспоминаньем: Его очарованьем Преображенный свет Один везде являет Душе твоей предмет. Заря ли угасает, Летит ли ветерок От дремлющия рощи Или покровом нощи Одеянный поток В водах являет тени Недвижных берегов, И тихих рощей сени, И темный ряд холмов — Она перед тобою; С природы красотою, Со всем в душе слита Любимая мечта. Когда воспламененной Ты мыслию летишь К правителю вселенной Или обет творишь Забыть стезю порока, При всех изменах рока Быть добрым и прямым И следовать святым Урокам и веленьям И тайным утешеньям Лишь совести одной, Когда, рассудка властью Торжествовав над страстью, Ты выше стал душой Иль сироте, убитой Страданием, сокрытой Благотворил рукой, — Кто, кто тогда с тобой? Кто чувств твоих свидетель? Она!.. твой друг, твоя Невинность, добродетель. Лишь счастием ея Ты счастье измеряешь, Лишь в нем соединяешь Все блага бытия. Любовь — себя забвенье! Ты молишь провиденье, Чтоб никогда тоской Взор милый не затмился, Чтоб грозный лишь с тобой Суд рока совершился. Лить слезы, жертвой быть За ту, кем сердце жило, Погибнув, жизни милой Спокойствие купить — Вот жребий драгоценный! О друг! тогда для нас И бедствия священны. И пусть тот луч угас, Которым украшался Путь жизни пред тобой, Пускай навек с мечтой Блаженства ты расстался — Своих лишенный благ, Ты жив блаженством милой: Как тихое светило, Оно в твоих глазах Меж тучами играет, И дух не унывает При сладостных лучах. Прости ж, поэт бесценный; Пускай живут с тобой В обители смеренной Посредственность, покой, И музы, и хариты, И лары домовиты; Ты к ним любовь питай, Строй лиру для забавы И мимоходом Славы Жилище посещай; И благодать святая Ее с тобою будь! Но, с музами играя, Ты друга не забудь, Который, отстранившись От всех земных хлопот И, матери забот, Фортуне поклонившись, Куда глаза глядят Идет своей тропою Беспечно за судьбою. Хотя и не богат Он милостями Счастья, Но муза от ненастья Дала ему приют; Туда не забредут Ни хитрости разврата, Ни света суеты; Не зная нищеты, Не знает он и злата; Мечты — его народ: Сбирает с них доход Фантазия крылата. Что ждет его вдали, О том он забывает; Давно не доверяет Он счастью на земли. Но, друг, куда б Судьбою Он ни был приведен, Всегда, везде душою Он будет прилеплен Лишь к жизни непорочной; Таков к друзьям заочно, Каков и на глазах Для них стихи кропает И быть таким желает, Каким в своих стихах Себя изображает. К А.Н. Арбеневой*
«Рассудку глаз! другой воображенью!» — Так пишет мне мой стародавний друг. По совести, такому наставленью Последовать я соглашусь не вдруг. Не славно быть циклопом однооким! Но почему ж славнее быть косым? А на земле, где опытом жестоким Мы учены лишь горестям одним, Не лучший ли нам друг воображенье? И не оно ль волшебным фонарем Являет нам на плате роковом Блестящее блаженства привиденье? О друг мой! Ум всех радостей палач! Лишь горький сок дает сей грубый врач! Он бытие жестоко анатомит: Едва пленял мечты наружный свет, Уже злодей со внутренним знакомит… Призра́к исчез — и грация — скелет. Оставим тем, кто благами богаты, Их обнажать, чтоб рок предупредить; Пускай спешат умом их истребить, Чтоб не скорбеть от горькой их утраты. Но у кого они наперечет, Тому совет: держись воображенья! Оно всегда в печальный жизни счет Веселые припишет заблужденья! А мой султан — султанам образец! Не все его придворные поэты Награждены дипломами диеты Иль вервием… Для многих есть венец. Удавка тем, кто ищет славы низкой, Кто без заслуг, бескрылые, ползком, Вскарабкались к вершине Пинда склизкой — И давит Феб лавровым их венком. Пост не беда тому, кто пресыщенья Не попытал, родася бедняком; Он с алчностью желаний незнаком. В поэте нет к излишнему стремленья! Он не слуга блистательным мечтам! Он верный друг одним мечтам счастливым! Давно сказал мудрец еврейский нам: Все суета!*Урок всем хлопотливым. И суета, мой друг, за суету — Я милую печальной предпочту: Под гибельной Сатурновой косою Возможно ли нетленного искать? Оно нас ждет за дверью гробовою; А на земле всего верней — мечтать! Пленительно твое изображенье! Ты мне судьбу завидную сулишь И скромное мое воображенье Высокою надеждой пламенишь. Но жребий сей, прекрасный в отдаленье, Сравнится ль с тем, что вижу пред собой? Здесь мирный труд, свобода с тишиной, Посредственность, и круг друзей священный, И муза, вождь судьбы моей смиренной! Я не рожден, мой друг, под той звездой, Которая влечет во храм Фортуны; Мне тяжелы Ареевы перуны. Кого судьба для славы обрекла, Тому она с отважностью дала И быстроту, и пламенное рвенье, И дар: ловить летящее мгновенье, «Препятствия в удачу обращать И гибкостью упорство побеждать!» Ему всегда в надежде исполненье, Но что же есть подобное во мне? И тени нет сих редких дарований! Полжизни я истратил в тишине; Застенчивость, умеренность желаний, Привычка жить всегда с одним собой, Доверчивость с беспечной простотой — Вот все, мой друг; увы, запас убогий! Пойду ли с ним той страшною дорогой, Где гибелью грозит нам каждый шаг? Кто чужд себе, себе тот первый враг! Не за своим он счастием помчится, Но с собственным безумно разлучится. Нельзя искать с надеждой не обресть. И неуспех тяжеле неисканья. А мне на что все счастия даянья? С кем их делить? Кому их в дар принесть?.. «Полезен будь!» — Так! польза — долг священный! Но мне твердит мой ум не ослепленный: Не зная звезд, брегов не покидай! И с сильным вслед, бессильный, не дерзай! Им круг большой, ты действуй в малом круге! Орел летит отважно в горный край! Пчела свой мед на скромном копит луге! И, не входя с моей судьбою в спор, Без ропота иду вослед за нею! Что отняла, о том не сожалею! Чужим добром не обольщаю взор. Богач ищи богатства быть достойным, Я обращу на пользу дар певца — Кому дано бряцаньем лиры стройным Любовь к добру переливать в сердца, Тот на земле не тщетный обитатель. Но царь, судья, и воин, и писатель, Не равные степе́нями, равны В возвышенном к прекрасному стремленье. Всем на добро одни права даны! Мой друг, для всех одно здесь провиденье! В очах сего незримого судьи Мы можем все быть равных благ достойны; Среди земных превратностей спокойны И чистыми сберечь сердца свои! Я с целью сей, для всех единой в мире, Соединю мне сродный труд певца; Любить добро и петь его на лире — Вот все, мой друг! Да будет власть творца! Пиршество Александра, или Сила гармонии*
По страшной битве той, где царь Персиды пал, Оставя рать, венец и жизнь в кровавом поле, Возвышен восседал, В сиянье на престоле, Красою бог, Филиппов сын. Кругом — вождей и ратных чин; Венцами роз главы увиты: Венец есть дар тебе, сын брани знаменитый! Таиса близ царя сидит, Любовь очей, востока диво; Как роза — юный цвет ланит, И полон страсти взор стыдливый. Блаженная чета! Величие с красою! Лишь бранному герою, Лишь смелому в боях наградой красота! И зрелся Тимотей среди поющих клира; Летали персты по струнам; Как вихорь, мощный звон стремился к небесам; Звучала радостию лира. От Зевса песнь ведет певец: «О власть любви! Богов отец, Свои покинув громы, с трона, Под дивным образом дракона, Нисходит в мир; дугами вьет Огнечешуйчатый хребет; В нем страсти пышет вожделенье; К Олимпии летит, к грудям ее приник, Обвил трикраты стан — и вот Зевесов лик! Вот новый царь земле! Зевесово рожденье!» И строй внимающих восторгов распален; Клич шумный: царь наш бог! И стар и млад воспрянул. И звучно: царь наш бог! — по сводам отзыв грянул. Царь славой упоен; Зрит звезды под стопою; И мыслит: он — Зевес; И движет он главою, И мнит — подвигнул свод небес. Хвалою Бахуса воспламенились струны: «Грядет, грядет веселый бог, Всегда прекрасный, вечноюный. Звучи, кимвал; раздайся, рог; Наш Бахус светлый, сановитый; Как пурпур, пламенны ланиты; Звучи, труба! грядет, грядет! Из кубков пена с шумом бьет; Кипит в ней пламень сладострастный. Пей, воин! дар тебе сосуд. О, Вакха дар бесценный! Вином воспламененный, Забудь, сын брани, бранный труд». И царь, волнуем струн игрою, В мечтах сзывает рати к бою; Трикраты враг сраженный им сражен; Трикраты пленный брошен в плен. <span class=«line12» id=«L56»>Певец зрит гнева пробужденье В сверкании очей, во пламени ланит; И небу и земле грозящу ярость зрит… Он струны укротил; их заунывно пенье; Едва ласкает слух задумчивый их глас, И жалость на струнах смиренных родилась. Он Дария поет: «Царь добрый! Царь великий! Кто равен с ним?.. Но рок свой грозный суд послал; Он пал, он страшно пал; Нет Дария-владыки. В кипящей зыблется крови; От всех забыт в ужасной доле; Нет в мире для него любви; Хладеет на песчаном поле; Где друг — глаза его смежить И прахом сирую главу его покрыть?» Сидел герой с поникшими очами; Он мыслию прискорбной пробегал Стези судьбы, играющей царями; За вздохом вздох из груди вылетал, И пролилась печаль его слезами. И дивный песнопевец зрит, Что жар любви уже горит В душе, вкусившей сожаленья, — И песнь взыграл он наслажденья: «Проснись, лидийский брачный глас; Проникни душу, пламень сладкий; О витязь! жизнь — крылатый час; Мы радость ловим здесь украдкой; Летучей пены клуб златой, Надутый пышно и пустой — Вот честь, надменных душ забава; Народам казнь героев слава. Спеши быть счастлив, бог земной; Таиса, цвет любви, с тобой; К тебе ласкается очами; В груди желанья тайный жар, И дышит страсть ее устами. Вкуси любовь — бессмертных дар». Восстал от сонма клич, и своды восстенали: «Хвала и честь любви! певцу хвала и честь!» И полон сладостной печали, Очей не может царь задумчивых отвесть От девы, страстью распаленной; Блажен своей тоской; что взгляд, то нежный вздох; Горит и гаснет взор, желаньем напоенный, И, томный, пал на грудь Таисы полубог. Но струны грянули под сильными перстами, Их страшный звон, как с треском падший гром; Звучней, звучней… поднялся царь; кругом Он бродит смутными очами; Разрушен неги сладкий сон; Исчезла прелесть вожделенья, И слух его разит тяжелый, дикий стон: «Сын брани, мщенья! мщенья! Покорствуй гневу Эвменид; Се девы казни! страшный вид! Смотри! смотри! меж волосами Их змеи страшные шипят, Сверкают грозными очами, Зияют, жалами блестят… Но что? Там бледных теней лики; Воздушный полк на облаках; Несутся… светочи в руках; Их грозен вид; их взоры дики; То воины твои… сраженным в битве нет Последней дани погребенья; Пустынный вран их трупы рвет, И воют: мщенья! мщенья! Бежит от их огней пожар по небесам; Бедой на Персеполь их гневны очи блещут; Туда погибель мещут; К мечам! Бойницы в прах! Огню и дом и храм!..» И сонмы всколебались к брани; На щит и меч упали длани; И царь погибельный светильник воспалил. О горе, Персеполь! грядет владыка сил; Таиса, вождь герою, Елена новая, зажжет другую Трою. Так древней лиры глас — когда еще молчал Орга́на мех чудесный — Перстам послушный, оживлял В душе восторг, и гнев, и чувства жар прелестный. Но днесь другую жизнь гармонии дала Сесилия, творец органа. Бессмертным вымыслом художница слила Протяжность с быстротой, звон лиры, гром тимпана И пенье нежных флейт. О древних лет певец, Клади к ее стопам заслуг твоих венец… Но нет! вы равны вдохновеньем! Им смертный к небу вознесен; На землю ангел низведен Ее чудесным сладкопеньем! Пловец*
Вихрем бедствия гонимый, Без кормила и весла, В океан неисходимый Буря челн мой занесла. В тучах звездочка светилась; «Не скрывайся!» — я взывал; Непреклонная сокрылась; Якорь был — и тот пропал. Все оделось черной мглою; Всколыхалися валы; Бездны в мраке предо мною; Вкруг ужасные скалы. «Нет надежды на спасенье!» — Я роптал, уныв душой… О безумец! Провиденье Было тайный кормщик твой. Невидимою рукою, Сквозь ревущие валы, Сквозь одеты бездны мглою И грозящие скалы, Мощный вел меня хранитель. Вдруг — все тихо! мрак исчез; Вижу райскую обитель… В ней трех ангелов небес. О спаситель-провиденье! Скорбный ропот мой утих; На коленах, в восхищенье, Я смотрю на образ их. О! кто прелесть их опишет? Кто их силу над душой? Все окрест их небом дышит И невинностью святой. Неиспытанная радость — Ими жить, для них дышать; Их речей, их взоров сладость В душу, в сердце принимать. О судьба! одно желанье: Дай все блага им вкусить; Пусть им радость — мне страданье; Но… не дай их пережить. Песня матери над колыбелью сына*
Засни, дитя, спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Когда отец твой обольстил Меня любви своей мечтою, Как ты, пленял он красотою, Как ты, он прост, невинен был! Вверялось сердце без защиты, Но он неверен; мы забыты. Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Когда покинет легкий сон, Утешь меня улыбкой милой; Увы, такой же сладкой силой Повелевал душе и он. Но сколь он знал, к моей напасти, Что все его покорно власти! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Мое он сердце распалил, Чтобы сразить его изменой; Почто с своею переменой Он и его не изменил? Моя тоска неутолима; Люблю, хотя и нелюбима. Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Его краса в твоих чертах; Открытый вид, живые взоры; Его услышу разговоры Я скоро на твоих устах! Но, ах, красой очарователь, Мой сын, не будь, как он, предатель! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! В слезах у люльки я твоей — А ты с улыбкой почиваешь! О дай, творец, да не узнаешь Печаль, подобную моей! От милых горе нестерпимо! Да пройдет страшный жребий мимо! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Навек для нас пустыня свет, К надежде нам пути закрыты, Когда единственным забыты, Нам сердца здесь родного нет, Не нам веселие земное; Во всей природе мы лишь двое! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Пойдем, мой сын, путем одним, Две жертвы рока злополучны. О, будем в мире неразлучны, Сносней страдание двоим! Я нежных лет твоих хранитель. Ты мне на старость утешитель! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Мечты*
(песня)
Зачем так рано изменила? С мечтами, радостью, тоской Куда полет свой устремила? Неумолимая, постой! О дней моих весна златая, Постой… тебе возврата нет… Летит, молитве не внимая; И все за ней помчалось вслед. О! где ты, луч, путеводитель Веселых юношеских дней? Где ты, надежда, обольститель Неопытной души моей? Уж нет ее, сей веры милой К твореньям пламенной мечты… Добыча истине унылой Призра́ков прежних красоты. Как древле рук своих созданье Боготворил Пигмалион — И мрамор внял любви стенанье, И мертвый был одушевлен — Так пламенно объята мною Природа хладная была; И, полная моей душою, Она подвиглась, ожила. И, юноши деля желанье, Немая обрела язык: Мне отвечала на лобзанье, И сердца глас в нее проник. Тогда и древо жизнь прияло, И чувство ощутил ручей, И мертвое отзы́вом стало Пылающей души моей. И неестественным стремленьем Весь мир в мою теснился грудь; Картиной, звуком, выраженьем Во все я жизнь хотел вдохнуть. И в нежном семени сокрытый, Сколь пышным мне казался свет… Но ах! сколь мало в нем развито! И малое — сколь бедный цвет. Как бодро, следом за мечтою Волшебным очарован сном, Забот не связанный уздою, Я жизни полетел путем. Желанье было — исполненье; Успех отвагу пламенил: Ни высота, ни отдаленье Не ужасали смелых крыл. И быстро жизни колесница Стезею младости текла; Ее воздушная станица Веселых призраков влекла: Любовь с прелестными дарами, С алмазным Счастие ключом, И Слава с звездными венцами, И с ярким Истина лучом. Но, ах!.. еще с полудороги, Наскучив резвою игрой, Вожди отстали быстроноги… За роем вслед умчался рой. Украдкой Счастие сокрылось; Изменой Знание ушло; Сомненья тучей обложилось Священной Истины чело. Я зрел, как дерзкою рукою Презренный славу похищал; И быстро с быстрою весною Прелестный цвет Любви увял. И все пустынно, тихо стало Окрест меня и предо мной! Едва Надежды лишь сияло Светило над моей тропой. Но кто ж из сей толпы крылатой Один с любовью мне вослед, Мой до могилы провожатый, Участник радостей и бед?.. Ты, уз житейских облегчитель, В душевном мраке милый свет, Ты, Дружба, сердца исцелитель, Мой добрый гений с юных лет. И ты, товарищ мой любимый, Души хранитель, как она, Друг верный, Труд неутомимый, Кому святая власть дана: Всегда творить не разрушая, Мирить печального с судьбой И, силу в сердце водворяя, Беречь в нем ясность и покой. Певец во стане русских воинов*
Певец
На поле бранном тишина; Огни между шатрами; Друзья, здесь светит нам луна, Здесь кров небес над нами, Наполним кубок круговой! Дружнее! руку в руку! Запьем вином кровавый бой И с падшими разлуку. Воины
Кто любит видеть в чашах дно, Тот бодро ищет боя… О всемогущее вино, Веселие героя! Певец
Сей кубок чадам древних лет! Вам слава, наши деды! Друзья, уже могущих нет; Уж нет вождей победы; Их домы вихорь разметал; Их гро́бы срыли плуги; И пламень ржавчины сожрал Их шлемы и кольчуги; Но дух отцов воскрес в сынах; Их поприще пред нами… Мы там найдем их славный прах С их славными делами. Смотрите, в грозной красоте, Воздушными полками, Их тени мчатся в высоте Над нашими шатрами… О Святослав, бич древних лет, Се твой полет орлиный. «Погибнем! мертвым срама нет!» — Гремит перед дружиной. И ты, неверных страх, Донской, С четой двух соименных, Летишь погибельной грозой На рать иноплеменных. И ты, наш Петр, в толпе вождей. Внимайте клич: Полтава! Орды пришельца, снедь мечей, И мир взывает: слава! Давно ль, о хищник, пожирал Ты взором наши грады? Беги! твой конь и всадник пал: Твой след — костей громады; Беги! и стыд и страх сокрой В лесу с твоим сарматом; Отчизны враг сопутник твой; Злодей владыке братом. Но кто сей рьяный великан, Сей витязь полуночи? Друзья, на спящий вражий стан Вперил он страшны очи; Его завидя в облаках, Шумящим, смутным роем На снежных Альпов высотах Взлетели тени с воем; Бледнеет галл, дрожит сармат В шатрах от гневных взоров… О горе! горе, супостат! То грозный наш Суворов. Хвала вам, чада прежних лет, Хвала вам, чада славы! Дружиной смелой вам вослед Бежим на пир кровавый; Да мчится ваш победный строй Пред нашими орлами; Да сеет, нам предтеча в бой, Погибель над врагами; Наполним кубок! меч во длань! Внимай нам, вечный мститель! За гибель — гибель, брань — за брань, И казнь тебе, губитель! Воины
Наполним кубок! меч во длань! Внимай нам, вечный мститель! За гибель — гибель, брань — за брань, И казнь тебе, губитель! Певец
Отчизне кубок сей, друзья! Страна, где мы впервые Вкусили сладость бытия, Поля, холмы родные, Родного неба милый свет, Знакомые потоки, Златые игры первых лет И первых лет уроки, Что вашу прелесть заменит? О родина святая, Какое сердце не дрожит, Тебя благословляя? Там все — там родших милый дом; Там наши жены, чада; О нас их слезы пред творцом; Мы жизни их ограда; Там девы — прелесть наших дней, И сонм друзей бесценный, И царский трон, и прах царей, И предков прах священный. За них, друзья, всю нашу кровь! На вражьи грянем силы; Да в чадах к родине любовь Зажгут отцов могилы. Воины
За них, за них всю нашу кровь! На вражьи грянем силы; Да в чадах к родине любовь Зажгут отцов могилы. Певец
Тебе сей кубок, русский царь! Цвети твоя держава; Священный трон твой нам алтарь; Пред ним обет наш: слава. Не изменим; мы от отцов Прияли верность с кровью; О царь, здесь сонм твоих сынов, К тебе горим любовью; Наш каждый ратник славянин; Все долгу здесь послушны; Бежит предатель сих дружин, И чужд им малодушный. Воины
Не изменим; мы от отцов Прияли верность с кровью; О царь, здесь сонм твоих сынов, К тебе горим любовью. Певец
Сей кубок ратным и вождям! В шатрах, на поле чести, И жизнь и смерть — все пополам; Там дружество без лести, Решимость, правда, простота, И нравов непритворство, И смелость — бранных красота, И твердость, и покорство. Друзья, мы чужды низких уз; К венцам стезею правой! Опасность — твердый наш союз; Одной пылаем славой. Тот наш, кто первый в бой летит На гибель супостата, Кто слабость падшего щадит И грозно мстит за брата; Он взором жизнь дает полкам; Он махом мощной длани Их мчит во сретенье врагам, В средину шумной брани: Ему веселье битвы глас, Спокоен под громами: Он свой последний видит час Бесстрашными очами. Хвала тебе, наш бодрый вождь, Герой под сединами! Как юный ратник, вихрь, и дождь, И труд он делит с нами. О сколь с израненным челом Пред строем он прекрасен! И сколь он хладен пред врагом И сколь врагу ужасен! О диво! се орел пронзил Над ним небес равнины… Могущий вождь главу склонил; Ура! кричат дружины. Лети ко прадедам, орел, Пророком славной мести! Мы тверды: вождь наш перешел Путь гибели и чести; С ним опыт, сын труда и лет; Он бодр и с сединою; Ему знаком победы след… Доверенность к герою! Нет, други, нет! не предана Москва на расхищенье; Там стены!.. в россах вся она; Мы здесь — и бог наш мщенье. Хвала сподвижникам-вождям! Ермолов, витязь юный, Ты ратным брат, ты жизнь полкам, И страх твои перуны. Раевский, слава наших дней, Хвала! перед рядами Он первый грудь против мечей С отважными сынами. Наш Милорадович, хвала! Где он промчался с бранью, Там, мнится, смерть сама прошла С губительною дланью. Наш Витгенштеин, вождь-герой, Петрополя спаситель, Хвала!.. Он щит стране родной, Он хищных истребитель. О сколь величественный вид, Когда перед рядами, Один, склонясь на твердый щит, Он грозными очами Блюдет противников полки, Им гибель устрояет И вдруг… движением руки Их сонмы рассыпает. Хвала тебе, славян любовь, Наш Коновницын смелый!.. Ничто ему толпы врагов, Ничто мечи и стрелы; Пред ним, за ним перун гремит, И пышет пламень боя… Он весел, он на гибель зрит С спокойствием героя; Себя забыл… одним врагам Готовит истребленье; Пример и ратным и вождям И смелым удивленье. Хвала, наш Вихорь-атаман; Вождь невредимых, Платов! Твой очарованный аркан Гроза для супостатов. Орлом шумишь по облакам, По полю волком рыщешь, Летаешь страхом в тыл врагам, Бедой им в уши свищешь; Они лишь к лесу — ожил лес, Деревья сыплют стрелы; Они лишь к мосту — мост исчез; Лишь к селам — пышут селы. Хвала, наш Нестор-Бенингсон! И вождь и муж совета, Блюдет врагов не дремля он, Как змей орел с полета. Хвала, наш Остерман-герой, В час битвы ратник смелый! И Тормасов, летящий в бой, Как юноша веселый! И Багговут, среди громов, Средь копий безмятежный! И Дохтуров, гроза врагов, К победе вождь надежный! Наш твердый Воронцов, хвала! О други, сколь смутилась Вся рать славян, когда стрела В бесстрашного вонзилась; Когда полмертв, окровавлен; С потухшими очами, Он на щите был изнесен За ратный строй друзьями. Смотрите… язвой роковой К постеле пригвожденный, Он страждет, братскою толпой Увечных окруженный. Ему возглавье — бранный щит; Незыблемый в мученье, Он с ясным взором говорит: «Друзья, бедам презренье!» И в их сердцах героя речь Веселье пробуждает, И, оживясь, до полы меч Рука их обнажает. Спеши ж, о витязь наш! воспрянь; Уж ангел истребленья Горе́ подъял ужасну длань, И близок час отмщенья. Хвала, Щербатов, вождь младой! Среди грозы военной, Друзья, он сетует душой О трате незабвенной. О витязь, ободрись… она Твой спутник невидимый, И ею свыше знамена Дружин твоих хранимы. Любви и скорби оживить Твои для мщенья силы: Рази дерзнувших возмутить Покой ее могилы. Хвала наш Пален, чести сын! Как бурею носимый, Везде впреди своих дружин Разит, неотразимый. Наш смелый Строгонов, хвала! Он жаждет чистой славы; Она из мира увлекла Его на путь кровавый… О храбрых сонм, хвала и честь! Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть! Вселенная: спасенье! Хвала бестрепетных вождям! На конях окрыленных По долам скачут, по горам Вослед врагов смятенных; Днем мчатся строй на строй; в ночи Страшат, как привиденья; Блистают смертью их мечи; От стрел их нет спасенья; По всем рассыпаны путям, Невидимы и зримы; Сломили здесь, сражают там И всюду невредимы. Наш Фигнер старцем в стан врагов Идет во мраке ночи; Как тень прокрался вкруг шатров, Всё зрели быстры очи… И стан еще в глубоком сне, День светлый не проглянул — А он уж, витязь, на коне, Уже с дружиной грянул. Сеславин — где ни пролетит С крылатыми полками: Там брошен в прах и меч, и щит, И устлан путь врагами. Давыдов, пламенный боец, Он вихрем в бой кровавый; Он в мире сча́стливый певец Вина, любви и славы. Кудашев скоком через ров И лётом на стремнину; Бросает взглядом Чернышев На меч и гром дружину; Орлов отважностью орел; И мчит грозу ударов Сквозь дым и огнь, по грудам тел, В среду врагов Кайсаров. Воины
Вожди славян, хвала и честь! Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть! Вселенная: спасенье! Певец
Друзья, кипящий кубок сей Вождям, сраженным в бое. Уже не при́дут в сонм друзей, Не станут в ратном строе, Уж для врага их грозный лик Не будет вестник мщенья И не помчит их мощный клик Дружину в пыл сраженья; Их празден меч, безмолвен щит, Их ратники унылы; И сир могучих конь стоит Близ тихой их могилы. Где Кульнев наш, рушитель сил, Свирепый пламень брани? Он пал — главу на щит склонил И стиснул меч во длани Где жизнь судьба ему дала, Там брань его сразила; Где колыбель его была, Там днесь его могила. И тих его последний час: С молитвою священной О милой матери угас Герой наш незабвенный. А ты, Кутайсов, вождь младой… Где прелести? где младость? Увы! он видом и душой Прекрасен был, как радость; В броне ли, грозный, выступал — Бросали смерть перуны; Во струны ль арфы ударял — Одушевлялись струны… О горе! верный конь бежит Окровавлен из боя; На нем его разбитый щит… И нет на нем героя. И где же твой, о витязь, прах? Какою взят могилой?.. Пойдет прекрасная в слезах Искать, где пепел милый… Там чище ранняя роса, Там зелень ароматней, И сладостней цветов краса, И светлый день приятней, И тихий дух твой прилетит Из та́инственной сени; И трепет сердца возвестит Ей близость дружней тени. И ты… и ты, Багратион? Вотще друзей молитвы, Вотще их плач… во гробе он, Добыча лютой битвы. Еще дружин надежда в нем; Все мнит: с одра восстанет; И робко шепчет враг с врагом: «Увы нам! скоро грянет». А он… навеки взор смежил, Решитель бранных споров, Он в область храбрых воспарил К тебе, отец Суворов. И честь вам, падшие друзья! Ликуйте в горней сени; Там ваша верная семья — Вождей минувших тени. Хвала вам будет оживлять И поздних лет беседы. «От них учитесь умирать!» — Так скажут внукам деды; При вашем имени вскипит В вожде ретивом пламя; Он на твердыню с ним взлетит И водрузит там знамя. Воины
При вашем имени вскипит В вожде ретивом пламя; Он на твердыню с ним взлетит И водрузит там знамя. Певец
Сей кубок мщенью! други, в строй! И к небу грозны длани! Сразить иль пасть! наш роковой Обет пред богом брани. Вотще, о враг, из тьмы племен Ты зиждешь ополченья: Они бегут твоих знамен И жаждут низложенья. Сокровищ нет у нас в домах; Там стрелы и кольчуги; Мы села — в пепел; грады — в прах; В мечи — серпы и плуги. Злодей! он лестью приманил К Москве свои дружины; Он низким миром нам грозил С кремлевския вершины. «Пойду по стогнам с торжеством! Пойду… и все восплещет! И в прах падут с своим царем!..» Пришел… и сам трепещет; Подвигло мщение Москву: Вспылала пред врагами И грянулась на их главу Губящими стенами. Веди ж своих царей-рабов С их стаей в область хлада; Пробей тропу среди снегов Во сретение глада… Зима, союзник наш, гряди! Им заперт путь возвратный; Пустыни в пепле позади; Пред ними сонмы ратны. Отведай, хищник, что сильней: Дух алчности иль мщенье? Пришлец, мы в родине своей; За правых провиденье! Воины
Отведай, хищник, что сильней: Дух алчности иль мщенье? Пришлец, мы в родине своей; За правых провиденье! Певец
Святому братству сей фиал От верных братий круга! Блажен, кому создатель дал Усладу жизни, друга; С ним счастье вдвое; в скорбный час Он сердцу утешенье; Он наша совесть; он для нас Второе провиденье. О! будь же, други, святость уз Закон наш под шатрами; Написан кровью наш союз: И жить и пасть друзьями. Воины
О! будь же, други, святость уз Закон наш под шатрами; Написан кровью наш союз: И жить и пасть друзьями. Певец
Любви сей полный кубок в дар! Среди борьбы кровавой, Друзья, святой питайте жар: Любовь одно со славой. Кому здесь жребий уделен Знать тайну страсти милой, Кто сердцем сердцу обручен: Тот смело, с бодрой силой На все великое летит; Нет страха; нет преграды; Чего-чего не совершит Для сладостной награды? Ах! мысль о той, кто все для нас, Нам спутник неизменный; Везде знакомый слышим глас, Зрим образ незабвенный! Она на бранных знаменах, Она в пылу сраженья; И в шуме стана я в мечтах Веселых сновиденья. Отведай, враг, исторгнуть щит, Рукою данный милой; Святой обет на нем горит: Твоя и за могилой! О сладость тайныя мечты! Там, там за синей далью Твой ангел, дева красоты, Одна с своей печалью, Грустит, о друге слезы льет; Душа ее в молитве, Боится вести, вести ждет: «Увы! не пал ли в битве?» И мыслит: «Скоро ль, дружний глас, Твои мне слышать звуки? Лети, лети, свиданья час, Сменить тоску разлуки». Друзья! блаженнейшая часть: Любезных быть спасеньем. Когда ж предел наш в битве пасть — Погибнем с наслажденьем; Святое имя призовем В минуты смертной муки; Кем мы дышали в мире сем, С той нет и там разлуки: Туда душа перенесет Любовь и образ милой… О други, смерть не все возьмет; Есть жизнь и за могилой. Воины
В тот мир душа перенесет Любовь и образ милой… О други, смерть не все возьмет; Есть жизнь и за могилой. Певец
Сей кубок чистым музам в дар! Друзья, они в героя Вливают бодрость, славы жар, И месть, и жажду боя. Гремят их лиры — стар и млад Оделись в бранны латы: Ничто им стрел свистящих град, Ничто твердынь раскаты. Певцы — сотрудники вождям; Их песни — жизнь победам, И внуки, внемля их струнам, В слезах дивятся дедам. О, радость древних лет, Боян! Ты, арфой ополченный, Летал пред строями славян, И гимн гремел священный; Петру возник среди снегов Певец — податель славы; Честь Задунайскому — Петров; О камские дубравы, Гордитесь, ваш Державин сын! Готовь свои перуны, Суворов, чудо-исполин, — Державин грянет в струны. О старец! да услышим твой Днесь голос лебединый; Не тщетной славы пред тобой, Но мщения дружины; Простерли не к добычам длань, Бегут не за венками — Их подвиг свят: то правых брань С злодейскими ордами. Пришло разрушить их мечам Племен порабощенье; Самим губителя рабам Победы их спасенье. Так, братья, чадам муз хвала!.. Но я, певец ваш юный… Увы! почто судьба дала Незвучные мне струны? Доселе тихим лишь полям Моя играла лира… Вдруг жребий выпал: к знаменам! Прости, и сладость мира, И отчий край, и круг друзей, И труд уединенный, И все… я там, где стук мечей, Где ужасы военны. Но буду ль ваши петь дела И хищных истребленье? Быть может, ждет меня стрела И мне удел — паденье. Но что ж… навеки ль смертный час Мой след изгладит в мире? Останется привычный глас В осиротевшей лире. Пускай губителя во прах Низринет месть кровава — Родится жизнь в ее струнах, И звучно грянут: слава! Воины
Хвала возвышенным певцам! Их песни — жизнь победам; И внуки, внемля их струнам, В слезах дивятся дедам. Певец
Подымем чашу!.. Богу сил! О братья, на колена! Он искони благословил Славянские знамена. Бессильным щит его закон И гибнущим спаситель; Всегда союзник правых он И гордых истребитель. О братья, взоры к небесам! Там жизни сей награда! Оттоль отец незримый нам Гласит: мужайтесь, чада! Бессмертье, тихий, светлый брег; Наш путь — к нему стремленье. Покойся, кто свой кончил бег! Вы, странники, терпенье! Блажен, кого постигнул бой! Пусть долго, с жизнью хилой, Старик трепещущей ногой Влачится над могилой; Сын брани мигом ношу в прах С могучих плеч свергает И, бодр, на молнийных крылах В мир лучший улетает. А мы?.. Доверенность к творцу! Что б ни было — незримый Ведет нас к лучшему концу Стезей непостижимой. Ему, друзья, отважно вслед! Прочь, низкое! прочь, злоба! Дух бодрый на дороге бед, До самой двери гроба; В высокой доле — простота; Нежадность — в наслажденье; В союзе с ровным — правота; В могуществе — смиренье. Обетам — вечность; чести — честь; Покорность — правой власти; Для дружбы — все, что в мире есть; Любви — весь пламень страсти; Утеха — скорби; просьбе — дань, Погибели-спасенье; Могущему пороку — брань; Бессильному — презренье; Неправде — грозный правды глас; Заслуге — воздаянье; Спокойствие — в последний час; При гробе — упованье. О! будь же, русский бог, нам щит! Прострешь твою десницу — И мститель-гром твой раздробит Коня и колесницу. Как воск перед лицом огня, Растает враг пред нами… О страх карающего дня! Бродя окрест очами, Речет пришлец: «Врагов я зрел; И мнил: земли им мало; И взор их гибелью горел; Протек — врагов не стало!» Воины
Речет пришлец: «Врагов я зрел; И мнил: земли им мало; И взор их гибелью горел; Протек — врагов не стало!» Певец
Но светлых облаков гряда Уж утро возвещает; Уже восточная звезда Над хо́лмами играет; Редеет сумрак; сквозь туман Прогля́нули равнины, И дальний лес, и тихий стан, И спящие дружины. О други, скоро!.. день грядет… Недвижны рати бурны… Но… Рок уж жребии берет Из та́инственной урны. О новый день, когда твой свет Исчезнет за холмами, Сколь многих взор наш не найдет Меж нашими рядами!.. И он блеснул!.. Чу!.. вестовой Перун по хо́лмам грянул; Внимайте: в поле шум глухой! Смотрите: стан воспрянул! И кони ржут, грызя бразды; И строй сомкнулся с строем; И вождь летит перед ряды; И пышет ратник боем. Друзья, прощанью кубок сей! И смело в бой кровавый Под вихорь стрел, на ряд мечей, За смертью иль за славой… О вы, которых и вдали Боготворим сердцами, Вам, вам все блага на земли! Щит промысла над вами!.. Всевышний царь, благослови! А вы, друзья, лобзанье В завет: здесь верныя любви, Там сладкого свиданья! Воины
Всевышний царь, благослови! А вы, друзья, лобзанье В завет: здесь верныя любви, Там сладкого свиданья! Песня в веселый час*
Вот вам совет, мои друзья! Осушим, идя в бой, стаканы! С одним не пьяный слажу я! С десятком уберуся пьяный! Хор
