Минувших дней очарованье, Зачем опять воскресло ты? Кто разбудил воспоминанье И замолчавшие мечты? Шепнул душе привет бывалой; Душе блеснул знакомый взор; И зримо ей минуту стало Незримое с давнишних пор. О милый гость, святое Прежде, Зачем в мою теснишься грудь? Могу ль сказать: живи надежде? Скажу ль тому, что было: будь? Могу ль узреть во блеске новом Мечты увядшей красоту? Могу ль опять одеть покровом Знакомой жизни наготу? Зачем душа в тот край стремится, Где были дни, каких уж нет? Пустынный край не населится, Не у́зрит он минувших лет; Там есть один жилец безгласный, Свидетель милой старины; Там вместе с ним все дни прекрасны В единый гроб положены. <В альбом Е.Н. Карамзиной>*
Будь, милая, с тобой любовь небес святая; Иди без трепета, в тебе — открытый свет! Прекрасная душа! цвети, не увядая; Для светлыя души в сей жизни мрака нет! Все для души,*сказал отец твой несравненный; В сих двух словах открыл нам ясно он И тайну бытия и наших дел закон… Они тебе — на жизнь завет священный. Утешение*
Светит месяц; на кладби́ще Дева в черной власянице Одинокая стоит, И слеза любви дрожит На густой ее реснице. «Нет его; на том он свете; Сердцу смерть его утешна: Он достался небесам, Будет чистый ангел там — И любовь моя безгрешна». Скорбь ее к святому лику Богоматери подводит: Он стоит в огне лучей, И на деву из очей Милость тихая нисходит. Пала дева пред иконой И безмолвно упованья От пречистыя ждала… И душою перешла Неприметно в мир свиданья. Мечта («Ах! если б мой милый был роза-цветок…»)*
Ах! если б мой милый был роза-цветок, Его унесла бы я в свой уголок; И там украшал бы мое он окно; И с ним я душой бы жила заодно. К нему бы в окно ветерок прилетал И свежий мне запах на грудь навевал; И я б унывала, им сладко дыша, И с милым бы, тая, сливалась душа. Его бы и ранней и поздней порой Я, нежа, поила струей ключевой; Ко мне прилипая, живые листы Шептали б: «Я милый, а милая ты». Не села бы пчелка на милый мой цвет; Сказала б я: «Меду для пчелки здесь нет; Для пчелки-летуньи есть шелковый луг; Моим без раздела останься, мой друг». Сильфиды бы легкой слетелись толпой К нему любоваться его красотой; И мне бы шепнули, целуя листы: «Мы любим, что мило, мы любим, как ты». Тогда б встрепенулся мой милый цветок, С цветка сорвался бы румяный листок, К моей бы щеке распаленной пристал И пурпурным жаром на ней заиграл. Родная б спросила: «Что, друг мой, с тобой? Ты вся разгорелась, как день молодой». — «Родная, родная, — сказала бы я, — Мне в душу свой запах льет роза моя». <К М.Ф. Орлову>*
О Рейн*, о Рейн, без волненья К тебе дерзну ли подступить? Давно уж ты — река забвенья И перестал друзей поить Своими сладкими струями! На «Арзамас» тряхнул усами — И Киев дружбу перемог! Начальник штаба, педагог — Ты по ланкастерской методе Мальчишек учишь говорить О славе, пряниках, природе, О кубарях и о свободе — А нас забыл… Но так и быть! На страх пишу к тебе два слова! Вот для души твоей обнова: Письмо от милой красоты! Узнаешь сам ее черты! Я шлю его через другова, Санктпетербургского Орлова* — Чтобы верней дошло оно. Прости! Но для сего посланья, Орлов, хоть тень воспоминанья Дай дружбе, брошенной давно! Надгробие И.П. и А.И. Тургеневым*
Судьба на месте сем разрознила наш круг: Здесь милый наш отец, здесь наш любимый друг; Их разлучила смерть и смерть соединила; А нам в святой завет святая их могила: «Их неутраченной любви не изменить; Ту жизнь, где их уж нет, как с ними, совершить, Чтоб быть достойными о них воспоминанья, Чтоб встретить с торжеством великий час свиданья». На кончину ее величества королевы Виртембергской[57]*
(элегия)
Ты улетел, небесный посетитель; Ты погостил недолго на земли; Мечталось нам, что здесь твоя обитель; Навек своим тебя мы нарекли… Пришла Судьба, свирепый истребитель, И вдруг следов твоих уж не нашли: Прекрасное погибло в пышном цвете… Таков удел прекрасного на свете! Губителем, неслышным и незримым, На всех путях Беда нас сторожит; Приюта нет главам, равно грозимым; Где не была, там будет и сразит. Вотще дерзать в борьбу с необходимым: Житейского никто не победит; Гнетомы все единой грозной Силой; Нам всем сказать о здешнем счастье: было! Но в свой черед с деревьев обветшалых Осенний лист, отвянувши, падет; Слагая жизнь старик с рамен усталых Ее, как долг, могиле отдает; К страдальцу Смерть на прах надежд увялых, Как званый друг, желанная, идет… Природа здесь верна стезе привычной: Без ужаса берем удел обычной. Но если вдруг, нежданная, вбегает Беда в семью играющих Надежд; Но если жизнь изменою слетает С веселых, ей лишь миг знакомых вежд И Счастие младое умирает, Еще не сняв и праздничных одежд… Тогда наш дух объемлет трепетанье И силой в грудь врывается роптанье. О наша жизнь, где верны лишь утраты, Где милому мгновенье лишь дано, Где скорбь без крыл, а радости крылаты И где навек минувшее одно… Почто ж мы здесь мечтами так богаты, Когда мечтам не сбыться суждено? Внимая глас Надежды, нам поющей, Не слышим мы шагов Беды прядущей. Кого спешишь ты, Прелесть молодая, В твоих дверях так радостно встречать?[58] Куда бежишь, ужасного не чая, Привыкшая с сей жизнью лишь играть? Не радость — Весть стучится гробовая… О! подожди сей праг переступать; Пока ты здесь — ничто не умирало; Переступи — и милое пропало. Ты, знавшая житейское страданье, Постигшая все таинства утрат, И ты спешишь с надеждой на свиданье…[59] Ах! удались от входа сих палат; Отложено навек торжествованье; Счастливцы там тебя не угостят; Ты посетишь обитель уж пустую… Смерть унесла хозяйку молодую. Из дома в дом по улицам столицы Страшилищем скитается Молва;[60] Уж прорвалась к убежищу царицы; Уж шепчет там ужасные слова; Трепещет все, печалью бледны лицы… Но мертвая для матери жива; В ее душе спокойствие незнанья; Пред ней мечта недавнего свиданья. О Счастие, почто же на отлете Ты нам в лицо умильно так глядишь? Почто в своем предательском привете, Спеша от нас: я вечно! говоришь; И к милому, уж бывшему на свете, Нас прелестью нежнейшею манишь?.. Увы! в тот час, как матерь ты пленяло, Ты только дочь на жертву украшало. И, нас губя с холодностью ужасной, Еще Судьба смеяться любит нам; Ее уж нет, сей жизни столь прекрасной… А мать, склонясь к обманчивым листам, В них видит дочь надеждою напрасной, Дарует жизнь безжизненным чертам, В них голосу умолкшему внимает, В них воскресить умершую мечтает. Скажи, скажи, супруг осиротелый, Чего над ней ты так упорно ждешь?[61] С ее лица приветное слетело; В ее глазах узнанья не найдешь; И в руку ей рукой оцепенелой Ответного движенья не вожмешь. На голос чад зовущих недвижима… О! верь, отец, она невозвратима. Запри навек ту мирную обитель, Где спутник твой тебе минуту жил; Твоей души свидетель и хранитель, С кем жизни долг не столько бременил, Советник дум, прекрасного делитель, Слабеющих очарователь сил — С полупути ушел он от земного, От бытия прелестно молодого. И вот — сия минутная царица, Какою смерть ее нам отдала; Отторгнута от скипетра десница: Развенчано величие чела; На страшный гроб упала багряница, И жадная судьбина пожрала В минуту все, что было так прекрасно, Что всех влекло, и так влекло напрасно. Супруг, зовут! иди на расставанье! Сорвав с чела супружеский венец, В последнее земное провожанье Ведя сирот за матерью, вдовец; Последнее отдайте ей лобзанье; И там, где всем свиданиям конец, Невнемлющей прости свое скажите И в землю с ней все блага положите. Прости ж, наш цвет, столь пышно восходивший, — Едва зарю успел ты перецвесть. Ты, Жизнь, прости, красавец не доживший; Как радости обманчивая весть, Пропала ты, лишь сердце приманивши, Не дав и дня надежде перечесть. Простите вы, благие начинанья, Вы, славных дел напрасны упованья… Но мы… смотря, как наше счастье тленно, Мы жизнь свою дерзнем ли презирать? О нет, главу подставивши смиренно, Чтоб ношу бед от промысла принять, Себя отдав руке неоткровенной, Не мни творца, страдалец, вопрошать; Слепцом иди к концу стези ужасной… В последний час слепцу все будет ясно. Земная жизнь небесного наследник; Несчастье нам учитель, а не враг; Спасительно-суровый собеседник, Безжалостный разитель бренных благ, Великого понятный проповедник, Нам об руку на тайный жизни праг Оно идет, все руша перед нами И скорбию дружа нас с небесами. Здесь радости — не наше обладанье; Пролетные пленители земли Лишь по пути заносят к нам преданье О благах, нам обещанных вдали; Земли жилец безвыходный — Страданье; Ему на часть Судьбы нас обрекли; Блаженство нам по слуху лишь знакомец; Земная жизнь — страдания питомец. И сколь душа велика сим страданьем! Сколь радости при нем помрачены! Когда, простясь свободно с упованьем, В величии покорной тишины, Она молчит пред грозным испытаньем, Тогда… тогда с сей светлой вышины Вся промысла ей видима дорога; Она полна понятного ей бога. О! матери печаль непостижима, Смиряются все мысли пред тобой! Как милое сокровище, таима, Как бытие, слиянная с душой, Она с одним лишь небом разделима… Что ей сказать дерзнет язык земной? Что мир с своим презренным утешеньем Перед ее великим вдохновеньем? Когда грустишь, о матерь, одинока, Скажи, тебе не слышится ли глас, Призывное несущий издалека, Из той страны, куда все манит нас, Где милое скрывается до срока, Где возвратим отнятое на час? Не сходит ли к душе благовеститель, Земных утрат и неба изъяснитель? И в горнее унынием влекома, Не верою ль душа твоя полна? Не мнится ль ей, что отческого дома Лишь только вход земная сторона? Что милая небесная знакома И ждущею семьей населена? Все тайное не зрится ль откровенным, А бытие великим и священным? Внемли ж: когда молчит во храме пенье И вышних сил мы чувствуем нисход; Когда в алтарь на жертвосовершенье Сосуд Любви сияющий грядет; И на тебя с детьми благословенье Торжественно мольба с небес зовет; В час таинства, когда союзом тесным Соединен житейский мир с небесным, — Уже в сей час не будет, как бывало, Отшедшая твоя наречена; Об ней навек земное замолчало; Небесному она передана; Задернулось за нею покрывало… В божественном святилище она, Незрима нам, но видя нас оттоле, Безмолвствует при жертвенном престоле. Святый символ надежд и утешенья! Мы все стоим у та́инственных врат; Опущена завеса провиденья; Но проникать ее дерзает взгляд; За нею скрыт предел соединенья; Из-за нее, мы слышим, говорят: «Мужайтеся; душою не скорбите! С надеждою и с верой приступите!» К Эмме*
Ты вдали, ты скрыто мглою, Счастье милой старины, Неприступною звездою Ты сияешь с вышины! Ах! звезды не приманить! Счастью бывшему не быть! Если б жадною рукою Смерть тебя от нас взяла, Ты была б моей тоскою, В сердце всё бы ты жила! Ты живешь в сиянье дня! Ты живешь не для меня! То, что нас одушевляло, Эмма, как то пережить? Эмма, то, что миновало, Как тому любовью быть! Небом в сердце зажжено, Умирает ли оно! Цвет завета*
Мой милый цвет, былинка полевая, Скорей покинь приют твой луговой: Теперь тебя рука нашла родная; Доселе ты с непышной красотой Цвела в тиши, очей не привлекая И путника не радуя собой; Ты здесь была желанью неприметна, Нужда любви и сердцу безответна. Но для меня твой вид — очарованье; В твоих листах вся жизнь минувших лет; В них милое цветет воспоминанье; С них веет мне давнишнего привет; Смотрю… и все, что мило, на свиданье С моей душой, к тебе, родимый цвет, Воздушною слетелося толпою, И прошлое воскресло предо мною. И всех друзей душа моя узнала… Но где ж они? На миг с путей земных На север мой мечта вас прикликала, Сопутников младенчества родных… Вас жадная рука не удержала, И голос ваш, пленив меня, затих. О, будь же вам заменою свиданья Мой северный цветок воспоминанья! Он вспомнит вам союза час священный, Он возвратит вам прошлы времена… О сладкий час! о вечер незабвенный! Как божий рай, цвела там сторона; Безоблачен был запад озаренный, И свежая на землю тишина, Как ясное предчувствие, сходила; Природа вся с душою говорила. И к нам тогда, как Гений, прилетало За песнею веселой старины Прекрасное, что некогда бывало Товарищем младенческой весны; Отжившее нам снова оживало; Минувших лет семьей окружены, Все лучшее мы зрели настоящим; И время нам казалось нелетящим. И Верная была незримо с нами… Сии окрест волшебные места, Сей тихий блеск заката за горами, Сия небес вечерних чистота, Сей мир души, согласный с небесами, Со всем была, как таинство, слита Ее душа присутствием священным, Невидимым, но сердцу откровенным. И нас Ее любовь благословляла; И ободрял на благо тихий глас… Друзья, тогда Судьба еще молчала О жребиях, назначенных для нас; Неизбранны, на дне ее фиала Они еще таились в оный час; Играли мы на тайном праге света… Тогда был дан вам мною цвет завета. И где же вы?.. Разрознен круг наш тесный; Разлучена веселая семья; Из области младенчества прелестной Разведены мы в разные края… Но розно ль мы? Повсюду в поднебесной, О верные, далекие друзья, Прекрасная всех благ земных примета, Для нас цветет наш милый цвет завета. Из северной, любовию избранной И промыслом указанной страны К вам ныне шлю мой дар обетованный; Да скажет он друзьям моей весны, Что выпал мне на часть удел желанный: Что младости мечты совершены; Что не вотще доверенность к надежде И что Теперь пленительно, как Прежде. Да скажет он, что в наш союз прекрасный Еще один товарищ приведен… На путь земной из люльки безопасной Нам подает младую руку он; Его лицо невинностию ясно, И жизнь над ним как легкий веет сон; Беспечному предав его веселью, Судьба молчит над тихой колыбелью. Но сладостным предчувствием теснится На сердце мне грядущего мечта: Младенчества веселый сон промчится, Разоблачат житейское лета, Огнем души сей взор воспламенится И мужески созреет красота; Дойдут к нему возвышенные вести О праотцах, о доблести, о чести… О! да поймет он их знаменованье, И жизнь его да будет им верна! Да перейдет, как чистое преданье Прекрасных дел, в другие времена! Что б ни было судьбы обетованье, Лишь благом будь она освящена!.. Вы ж, милые, товарища примите И путь его земной благословите. А ты, наш цвет, питомец скромный луга, Симво́л любви и жизни молодой, От севера, от запада, от юга Летай к друзьям желанною молвой; Будь голосом, приветствующим друга; Посол души, внимаемый душой, О верный цвет, без слов беседуй с нами О том, чего не выразить словами. <Графине С.А. Самойловой>*
Графиня, признаюсь, большой беды в том нет, Что я, ваш павловский поэт, На взморье с вами не катался, А скромно в Колпине* спасался От искушения той прелести живой, Которою непобедимо Пленил бы душу мне вечернею порой И вместе с вами зримый, Под очарованной луной, Безмолвный берег Монплезира*! Воскреснула б моя покинутая лира… Но что бы сделалось с душой? Не знаю! Да и рад, признаться, что не знаю! И без опасности все то воображаю, Что так прекрасно мне описано от вас: Как полная луна, в величественный час Всемирного успокоенья, Над спящею морской равниною взошла И в тихом блеске потекла Среди священного небес уединенья; С какою прелестью по дремлющим брегам Со тьмою свет ее мешался, Как он сквозь ветви лип на землю пробирался И ярко в темноте светился на корнях; Как вы на камнях над водою Сидели, трепетный подслушивая шум Волны, дробимыя пред вашею ногою, И как толпы крылатых дум Летали в этот час над вашей головою… Все это вижу я и видеть не боюсь, И даже в шлюпку к вам сажусь Неустрашимою мечтою! И мой беспечно взор летает по волнам! Любуюсь, как они кругом руля играют; Как прядают лучи по зыбким их верхам; Как звучно веслами гребцы их расшибают; Как брызги легкие взлетают жемчугом И, в воздухе блеснув, в паденье угасают!.. О мой приютный уголок! Сей прелестью в тебе я мирно усладился! Меня мой Гений спас. Графиня, страшный рок Неизбежимо бы со мною совершился В тот час, как изменил неверный вам платок. Забыв себя, за ним я бросился б в пучину И утонул. И что ж? теперь бы ваш певец Пугал на дне морском балладами Ундину,* И сонный дядя Студенец,* Склонивши голову на влажную подушку, Зевал бы, слушая Старушку!* Платок, спасенный мной в подводной глубине, Надводных прелестей не заменил бы мне! Пускай бы всякий час я мог им любоваться, Но все бы о земле грустил исподтишка! Платок ваш очень мил, но сами вы, признаться, Милее вашего платка. Но только ль?.. Может быть, подводные народы (Которые, в своей студеной глубине Не зная перемен роскошныя природы, В однообразии, во скуке и во сне Туманные проводят годы), В моих руках увидя ваш платок, Со всех сторон столпились бы в кружок, И стали б моему сокровищу дивиться, И верно б вздумали сокровище отнять! А я?.. Чтоб хитростью от силы защититься, Чтоб шуткой чудаков чешуйчатых занять, Я вызвал бы их всех играть со мною в жмурки, Да самому себе глаза б и завязал! Такой бы выдумкой платок я удержал, Зато бы все моря мой вызов взбунтовал! Плыло бы все ко мне: из темныя конурки Морской бы вышел рак, кобенясь на клешнях; Явился бы и кит с огромными усами, И нильский крокодил в узорных чешуях, И выдра, и мокой, сверкающий зубами, И каракатицы, и устрицы с сельдями, Короче — весь морской содом! И начали б они кругом меня резвиться, И щекотать меня, кто зубом, кто хвостом, А я (чтобы с моим сокровищем-платком На миг один не разлучиться, Чтоб не досталось мне глаза им завязать Ни каракатице, ни раку, ни мокою) Для вида только бы на них махал рукою, И не ловил бы их, а только что пугал! Итак — теперь легко дойти до заключенья — Я в жмурки бы играл До светопреставленья; И разве только в час всех мертвых воскресенья, Платок сорвавши с глаз, воскликнул бы: поймал! Ужасный жребий сей поэта миновал! Платок ваш странствует по царству Аквилона, Но знайте, для него не страшен Аквилон, — И сух и невредим на влаге будет он! Самим известно вам, поэта Ариона Услужливый дельфин донес до берегов, Хотя грозилася на жизнь певца пучина! И нынче внук того чудесного дельфина Лелеет на спине красу земных платков! Пусть буря бездны колыхает. Пусть рушит корабли и рвет их паруса, Вокруг него ее свирепость утихает И на него из туч сияют небеса Благотворящей теплотою; Он скоро пышный Бельт покинет за собою, И скоро донесут покорные валы Его до тех краев, где треснули скалы Перед могущею десницей Геркулеса, Минует он брега старинного Гадеса, И — слушайте ж теперь, к чему назначил рок Непостоянный ваш платок! — Благочестивая красавица принцесса, Купаяся на взморье в летний жар, Его увидит, им пленится, И ношу милую поднесть прекрасной в дар Дельфин услужливый в минуту согласится. Но здесь неясное пред нами объяснится. Натуралист Бомар* В ученом словаре ученых уверяет, Что никогда дельфинов не бывает У петергофских берегов И что поэтому потерянных платков Никак не может там ловить спина дельфина! И это в самом деле так! Но знайте: наш дельфин ведь не дельфин — башмак! Тот самый, что в Москве графиня Катерина Петровна вздумала так важно утопить При мне в большой придворной луже! Но что же? От того дельфин совсем не хуже, Что счастие имел он башмаком служить Ее сиятельству и что угодно было Так жестоко́ играть ей жизнью башмака! Предназначение судьбы его хранило! Башмак дельфином стал для вашего платка! Воротимся ж к платку. Вы слышали, принцесса, Красавица, у берегов Гадеса Купаяся на взморье в летний жар, Его получит от дельфина; Красавицу с платком умчит в Алжир корсар;* Продаст ее паше; паша назначит в дар Для императорова сына! Сын императоров — не варвар, а герой, Душой Малек-Адель, учтивей Солимана; Принцесса же умом другая Роксолана И точь-в-точь милая Матильда красотой! Не трудно угадать, чем это все решится! Принцессой деев сын пленится; Принцесса в знак любви отдаст ему платок; Руки ж ему отдать она не согласится, Пока не будет им отвергнут лжепророк, Пока он не крестится, Не снимет с христиан невольничьих цепей И не предстанет ей Геройской славой озаренный. Алжирец храбрый наш терять не станет слов: Он вмиг на все готов — Крестился, иго снял невольничьих оков С несчастных христиан и крикнул клич военный! Платок красавицы, ко древку пригвожденный, Стал гордым знаменем, предшествующим в бой, И Африка зажглась священною войной! Египет, Фец, Марок, Стамбул, страны Востока — Все завоевано крестившимся вождем, И пала пред его карающим мечом Империя пророка! Свершив со славою святой любви завет, Низринув алтари безумия во пламя И богу покорив весь мусульманский свет, Спешит герой принесть торжественное знамя, То есть платок, к ногам красавицы своей… Не трудно угадать развязку: Перевенчаются, велят созвать гостей; Подымут пляску; И счастливой чете Воскликнут: многи лета! А наш платок? Платок давно уж в высоте! Взлетел на небеса и сделался комета, Первостепенная меж всех других комет! Ее влияние преобразует свет! Настанут нам другие Благословенны времена! И будет на земле навек воцарена Премудрость — а сказать по-гречески: София!* <Василию Алексеевичу Перовскому>*
Товарищ! Вот тебе рука! Ты другу вовремя сказался; К любви душа была близка: Уже в ней пламень загорался, Животворитель бытия, И жизнь отцветшая моя Надеждой снова зацветала! Опять о счастье мне шептала Мечта, знакомец старины… Доро́гой странник утомленный, Узрев с холма неотдаленный Предел родимой стороны, Трепещет, сердцем оживает, И жадным взором различает За горизонтом отчий кров, И слышит снова шум дубов, Которые давно шумели Над ним, игравшим в колыбели, В виду родительских гробов. Он небо узнает родное, Под коим счастье молодое Ему сказалося впервой! Прискорбно-радостным желаньем, Невыразимым упованьем, Невыразимою мечтой Живым утраченное мнится; Он снова гость минувших дней, И снова жизнь к нему теснится Всей милой прелестью своей… Таков был я одно мгновенье! Прелестно-быстрое виденье, Давно не посещавший друг, Меня внезапно навестило, Меня внезапно уманило На первобытный в жизни луг! Любовь мелькнула предо мною. С возобновленною душою Я к лире бросился моей, И под рукой нетерпеливой Бывалый звук раздался в ней! И мертвое мне стало живо, И снова на бездушный свет Я оглянулся как поэт!.. Но удались, мой посетитель! Не у меня тебе гостить! Не мне о жизни возвестить Тебе, святой благовеститель! Товарищ! мной ты не забыт! Любовь — друзей не раздружит. Сим несозревшим упованьем, Едва отведанным душой, Подорожу ль перед тобой? Сравню ль его с твоим страданьем? Я вижу, молодость твоя В прекрасном цвете умирает И страсть, убийца бытия, Тебя безмолвно убивает! Давно веселости уж нет! Где остроты приятной живость, С которой ты являлся в свет? Угрюмый спутник — молчаливость Повсюду следом за тобой. Ты молча радостных дичишься И, к жизни охладев, дружишься С одной убийственной тоской, Владельцем сердца одиноким. Мой друг! с участием глубоким Я часто на лице твоем Ловлю души твоей движенья! Болезнь любви без утоленья Изображается на нем. Сие смятение во взоре, Склоненном робко перед ней; Несвязность смутная речей В желанном сердцу разговоре; Перерывающийся глас; К тому, что окружает нас, Задумчивое невниманье; Присутствия очарованье, И неприсутствия тоска, И трепет, признак страсти тайной, Когда послышится случайно Любимый глас издалека, И это все, что сердцу ясно, А выраженью неподвластно, Сии приметы знаю я!.. Мой жребий дал на то мне право! Но то, в чем сладость бытия, Должно ли быть ему отравой? Нет, милый! ободрись! она Столь восхитительна недаром: Души глубокой чистым жаром Сия краса оживлена! Сей ясный взор — он не обманчив: Не прелестью ума одной, Он чувства прелестью приманчив! Под сей веселостью живой Задумчивое что-то скрыто, Уныло-сладостное слито С сей оживленной красотой; В ней что-то искреннее дышит, И в милом голосе ея Доверчиво душа твоя Какой-то звук знакомый слышит, Всему в нем лучшему родной, В нее участие лиющий И без усилия дающий Ей убежденье и покой. О, верь же, друг, душе прекрасной! Ужель природою напрасно Ей столько милого дано? Люби! любовь и жизнь — одно! Отдайся ей, забудь сомненье И жребий жизни соверши; Она поймет твое мученье, Она поймет язык души! К мимопролетевшему знакомому гению*
Скажи, кто ты, пленитель безымянный? С каких небес примчался ты ко мне? Зачем опять влечешь к обетованной, Давно, давно покинутой стране? Не ты ли тот, который жизнь младую Так сладостно мечтами усыплял И в старину про гостью неземную — Про милую надежду ей шептал? Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасны Так жило там, в счастливых тех краях, Где луг душист, где воды светло-ясны, Где весел день на чистых небесах? Не ты ль во грудь с живым весны дыханьем Таинственной унылостью влетал, Ее теснил томительным желаньем И трепетным весельем волновал? Поэзии священным вдохновеньем Не ты ль с душой носился в высоту, Пред ней горел божественным виденьем, Разоблачал ей жизни красоту? В часы утрат, в часы печали тайной, Не ты ль всегда беседой сердца был, Его смирял утехою случайной И тихою надеждою целил? И не тебе ль всегда она внимала В чистейшие минуты бытия, Когда судьбы святыню постигала, Когда лишь бог свидетель был ея? Какую ж весть принес ты, мой пленитель? Или опять мечтой лишь поманишь И, прежних дум напрасный пробудитель, О счастии шепнешь и замолчишь? О Гений мой, побудь еще со мною; Бывалый друг, отлетом не спеши; Останься, будь мне жизнию земною; Будь ангелом-хранителем души. К портрету Гете*
Свободу смелую приняв себе в закон, Всезрящей мыслию над миром он носился. И в мире все постигнул он — И ничему не покорился. Жизнь*
Отуманенным потоком Жизнь унылая плыла; Берег в сумраке глубоком; На холодном небе мгла; Тьмою звезды обложило; Бури нет — один туман; И вдали ревет уныло Скрытый мглою океан. Было время — был день ясный, Были пышны берега. Были рощи сладкогласны, Были зе́лены луга. И за ней вились толпою Светлокрылые друзья: Юность легкая с Мечтою И живых Надежд семья. К ней теснились, услаждали Жирный путь ее игрой И над нею расстилали Благодатный парус свой. К ней Фантазия летала В блеске радужных лучей И с небес к ней прикликала Очарованных гостей: Вдохновение с звездою Над возвышенной главой И Хариту с молодою Музой, Гения сестрой; И она, их внемля пенье, Засыпала в тишине И ловила привиденье Счастья милого во сне!.. Все пропало, изменило; Разлетелися друзья; В бездне брошена унылой Одинокая ладья; Року странница послушна, Не желает и не ждет И прискорбно-равнодушна В беспредельное плывет. Что же вдруг затрепетало Над поверхностью зыбей? Что же прелестью бывалой Вдруг повеяло над ней? Легкой птичкой встрепенулся Пробужденный ветерок; Сонный парус развернулся; Дрогнул руль; быстрей челнок. Смотрит… ангелом прекрасным Кто-то светлый прилетел, Улыбнулся, взором ясным Подарил и в лодку сел; И запел он песнь надежды; Жизнь очнулась, ожила И с волненьем робки вежды На красавца подняла. Видит… мрачность разлетелась; Снова зе́ркальна вода; И приветно загорелась В небе яркая звезда; И в нее проникла радость, Прежней веры тишина, И как будто снова младость С упованьем отдана. О хранитель, небом данный! Пой, небесный, и ладьей Правь ко пристани желанной За попутною звездой. Будь сиянье, будь ненастье; Будь, что надобно судьбе; Все для Жизни будет счастье, Добрый спутник, при тебе. Невыразимое*
(отрывок)
Что наш язык земной пред дивною природой? С какой небрежною и легкою свободой Она рассыпала повсюду красоту И разновидное с единством согласила! Но где, какая кисть ее изобразила? Едва-едва одну ее черту С усилием поймать удастся вдохновенью… Но льзя ли в мертвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать? Невыразимое подвластно ль выраженью?.. Святые таинства, лишь сердце знает вас. Не часто ли в величественный час Вечернего земли преображенья, Когда душа смятенная полна Пророчеством великого виденья И в беспредельное унесена, — Спирается в груди болезненное чувство, Хотим прекрасное в полете удержать, Ненареченному хотим названье дать — И обессиленно безмолствует исскуство? Что видимо очам — сей пламень облаков, По небу тихому летящих, Сие дрожанье вод блестящих, Сии картины берегов В пожаре пышного заката — Сии столь яркие черты — Легко их ловит мысль крылата, И есть слова для их блестящей красоты. Но то, что слито с сей блестящей красотою — Сие столь смутное, волнующее нас, Сей внемлемый одной душою Обворожающего глас, Сие к далекому стремленье, Сей миновавшего привет (Как прилетевшее незапно дуновенье От луга родины, где был когда-то цвет, Святая молодость, где жило упованье), Сие шепнувшее душе воспоминанье О милом радостном и скорбном старины, Сия сходящая святыня с вышины, Сие присутствие создателя в созданье — Какой для них язык?.. Горе́ душа летит, Все необъятное в единый вздох теснится, И лишь молчание понятно говорит. «О дивной розе без шипов…»*
О дивной розе без шипов Давно твердят в стихах и прозе; Издревле молим мы богов Открыть нам путь к чудесной розе: Ее в далекой стороне Цветущею воображаем; На грозной мыслим вышине, К которой доступ охраняем Толпой драконов и духов, Средь ужасов уединенья — Таится роза без шипов; Но то обман воображенья — Очаровательный цветок К нам близко! В райский уголок, Где он в тиши благоухает, Дракон путей не заграждает: Его святилище хранит Богиня-благость с ясным взором, Приветливость — сестра харит — С приятным, сладким разговором, С обворожающим лицом — И скромное Благотворенье С тем очарованным жезлом, Которого прикосновенье Велит сквозь слез сиять очам И сжатым горестью устам Улыбку счастья возвращает. Там невидимкой расцветает Созданье лучшее богов — Святая Роза без шипов. «Взошла заря. Дыханием приятным…»*
Взошла заря. Дыханием приятным Сманила сон с моих она очей; Из хижины за гостем благодатным Я восходил на верх горы моей; Жемчуг росы по травкам ароматным Уже блистал младым огнем лучей, И день взлетел, как гений светлокрылый! И жизнью все живому сердцу было. Я восходил; вдруг тихо закурился Туманный дым в долине над рекой; Густел, редел, тянулся, и клубился, И вдруг взлетел, крылатый, надо мной, И яркий день с ним в бледный сумрак слился, Задернулась окрестность пеленой, И, влажною пустыней окруженный, Я в облаках исчез, уединенный… Путешественник и поселянка*
Путешественник
Благослови господь Тебя, младая мать, И тихого младенца, Приникшего к груди твоей; Здесь, под скалою, В тени олив твоих приютных, Сложивши ношу, отдохну От зноя близ тебя. Поселянка
Скажи мне, странник, Куда в палящий зной Ты пыльною идешь дорогой? Товары ль городские Разносишь по селеньям?.. Ты улыбнулся, странник, На мой вопрос. Путешественник
Товаров нет со мной. Но вечер холодеет; Скажи мне, поселянка, Где тот ручей, В котором жажду утоляешь? Поселянка
Взойди на верх горы; В кустарнике тропинкой Ты мимо хижины пройдешь, В которой я живу; Там близко и студеный ключ, В котором жажду утоляю. Путешественник
Следы создательной руки В кустах передо мною; Не ты сии образовала камни, Обильно-щедрая природа. Поселянка
Иди вперед. Путешественник
Покрытый мохом архитрав, Я узнаю тебя, творящий Гений; Твоя печать на этих мшистых камнях. Поселянка
Все дале, странник. Путешественник
И надпись под моей ногою; Ее затерло время: Ты удалилось, Глубоко врезанное слово, Рукой творца немому камню Напрасно вверенный свидетель Минувшего богопочтенья. Поселянка
Дивишься, странник, Ты этим камням? Подобных много Близ хижины моей. Путешественник
Где? где? Поселянка
Там, на вершине, В кустах. Путешественник
Что вижу? Музы и хариты. Поселянка
То хижина моя. Путешественник
Обломки храма. Поселянка
Вблизи бежит И ключ студеный, В котором воду мы берем. Путешественник
Не умирая, веешь Ты над своей могилой, О Гений; над тобою Обрушилось во прах Твое прекрасное созданье… А ты бессмертен. Поселянка
Помедли, странник, я подам Кувшин, напиться из ручья. Путешественник
И плющ обвесил Твой лик божественно-прекрасный. Как величаво Над этой грудою обломков Возносится чета столбов. А здесь их одинокий брат. О, как они, В печальный мох одев главы священны, Скорбя величественно, смотрят На раздробленных У ног их братий; В тени шиповников зеленых, Под камнями, под прахом Лежат они, и ветер Травой над ними шевелит. Как мало дорожишь, природа, Ты лучшего созданья своего Прекраснейшим созданьем! Сама святилище свое Бесчувственно ты раздробила И терн посеяла на нем. Поселянка
Как спит младенец мой. Войдешь ли, странник, Ты в хижину мою Иль здесь, на воле отдохнешь? Прохладно. Подержи дитя; А я кувшин водой наполню. Спи, мой малютка, спи. Путешественник
Прекрасен твой покой… Как тихо дышит он, Исполненный небесного здоровья. Ты, на святых остатках Минувшего рожденный, О, будь с тобой его великий Гений; Кого присвоит он, Тот в сладком чувстве бытия Земную жизнь вкушает. Цвети ж надеждой, Весенний цвет прекрасный; Когда же отцветешь, Созрей на солнце благодатном И дай богатый плод. Поселянка
Услышь тебя господь!.. А он все спит. Вот, странник, чистая вода И хлеб; дар скудный, но от сердца. Путешественник
Благодарю тебя. Как все цветет кругом И живо зеленеет! Поселянка
Мой муж придет Через минуту с поля Домой; останься, странник, И ужин с нами раздели. Путешественник
Жилище ваше здесь? Поселянка
Здесь, близко этих стен Отец нам хижину построил Из кирпичей и каменных обломков. Мы в ней и поселились. Меня за пахаря он выдал И умер на руках у нас… Проснулся ты, мое дитя? Как весел он! Как он играет! О милый! Путешественник
О вечный сеятель, природа, Даруешь всем ты сладостную жизнь; Всех чад своих, любя, ты наделила Наследством хижины приютной. Высоко на карнизе храма Селится ласточка, не зная, Чье пышное созданье застилает, Лепя свое гнездо. Червяк, заткав живую ветку, Готовит зимнее жилище Своей семье. А ты среди великих Минувшего развалин Для нужд своих житейских Шалаш свой ставишь, человек, И счастлив над гробами. Прости, младая Поселянка. Поселянка
Уходишь, странник? Путешественник
Да бог благословит Тебя и твоего младенца! Поселянка
Прости же, добрый путь! Путешественник
Скажи, куда ведет Дорога этою горою? Поселянка
Дорога эта в Кумы. Путешественник
Далек ли путь?
