Помоги проекту - поделись книгой:
В том-то и специфика «крупноблочных» наборов, что даже точечный удар высокой силы принимает на себя не отдельный элемент, а вся броня. В кольчатых или даже пластинчатых системах вся эта сила приходится воистину «в точку» – на считаные миллиметры стали, пусть даже хорошей. Разница – как между кирпичным сводом и отдельным кирпичом, который сам по себе держит нагрузку в десятки раз меньшую…
Именно по этой причине цельнокованые латы от обстрела лучников (любых!) берегли хорошо, что бы ни говорил дедушка А. Конан Дойль [22]. А если Милле Йовович на глазах у потрясенных зрителей кольчужный бюстгальтер все-таки прострелили – то он, ей-богу, именно для того и предназначался. Реальная Жанна д’Арк в той ситуации получила «привет» из арбалета, причем почти в упор – хотя, разумеется, не через столь смехотворную броню.
Скажем об этом несколько слов именно здесь. Хотя бы для того, чтобы окончательно прояснить соотношение сил между рыцарем, преимущественно французским, и умелым опытным лучником, преимущественно английским.
Современные испытания подтверждают: тяжелая стрела из очень мощного лука способна пробить стальную пластину, прочность которой более-менее соответствует материалу рыцарских лат. Причем пробить при стрельбе не в упор, а со многих десятков метров. Пожалуй, даже более, чем с сотни. А если учесть недоступное нынешним реконструкторам мастерство изготовления лука и самой стрельбы [23] – то и намного более, чем с сотни. Но… это все равно что утопить в корыте гвоздь и сделать на основании этого вывод о «фантастичности» кораблей со стальным корпусом.
Потому что высокоразвитые латы – не установленная на мишени пластина. Даже если латник будет стоять неподвижно, «позируя» целящемуся в него лучнику, все равно на его доспехе чертовски мало участков, куда стрела может ударить по нормали: не уйдя в сторону, не срикошетировав, не потеряв направления или энергии, не рассредоточив эту энергию сразу на несколько деталей (тот самый «эффект кирпичного свода»). Причем вот на этих-то участках броня не облегчена, а совсем наоборот.
Хотите попасть в щель доспеха? Что ж, постарайтесь. Щелей этих весьма немного, да и расположены они так, что стреле очень трудно найти туда дорогу. Тем более что стрела, особенно при бое на приличной дистанции (которая и является козырем лучника), все-таки идет по довольно крутой дуге, ударяя не спереди, а заметно сверху. Некоторые типы раннего доспеха (не только бригандины) и в самом деле уязвимы для такого «навесного» обстрела, но высокоразвитые латы эпохи расцвета рыцарства – отнюдь нет! Столь излюбленное многими читателями, писателями, зрителями и режиссерами попадание стрелы в смотровую щель забрала было возможно лишь в условиях фактически ближнего боя: при всех других обстоятельствах тщательно продуманные обводы шлема не оставляли лучнику шанса на такой выстрел. К тому же везде, где можно, такие щели перекрыты «изнутри»: элементами кольчатой брони, дополняющими латный доспех. Ну, под прорезью забрала ничего подобного, разумеется, не разместишь, а вот в подмышечной пройме или в паху – запросто. Далеко не всякий выстрел или удар такая кольчуга могла остановить, но ослабить его – да, могла. А если учесть, что попадания туда и приходили чаще всего уже ослабленные: частичным отбивом, чиркнувшим по поверхности лат рикошетом…
Расход стрел в бою при всех обстоятельствах был огромный: судя по английским архивам, лучнику на кампанию обычно полагалось около 17 «cвязок стрел». Объем такой «связки» неизвестен, однако если она соответствует емкости более поздних, XVI в., колчанов с корабля «Мэри Роуз», то в ней должно быть 25–26 стрел (существовали и более крупные «чехлы для стрел», на 50–70 единиц хранения). Это, конечно, запас на войну, не на один бой, да еще и с учетом НЗ. Тем не менее во время сражений масштаба классической тройки (Креси, Пуатье, Азенкур) на каждого сраженного вражеского рыцаря приходилось по МНОГО десятков стрел.
Хотя это как раз не показатель: сейчас, в автоматную эру, на одного противника патронов требуется заметно больше. Более того, значительное количество «зря потраченных» стрел можно счесть даже достоинством длинного лука! Лучники знали, что их стрелы опасны и на больших дистанциях, – поэтому часто стреляли издали, по навесной траектории, малознакомыми стрелами, создавая большую «плотность огня». На более прицельном расстоянии им тоже случалось бить «навскидку», без совсем уж тщательного выцеливания уязвимых зон и без страха в решающий момент опоздать с выстрелом (что являлось проклятием арбалетчиков, а позднее и мушкетеров): лук скорострелен, запас стрел велик.
В общем, борьба с латником для стрелка требует такого же специального оружия и специальных навыков, как для фехтовальщика. И если английский лучник все же оказывался к такой борьбе способен (пускай и при учете всех «дополнительных козырей»!) – это, конечно, подтверждает высокий уровень его мастерства.
Мастерство это проявлялось и на уровне боевых построений, но о них как раз мало что известно. Англичане такие детали, сами собой разумеющиеся, описывать считали излишним; а описания пострадавших французов и нейтральных (а потому мало заинтересованных) фламандцев кратки и не всегда понятны.
Довольно часто для описания боевого строя лучников (а бывает, что и строя
Как считают большинство специалистов, правильнее принять версию «бороны». Но что это значит?
Раньше преобладала точка зрения, что французы стремились так подчеркнуть «ежистость», «шипастость» фронтальной линии, – и появилось несколько реконструкций, согласно которым построения лучников представляли собой множество узких «клиньев», выступающих перед общей линией. Потом возобладало мнение, что скорее имеется в виду общий контур бороны. А каков он? В ту пору – обычно трапециевиден, но бывал близок и к треугольнику, и к прямоугольнику.
Возможно, строй лучников напоминал «открытую» (без широкого основания) равнобедренную трапецию, обращенную к противнику именно этим отсутствующим основанием? Не исключено: так удобно вести обстрел – и фронтально, и под углом с флангов. Вообще, многие описания действительно указывают на некие выступающие вперед и в стороны «крылья» английского строя, превращающие его в подобье воронки, куда гораздо легче войти, чем выбраться обратно…
Но есть версии, согласно которым подразумевается не периметр бороны, а вся ее «рабочая площадь». Тогда получается, что лучники или были выстроены в несколько параллельных линий (и это возможно, особенно при обороне холма – что как раз и имело место в большинстве победоносных для англичан сражений), или располагались малыми отрядами в шахматном порядке (тоже не исключено: такой строй удобен для расположившейся сзади своей конницы, позволяя перейти в контратаку, когда вражеские ряды смешаются под
Помимо прочего один из вариантов перевода указывает не на ежа или борону, а на… гроб. В принципе он, конечно, тоже трапециевиден – по крайней мере, у изголовья…
Вариантов настолько много и они настолько не соответствуют, например, «зубчатому» строю времен все того же Ричарда Львиное Сердце (и не могут соответствовать: он состоял из пеших шитоносцев-копейщиков и арбалетчиков), что невольно закрадывается подозрение: может быть, мы напрасно пытаемся вычислить «конструкцию» на основе чисто эмоционального термина? Обстрел английских лучников, подкрепленный контратакой рыцарской конницы, вполне мог породить у уцелевших желание описать свои чувства образно. В духе «лечь в гроб», «напороться на борону», «сесть на ежа»…
При внимательном анализе источников обнаруживается, что построения лучников были очень многообразны, зависели от конкретной местности, полководца, общего состава и численности войска (своего и вражеского). А что касается расположения перед строем своей конницы, то подобные вопросы решаются в рабочем порядке. Скорее уж вражеской пехоте приходилось как-то особенно о таком заботиться, потому что французские рыцари, случалось, могли ринуться в атаку прямо «по головам» собственных стрелков!
(Чтобы не увлекаться анифранцузской тональностью, признаем: когда французское командование в ходе военных действий грамотно использовало возможности своей тяжелой конницы и пехоты, включая собственных не таких уж слабых лучников, – англичанам оставалось уповать лишь на то, чтобы у французов не было хотя бы численного преимущества. В финале Столетней войны эти упования стали тщетными, а грамотные действия французской стороны сделались уже постоянной нормой – и нет ничего удивительного, что закончилась война именно победой Франции. Любопытно другое: знаменитый Бертран дю Геклен – рыцарь-воитель сильнейший, а коннетабль Франции и полководец, пожалуй, не более чем грамотный – еще за два поколения до Жанны д’Арк и даже до появления по-настоящему «противострельных» лат в целом сумел нащупать правильную стратегию военных действий против англичан. Во всяком случае, подвластные им города и замки он брал так эффективно, что вполне мог превратить Столетнюю войну примерно в Сорокапятилетнюю; не сбылось это по ряду причин, одной из которых стала смерть дю Геклена. Основную нагрузку при этих штурмах несли «стрелковые группы», состоящие из арбалетчиков и сильных лучников, максимально приближающихся к уровню английских.)
Между прочим, а точно ли все лучники были пехотинцами? Пожалуй, да. Хотя в документах времен Эдуарда III упоминаются и «хобеляры», то есть конные лучники (их обычно было не более 20 %), лошадь для них – транспортное средство. В отдельных, редких случаях они могли даже стрелять с коня, однако с коня стоящего, удерживаемого под уздцы: ни в коем случае не кавалерийская манера боя, скорее уж конь тут используется как «инженерное сооружение», передвижная «высота»…
Во времена так называемой Войны роз (Алой и Белой) лучники активно использовались обеими сторонами, во многих сражениях играли значительную роль… но что-то не видно ни одного боя, где их роль оказалась бы решающей. Может быть, потому, что это были уже английские сражения, причем опыт Столетней войны отлично запомнился. В результате никто из участников тех битв отнюдь не изъявил желания «подставиться» стрелкам по схеме Азенкура.
К XVI в., при Генрихе VIII, лучники в полевых сражениях скорее «присутствовали», чем активно применялись – но и осада крепости, и морской бой, и особенно морской десант без лучной стрельбы не обходились. Именно с учетом той военной специфики флагман королевского флота «Мэри Роуз» отправилась в свой последний рейс, имея на борту 415 моряков, 285 солдат, 36 тяжелых пушек, 42 легких и большие запасы ручного оружия, включая 137 луков и три с половиной тысячи стрел. Справедливости ради все-таки стоит заметить, что на корабль масштаба «Мэри Роуз» это не так уж много, тем более что судно отчасти выполняло функции плавучего арсенала, так что определенное количество луков предназначалось не для собственных «бортстрелков» или отправляющихся в десант «морпехов» (а можно и без кавычек: такие понятия, как
Как
Вернемся к изображению штурма Булонь-сюр-Мер. Никаких подвигов не видно, так что в объективность верится; зато походный лагерь, система траншей, осадных сооружений и т. п. прорисованы очень подробно. Как считают специалисты, налицо не просто «батальное полотно», но взгляд участника событий с военно-инженерным образованием.
Основная тяжесть боевых действий ложится на артиллеристов, однако лучники – вторая по значимости сила, а мушкетеры – лишь третья. Лонгбоуменов заметно больше, чем мушкетеров, да и стрельбу они ведут с более отдаленной дистанции. Стоя неплотным, рассредоточенным строем (плохая мишень для артиллерии осажденных!), прицельно бьют по вражеским амбразурам, по верхней части стен, по сделанным артиллерией проломам, не давая высовываться; в ряде случаев пускают стрелы «с навесом», по закрытым целям, которые для солдат с ручным огнестрельным оружием заведомо недоступны; иногда, похоже, мечут огненные стрелы, пытаясь поджечь здания далеко внутри городской черты.
Эта деталь особенно важна. Найденные на «Мэри Роуз» длинные луки подразделяются на три основных типа, причем два из них довольно близки (современные реконструкции дают у них средний разброс боевой мощности в пределах 130–150 фунтов, в отдельных случаях и меньше, немногим за 100), а вот луки третьего типа, снабженные хорошо проработанной рукоятью, самые мощные (с боевым натяжением в 160–185 фунтов; учитывая, что некоторые способы обработки тиса невоспроизводимы в современных моделях, можно допустить, что «в реале» максимальная сила приближалась к 200-фунтовому рубежу), возможно, были предназначены для метания зажигательных стрел. Не исключительно, но главным образом.
Насколько можно понять, в ходе булоньской осады стрелки из лука иногда как бы прикрывают ружейных стрелков: держа под обстрелом вражеские бойницы, позволяют мушкетерам подобраться к ним почти вплотную. А что касается фортификационной специфики XVI в., то лучники с ней освоились не хуже прочих – многие из них сноровисто перемещаются по траншеям…
Примечательно, что ни единого арбалетчика на этом грандиозном панно нет и в помине!
Но это – даже не совсем середина XVI в. А какова была судьба longbow в последующие десятилетия?
В годы правления Елизаветы I позиции его пошатнулись. Боеспособность лука не падала, просто мир менялся. Хотя и далеко не настолько, чтобы умелому лучнику не нашлось места в бою. Например, Френсис Дрейк на борту своих кораблей всегда держал таких лучников, которые могли открывать стрельбу намного раньше, чем заговорят корабельные пушки. В результате Дрейку случалось лишать вражеские корабли свободы маневра: испанцы, готовясь к бою на орудийной дистанции, еще не предпринимали мер безопасности – когда вдруг оказывалось, что кормщик и кто-то из лезущих на ванты матросов сражены стрелами. Само по себе это вряд ли бы решило исход морского боя, но за оставшиеся секунды (и даже десятки секунд) испанский корабль уже не успевал развернуться, принять выгодное положение для бортового залпа…
Да, лук становится оружием отборных стрелков, фактически выполняя функции снайперской винтовки. В этой «экологической нише» ему еще долго не будет достойной замены: мушкет и даже артиллерия (во всяком случае, корабельная) по-прежнему далеки от того, чтобы обеспечить снайперскую точность попадания на хотя бы немногих сотнях метров.
Правда, во время боев с Непобедимой армадой лучный обстрел уже не вписывался в концепцию морского боя. Тем не менее когда в 1590 г. сэр Рождер Уильямс (опытнейший вояка, среди прочего – участник походов капитана Моргана) написал трактат «Рассуждения о войне в письмах», он несколько печалился о сокращении числа умелых лучников, опасался, что этот процесс может пойти дальше, но в целом смотрел в будущее со сдержанным оптимизмом.
«Двойное вооружение» и «взрывающиеся древки»
Итак, мы уже знаем, что даже в конце XVI в. англо-уэльский longbow, длинный лук, функционировал и как warbow, военный лук. Причем на этой должности его держали отнюдь не из милости и не в память о славном прошлом.
Когда же все-таки завершилась его воинская история?
Из книги в книгу кочует версия, будто последний раз английские лучники как полноценное военное – и воевавшее! – формирование отличились уже под командованием… герцога Веллингтона: во время битвы при Ватерлоо. Для того чтобы понять, что это не так, достаточно просто проанализировать диспозицию при Ватерлоо и задаться вопросом: где находился этот отряд, при каких обстоятельствах вступил в бой или хотя бы выдвинулся на поле боя, в каких документах он упоминается и кто из современников оставил об этом воспоминания?
Ответы во всех случаях будут «нулевые». Тем не менее эта легенда родилась не на пустом месте: как ни странно, герцог Веллингтон действительно имел некоторое отношение к вопросу. И эпоха наполеоновских войн – тоже.
А пока вернемся в эпоху «Трех мушкетеров». Д’Артаньян, готовясь сражаться с англичанами под Ла-Рошелью, вряд ли отдавал себе отчет: британская армия, с виду (и даже на самом деле) вполне могущественная, при этом пребывает в системном кризисе. Наиболее показательна тут даже не ла-рошельская кампания, завершившаяся для англичан неудачно, а несколько более ранняя попытка «доконать» традиционного врага, Испанию. После того, как предпринятая с моря атака на Кадис была позорно отбита, да и малые колониальные сражения заметного успеха не принесли, поневоле пришлось задуматься: отчего то, что в прошлом столетье удавалось (в определенной степени – при помощи боевого лука), теперь перестало получаться.
Один из ответов был налицо: «измена» длинному луку в пользу огнестрельного оружия. Конечно, главной причиной этому стало изменение всего социума: лучники-снайперы возможны только как «процент» с «основного капитала» многочисленных и довольно неплохих стрелков… а в XVI в. среда, порождающая таких стрелков, фактически ушла в прошлое. Собственно говоря, они даже и остались, особенно в английской глубинке – например, в графстве Ноттингем (как видно, оно не случайно считалось родиной Робина Гуда!): когда в 1627 г. это графство по требованию королевских чиновников выставило отряд, предназначенный для военной экспедиции во Францию, то оказалось, что полусотня ноттингемских стрелков состоит из тридцати восьми мушкетеров и двенадцати лучников. Но, как видно, это уже был именно «основной капитал», столь поуменьшившийся количественно и качественно, что там не осталось места снайперскому «проценту». Граф Уильям Бечер, ответственный за укомплектование экспедиционного корпуса, пришел к выводу, что лучники в этих войсках не нужны, потому что (внимание!) от них не будет пользы в осадных сражениях.
Как мы помним, еще недавно английским лучникам вполне находилось место в таких боях, это скорее для сражений на открытом пространстве они понемногу переставали использоваться. Но хотя трехлетний сиквел Столетней войны и набор ноттингемских стрелков находятся в пределах одной человеческой жизни – видимо, те лучники, боеспособность которых оценивал Уильям Бечер, уже не могли вести меткую и смертоносную стрельбу на ощутимо большем расстоянии, чем современные им мушкетеры. А без этого теряла смысл их все еще недостижимо высокая, по мушкетным меркам, скорострельность…
Конечно, тут дело не только в регрессе лучников как воинского сословия. Свой отпечаток наложило и совершенствование огнестрельного оружия: несколько улучшилась система заряжания, более надежным сделался ружейный замок (хотя у мушкетов по-прежнему преобладала фитильная «система зажигания»: колесцовый замок оставался достоянием пистолетов). В целом мушкет, по сравнению со временем Генриха VIII, к первой трети XVII в. стал не намного более мощным, но чуть более точным и ощутимо менее капризным. А главное – сравнительно недорогим.
Что еще более важно, такой мушкет не требовал особой квалификации. Да, на больших дистанциях даже лучший ружейный стрелок не мог потягаться с опытным лучником – зато средний стрелок на среднем расстоянии показывал уверенные результаты, вполне подходящие для воинской тактики XVII в. А лучника, даже среднего, по-прежнему приходилось учить
Тем не менее эта палка, как и лук, все-таки о двух концах. В первой трети XVII в. на территории Англии (о других британских «субъектах федерации» еще скажем), получается, еще существовали лучники воинского класса. Пусть королевский чиновник-граф действительно имел основания (поди теперь угадай, достаточно ли веские!) их забраковать, но ведь и ноттингемские власти неспроста включили лучников в стрелковый отряд наравне с мушкетерами. Они, власти, не были в этом решении одиноки: в Англии повсеместно зрело мнение, что раз уж лук как воинское оружие пока еще существует – грешно не воспользоваться этим фактом. Тем более что мушкеты, став проще и дешевле, все-таки оставались достаточно сложными (особенно для новобранцев из числа вчерашних крестьян), небезопасными в обращении и весьма дорогими.
Это английское общественное мнение, похоже, поддерживалось и «сверху», и «снизу». От провинции (в Норфолке офицеры средних чинов в 1626 г. подписали петицию о всемерном поддержании искусства лучной стрельбы, а также изготовления луков и стрел – в соответствии с действующим законодательством [25]) до столицы (год спустя лондонские олдермены обратились к Королевскому совету с аналогичной просьбой, которая выглядела особенно своевременной на фоне недавнего обращения Сообщества лучников, адресованного самим олдерменам вместе с лорд-мэром). А в 1629 г. король Карл I подписал документ, подтверждающий и обновляющий указ Генриха VIII.
Строго говоря, этот королевский интерес был созвучен веяньям эпохи не только потому, что в Англии длинный лук еще сохранял позиции. Конец XVI – начало XVII в. во многих странах проходили под девизом «Назад, к светлому прошлому!». Это касалось и военной тактики.
Как раз тогда в большом количестве начали переиздаваться труды античных классиков и основанные на них недавние «реконструкции». Например, разработки Николо Макиавелли, в которых присутствовали действительно небезынтересные соображения насчет того, как совместить «устройство» ряда доказавших свою эффективность античных пехотных построений с современными (на момент написания трактата) достижениями, включая и пороховое оружие – еще, правда, не мушкеты. Или того ближе: перевод на английский язык «Тактики» Элиана, опубликованный в 1616 г. и снабженный предисловием капитана Джона Бинэма. Это предисловие, как и саму «Тактику», капитан посвящает наследнику английского престола (то есть именно Карлу, на тот момент еще не королю), но помимо верноподданных чувств там содержатся и конкретные военные рекомендации. В частности, анализ некоторых сражений в Голландии, где Джон Бинэм имел возможность сопоставить действия лучников и мушкетеров. Капитан (по тем временам это не звание, а должность, причем фактически генеральская – так что в его военном опыте можно не сомневаться) особое внимание обращал на навесную стрельбу из луков, которая могла наносить противнику серьезный урон – тогда как мушкеты в такой ситуации были попросту бесполезны…
Вообще, военная мысль понемногу начинала воспринимать пикинеров (недавно ставших основной силой) как наследников македонской фаланги, а рондашеров, «воскресивших» тактику боя со щитом и коротким мечом, – как продолжателей дела римских легионеров. Последнее, наверно, англичанам показалось особенно обидным: ведь в реальных боестолкновениях лучше всего зарекомендовали себя как раз испанские рондашеры…
Да, «на континенте» этот псевдовозврат к славному прошлому восприняли как призыв осваивать античные традиции. Примерно в эту же пору знаменитый теоретик и практик военного дела Иоганн Якоб фон Вальхаузен, то ли всерьез уверившись, что он реконструирует боевую тактику одновременно Юлия Цезаря и Александра Македонского, то ли имитируя такую уверенность «для юзеров» (скорее второе: он знал цену артиллерийскому и мушкетному огню – и в соответствующих главах воздавал им должное), создал капитальный труд по воинскому строю, перемещениям на поле боя и т. п., который действительно был принят к сведению самыми разными полководцами [26]. Лучную стрельбу Вальхаузен фактически игнорирует – она у римлян с македонцами и вправду котировалась лишь немногим выше, чем у немцев первой четверти XVII в., – но один раз все же уделяет ей внимание. Это происходит на страницах, описывающих учебно-тренировочный штурм крепости (!), причем луки подозрительно близки к английским…
Раз так, то самим англичанам тем более пристало искать образцы «светлого прошлого» в образцах воинской тактики времен Креси и Пуатье. И указ Карла I, подтверждающий распоряжение Генриха VIII, оказался вполне в духе веяний времени.
Надо сказать, что в этом законе (на самом-то деле, как видим, скорее XVI, чем XVII в.) звучали такие нотки, что это попахивало не правом на развитие лучной стрельбы, а вменением этого в обязанность. То, что было когда-то живым, естественным явлением, теперь раз за разом начинают насильственно реанимировать строгими государственными мерами. Фактически это означает, что процесс деградации боевого лука зашел даже дальше, чем представлялось королям и олдерменам…
Но некоторые из современников-энтузиастов продолжали считать, что это не так. И тут пришло время назвать человека, чья настойчивость едва не оказалась сильнее «производительных сил» вместе с «производственными отношениями». Это Уильям Ниде, автор трактата «Человек с двойным вооружением» (1625).
Что касается «двойного» вооружения, то в действительности оно было «тройным»: лук, пика (в комплекте с пикинерским «половинным» доспехом) и короткая мечевидная шпага (тоже стандартная принадлежность пикинеров). Таким названием Ниде стремился подчеркнуть, что в любой момент времени боец будет действовать обоеручно: эти навыки в Англии тех десятилетий высоко ценились даже применительно к шпажному фехтованию.
В оружиеведческих кругах существует стойкая тенденция считать Ниде прожектером и «кабинетным исследователем», вся деятельность которого будто бы свелась к написанию вышеназванного трактата. Эта точка зрения не справедлива по всем пунктам.
Начнем с того, что Ниде успешно демонстрировал свой стиль на практике, причем перед очень авторитетной комиссией. В 1624 г., за год до публикации трактата, в Сент-Джеймсском королевском парке, перед самим Карлом, тогда все еще наследником престола (король Иаков I тоже присутствовал на испытаниях, но скорее в роли «статусной» фигуры, он к таким вопросам был равнодушен), и отобранными им тремя сотнями зрителей, среди которых были опытные военачальники: Карл уже тогда интересовался военным делом в ущерб всем остальным занятиям, подобающим престолонаследнику. Через некоторое время эксперимент был повторен, причем неоднократно и опять-таки перед авторитетной «приемной комиссией». Эти повторные испытания проходили непосредственно на закрытой территории Артиллерийского двора, фактически секретном полигоне, что явно указывает на серьезность намерений.
Насколько можно судить по сохранившимся документам, все эти учебные стрельбы в сочетании с действиями, требующимися в пикинерском строю, увенчались полным успехом. Главным действующим лицом был сам Ниде. По-видимому, он выступал в качестве «играющего тренера»: с небольшой командой обученных им стрелков…
К сожалению, нам не известна сила использовавшихся луков, дистанция стрельб, размер мишеней и число попаданий «в яблочко». Однако современникам они известны были – и не показались чем-то косметическим.
Попробуем сделать хотя бы самые общие прикидки. Если размер лука соответствует тому, который изображен на иллюстрации к «Человеку с двойным вооружением», то оружие Ниде близко к самым легким и слабым образцам, найденным на «Мэри Роуз». Вполне логично: ведь лучникам «Мэри Роуз» Ниде годится как минимум во внуки, а все эти десятилетия лучная стрельба неуклонно стремилась к упадку. Значит, сила боевого натяжения – всего лишь 40–50 кг: величина поистине жалкая для стрелков времен Креси и Азенкура, но для современного спортивного лука непомерно высокая. Впрочем, некоторым из «традиционалистов» (реконструкторов, целенаправленно упражняющихся с луками, изготовленными по старым технологиям) она вполне по силам; речь, конечно, идет не о стрельбе с боевой меткостью, а о возможности натянуть лук и пустить стрелу более-менее в направлении цели. И, безусловно, современные традиционалисты проделывают это не в комплекте с пикой и без доспехов, пускай даже «половинных».
А как управлялся с пикой Уильям Ниде и вообще зачем ему потребовалось совмещать навыки лучника и пикинера?
Тут мы подходим к самому интересному. Дело в том, что 1620-е гг. – время, когда пикинеры все еще играли на поле боя важную роль, но уже перестали нести «основную нагрузку». Век, даже полвека назад плотные построения многочисленной, дисциплинированной и обученной пехоты с длинными пиками в руках были главной наступательной силой, резко потеснившей и латную конницу (впрочем, по крайней мере первые ряды пикинерской пехоты тоже были облачены в латы – обычно более полные, чем у солдат Ниде), и «полевые» отряды стрелков из всех видов оружия [27]. Но ко временам «Человека с двойным вооружением» к пикинерам давно «подобрали ключик» – и оказалось, что на поле боя этот пехотный строй все-таки достаточно уязвим. Особенно эта уязвимость проявлялась при попытках идти в атаку: град дальних пушечных и мушкетных выстрелов (меткости английского лука не требовалось: мимо такой мишени, как большой отряд в тесном строю, промахнуться трудно!), раз за разом повторяющиеся пистолетные залпы рейтарской конницы (тактика «караколирования», когда всадники, на близком расстоянии разрядив по пикинерам оружие, заворачивали, давая выстрелить следующему ряду)… Так что теперь пешим копейщиками большей частью приходилось держать оборону, причем не для себя, а для… мушкетеров – разумеется, своих. Эта категория стрелков успешно пользовалась пикинерами как живым и, главное, подвижным заслоном, за который можно спокойно укрыться для перезарядки оружия. А поскольку укрываться приходилось в основном от кавалерии, то такая живая стена, выставив частокол пик навстречу всадникам, сама несла серьезный урон от рейтарских пистолетов.
Уильям Ниде предложил вариант, который в тех условиях действительно выглядел оптимально. Его
А почему бы не «разбавить» шеренгу пикинеров бойцами с огнестрельным оружием, ведь это делалось еще на заре подобных построений? Вот именно, что на заре: вскоре выяснилось, что такое «разбавление» имеет слишком много недостатков. Стрелк
В пользу лука мог сработать еще один фактор: уязвимость лошадей. Бронирование коня к XVII в. уже ушло в прошлое, лишь в отдельных случаях мог сохраняться неполный налобник или нагрудник. Боевой конь по-прежнему оставался зверем очень серьезным, свалить его одной стрелой, даже несколькими, было крайне сложной задачей – однако смертельного попадания и не требовалось: на раненой лошади очень трудно выполнять скоростные перестроения, которые требуются для «караколя».
Современники, знакомые с результатами огнестрельных и просто
Разумеется, если бы вместо всадников пришлось отражать атаку «коллег»-пикинеров (не имеющих на вооружении луков!) – на них обстрел тоже должен был подействовать. Такая пехота (к 1620-м гг. обычно защищенная в лучшем случае половинными латами), прежде чем сойтись с противником вплотную, поневоле пробыла бы в зоне обстрела ДОЛГО: каждый из «дважды вооруженных» успеет выпустить как минимум пару десятков стрел…
При всем том Ниде отнюдь не рассчитывал остановить противника одной только лучной стрельбой: на ближнем расстоянии решающим фактором оставалась стена выставленных пик. Лук в этом случае полагалось удерживать вместе с пикой единым хватом: вдобавок он и изначально был соединен с древком пики коротким тросиком, крепившимся к центральной части луковища и не мешавшим стрельбе.
Поделиться книгой: