Луки и арбалеты в бою

«Мухаммед-Сейид-Урус один из таких мастеров (воинов невысокого происхождения, тем не менее назначенных на командные должности – но и после этого принимающих личное участие в бою. – Авт.): лук у него был тугой, стрела – длинная; крепкий, хороший стрелок был»

«…Даже в безопасное время я ложился, не снимая халата и шапки. Поднявшись, я тотчас же подвязал меч и колчан и в тот же миг вскочил на коня. Знаменосец не успел даже подвязать туг (знамя. – Авт.); схватив туг в руку, он сел на коня. Мы направились прямо в ту сторону, откуда шел враг; в этом походе нам сопутствовало десять-пятнадцать человек. Когда мы подошли на полет стрелы, то столкнулись с разъездами неприятеля; в это время со мной было человек десять. Мы быстро поскакали, пуская стрелы, и, захватив передовых врага, двинулись дальше. Мы прогнали их еще на полет стрелы и подошли к центру их войска. Султан-Ахмед Тенбель и с ним человек сто воинов стояли, ожидая. Сам Тенбель еще с одним человеком немного выступил из рядов и стоял, крича: „Бей, бей!“, но большинство его людей повернулось боком и как будто раздумывало: „Бежать? Не бежать?“ К этому времени со мною осталось три человека: Дуст-Насыр, Мирза-Али-Кукельташ и Каримдад, сын Худайдада-туркмена. Я пустил стрелу, что была у меня на тетиве, в шлем Тенбеля и сунул руку в колчан. Хан, мой дядя, подарил мне новенький гушегир (в научных комментариях к переводу М. Салье значится, что „гушегир – приспособление для стрельбы из лука“: трудно было и ожидать чего-либо иного. По современным научным источникам установить значение этого термина не удалось. Это явно не „натяжное“ кольцо для большого пальца: о таких кольцах Бабур упоминает отдельно. Вероятнее всего – или „напульсник“, браслет на левую руку, защищающий от удара собственной тетивы, или специальное кольцо для большого пальца левой же руки, соединенное с желобом-направляющей для легких „спортивных“ стрел, которыми в бою не пользуются. – Авт.); он попался мне под руку. Мне стало жалко его выбросить; пока я снова кинул его в колчан, можно было бы послать две стрелы. Я наложил на тетиву стрелу и поехал вперед; те три человека остались позади. Один из двоих, что стояли напротив меня – это был Тенбель – тоже пошел вперед; между нами была широкая дорога. Я вышел на дорогу с одной стороны, он – с другой, и мы оказались лицом к лицу, так что я стоял правым боком к врагу, а Тенбель стоял правым боком к нам. Тенбель был в полном вооружении; не было только конских лат; у меня, кроме меча и колчана, не было. никакого оружия. Я пустил стрелу, что была у меня на тетиве, стараясь пригвоздить щит Тенбеля к ремням (по другой версии перевода – к пластинам панциря, надетого поверх кольчуги. – Авт.). В это время свистящая стрела насквозь пробила мне правое бедро. На голове у меня был подшлемник; Тенбель рубанул меня по голове; от удара мечом у меня помутилось в голове; хотя на подшлемнике не порвалось ни ниточки, на голове у меня оказалась широкая рана.

Я не приделал рукоятки к своему мечу; он был в ножнах (очередной случай полного непонимания переводчиком „оружейных“ подробностей. Видимо, эту фразу надо понимать так: „Я не вытащил заранее саблю из ножен и не подвесил ее к запястью за темляк“. В Польше и Московской Руси так саблю к руке подвешивали и при ближней стрельбе из лука, и при копейной атаке. При этом легкая сабля практически не мешала действовать другим оружием – а вот меч или палаш бы помешал. – Авт.). Вытащить меч не было времени; я остался один-одинешенек среди множества врагов. Стоять на месте было нельзя, и я повернул коня; еще один удар мечом попал по колчану со стрелами.

Когда я проехал семь-восемь шагов, ко мне присоединились те три человека. Тенбель ударил мечом также и Дуст-Насыра. Нас преследовали на протяжении полета стрелы.

„Спортивная“ стрельба из турецкого лука с использованием кольца на большой палец левой руки и прикрепленного к нему желоба: это помогает задействовать короткую и легкую стрелу. Возможно, так выглядел „гушангир“ Бабура?

Арык Хакана – большой поток и течет глубоко: перейти его можно не везде; бог помог, и мы вышли прямехонько к одной из переправ через арык. Лошадь Дуст-Насыра очень ослабла и, перейдя арык, упала. Остановившись и посадив его на одного из наших коней, мы поехали к Ошу вдоль возвышенности, что между Харабуком и Фарагина. Когда мы вышли на возвышенность, к нам присоединился Мазид-Тагай. Ему попала в ногу стрела, ниже колена. Хотя она и не прошла насквозь, Мазид Тагай добрался до Оша с большим трудом. Много добрых молодцов посбивали с коней; Насыр-бек, Мухаммед-Али-Мубашшир, Ходжа-Мухаммед-Али, Хусрау-Кукельташ, Нуман-Чухрс пали в этом походе. Так как нога у меня была ранена стрелой, то я шел с трудом, опираясь на палку (рана оказалась очень серьезной, с повреждением кости, что безусловно указывает на высокие боевые качества „свистящей стрелы“. – Авт.)».

«…На моих людей напал большой отряд врагов, конных и пеших, их подняли с того места и оттеснили в переулок. В это время подъехал я и тотчас же погнал своего коня на врагов; они не могли устоять и опрометью побежали. Когда мы выгнали их с улицы, пригнали на открытое место и взялись за мечи, моего коня ранили в ногу стрелой. Конь упал на колени и сбросил меня на землю, среди врагов. Я быстро поднялся и пустил стрелу. Под моим оруженосцем Кахилем был довольно плохой конь. Спешившись, он подвел его ко мне. Я сел. Поставив в том месте людей, я направился к другой улице. Султан-Мухаммед-Веис, увидев, какой плохой у меня конь, спешился и подвел ко мне своего коня Я сел на его коня. В это время Камбар-Али-бек, сын Касим-бека, раненый, прибыл от Джехангир-мирзы. Он сказал: „На Джехангир-мирзу напали!“ Оказавшись напротив ворот, я увидел, что Шейх-Баязид в фарджии, надетой поверх рубахи (фарджия – „бытовая“ куртка: т. е. Бабур подчеркивает, что его враг не успел надеть доспехи. – Авт.), въезжает в ворота с тремя или четырьмя всадниками. Я положил стрелу, лежавшую у меня на тетиве, выстрелил и чуть не попал ему в шею. Очень хорошо выстрелил! Шейх-Баязид поспешно въехал в ворота и. повернув направо, помчался по улице. Мы тоже бросились ему вслед. Мирза-Кули-Кукельташ хватил одного пехотинца палицей; другой пехотинец, когда Мирза-Кули проезжал мимо, направил на Ибрахим-бека стрелу.

Ибрахим-бек крикнул: „Хай! Хай!“ – и проехал мимо; тот в упор пустил мне стрелу под мышку. Стрела пробила два листа моей калмыцкой кольчуги. Стрелявший пустился бежать, я выстрелил ему в спину. В это время один пеший бежал по валу; я выстрелил и пригвоздил его шапку к зубцу стены. Шапка повисла, прибитая к зубцу; тюрбан его обвился вокруг руки. Другой конный проскакал мимо меня, к той улице, куда убежал Шейх-Баязид. Я кольнул его мечом в висок. Он уже падал с коня, но оперся об уличную стену и не упал. С большим трудом он убежал и спасся (Обратим внимание, что Бабур, так никого не сумев убить ни стрелой, ни клинком, все-таки считает, что провел этот бой очень хорошо. И он действительно прав: в тесной круговерти уличной схватки, когда приходится стрелять и рубить „навскидку“, почти не успевая увидеть противника, такие неприцельные действия помогают не только выжить, но даже и победить. – Авт.)».

«Оттого ли, что конь Ибрахим-бека был слаб, или оттого, что он сам был ранен, но он сказал мне: „Мой конь утомился!“ У Мухаммеда-Али-Мубашшира был нукер по имени Сулейман. При таких обстоятельствах, хотя никто его не заставлял, он спешился и отдал своего коня Ибрахим-беку. Очень благородное сделал дело!»

«Поставив людей в укрытие, я сам, пеший, взошел на какой-то пригорок и стоял на страже, как вдруг на один из холмов позади нас вскачь поднялось множество конных. Проверить, сколько их, не удалось. Мы сели на коней и пустились вперед. Преследователей было, верно, человек двадцать-двадцать пять, а нас – всего восемь, как уже упомянуто. Если бы мы сразу точно узнали, сколько их человек, то хорошо бы подрались с ними, но мы думали, что за этими преследователями идет еще другой отряд. Поэтому мы продолжали уходить. Бегущему войску, будь его и много, нельзя тягаться даже с немногочисленными преследователями. Ведь говорят: „Разбитому войску приличествует крик „хай“ (в данном случае – горестный возглас. – Авт.)!

Хан-Кули сказал: „Так не годится! Они заберут нас всех! Выберите двух хороших коней и скачите быстрей вдвоем с Мирза-Кули-Кукельташем. Может быть, сможете уйти“. Он говорил разумно: раз боя не вышло, то таким образом можно было бы спастись, – но согнать кого-нибудь сейчас с коня и оставить среди врагов было бы неблагородно.

В конце концов враги, один за другим, все отстали. Конь, на котором я ехал, был слаб. Хан-Кули, спешившись, отдал мне своего коня; я перескочил прямо со своей на его лошадь, а Хан-Кули сел на моего коня.

Между тем Дуст-Насыра и Абд-аль-Куддуса, сына Сиди Кара, которые остались сзади, сбили с коней. Хан-Кули тоже отстал; защищать его и оказывать ему помощь было не время.

Мы ехали дальше, куда везли сами кони. Чей конь не шел, тот отставал. Лошадь Дуст-бека, обессилев, отстала. Конь, что был подо мной, также начал слабеть. Камбар-Али спешился, отдал мне своего коня и, пересев на моего, отстал.

Ходжа-Хусейни был хромой. Отстав, он потащился к холмам. Остались я и Мирза-Кули-Кукельташ; кони уже не могли скакать, и мы трусили рысцой. Конь Мирза-Кули начал заметно слабеть. Я сказал: „Если брошу тебя, куда пойду? Едем! Живые или мертвые – будем вместе“. Я ехал и несколько раз оглядывался на Мирза-Кули; наконец, он сказал: „Мой конь притомился, он не может идти. Не беспокойтесь, глядя на меня; поезжайте, может быть, вам удастся уйти“.

Я оказался в трудном положении: Мирза-Кули тоже отстал, я остался один. В это время показалось двое врагов: одного звали Баба-Сайрами, другого – Бенде-Али. Они подъехали ко мне ближе; моя лошадь выбилась из сил. На расстоянии около куруха (примерно 2 км. – Авт.) была гора. По пути мне встретилась груда камней. Я подумал: „Конь утомился, до горы еще далеко. Куда пойду? В колчане у меня штук двадцать стрел. Сойду с коня и буду стрелять с этой груды камней, пока хватит стрел“. Еще мне пришло в голову, что, может быть, удастся добраться до горы: когда достигну ее, то заткну за пояс пучок стрел и вскарабкаюсь на гору. Я очень полагался на крепость своих ног.

Задумав такой план, я поехал дальше; мой конь не мог больше скакать быстро; преследователи приблизились на полет стрелы. Жалея стрелы, я не выстрелил, а те, остерегаясь, не подходили ближе и шли за мной на прежнем расстоянии. (Дальше события развивались так: преследователи не решились ни вступить с Бабуром в перестрелку, которая скорее всего закончилась бы гибелью для всех троих, ни вернуться к своему начальству без Бабура. Пришлось им… перейти к нему на службу! – Авт.)»

«…Смелый муж он был, Омар-шейх-мирза: дважды он вырывался впереди всех своих йигитов и бился мечом: один раз – у ворот Ахсы, другой раз – у ворот шарухии. Стрелы он метал посредственно, обладал сильным кулаком. Ни один йигит не мог не упасть от удара его кулака».

«Раньше он (один из высших аристократов. – Авт.) вел скверный образ жизни, но теперь раскаялся и обрел хороший путь. К писанию, к рисованию, к изготовлению стрел, наконечников стрел и колец для натягивания лука – ко всему его руки были ловки. Дарование к стихам у него тоже есть».

«Когда один афганец бросился на Баба Кашка с саблей, тот смело остановился, натянул лук, выстрелил в этого афганца и свалил его (смелость заключалась в том, что свалить всадника в хотя бы рядовых доспехах с одной стрелы очень трудно – и видимо, этот младший командир войска Бабура демонстративно подпустил афганца на близкое расстояние. В случае промаха он и сам бы оказался в большой опасности. – Авт.)».

Управляющий ордой

В той части российской оружиеведческой науки, которая занимается монгольским военным искусством, сложилась традиция без малейшего пиетета относиться к «первооткрывателю» темы М. П. Иванину, автору книги «О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар и средне-азиятских народов при Чингис-хане и Тамерлане». Признаться, эту работу есть за что критиковать, если воспринимать ее как научное издание (а можно ли ее воспринимать иначе, если первое полное издание вышло под эгидой Военно-ученого комитета?). Да, Иванин необоснованно «свалил в кучу» множество сведений о Чингисе и Тимуре (Тамерлане), преувеличил их преемственность, без комментариев приводил в качестве научных доводов раскавыченные цитаты из Карпини, дополненные… своими собственными соображениями о действиях степной конницы. Все это так. Но! Но генерал-лейтенант Михаил Игнатьевич Иванин был востоковедом, если можно так сказать, практикующим. Участник Туркестанских военных походов, в частности Хивинской экспедиции 1839–1840 гг. В 1853 г. он, в чине полковника, был назначен советником во Временный совет для управления Внутренней (Букеевской) киргизской ордой [18], а потом и вовсе занял странную для современного слуха должность «Управляющего ордой». Участвовал в Крымской войне, но не собственно в Крыму, а на Кавказе, где шли военные действиях против турок. Все это – места и даты, где память о боевом луке и тактике практикующих лучников была не просто свежа, но прямо-таки жива (разве что турки на войне уже луком совсем не пользовались, но вот у кавказских горцев он, хотя и как «пережиток», все еще существовал, пускай даже в ограниченных пределах). А вышеупомянутое полное издание, которое генерал понемногу дорабатывал и пополнял всю жизнь, было опубликовано лишь в 1875 г. – но первые публикации увидели свет еще в 1846-м. Как раз тогда лук в последний раз упоминается как оружие казаков (правда, к интересам Иванина этот случай отношения не имеет: он имел место на дальневосточной окраине России, и казаками в данном случае, видимо, именуются получившие казачий статус аборигены со своим «родовым» оружием). В эту пору можно было поговорить с еще совсем не старыми калмыками, казахами и киргизами, которые юношами служили в иррегулярных российских частях опять-таки с родовым, родным и привычным с детства оружием: кавалерийским луком. Когда полковник Иванин работал «Управляющим ордой», эти люди тоже не успели стать стариками… Так что книга «О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар и средне-азиатских народов…». в определенном смысле сродни трактату Гваньини «Хроника европейской Сарматии». В последний раз автор может дополнять старые цитаты своими рассуждениями, потому что эти рассуждения относятся к предмету, виденному и изученному на практике. Хотя бы отчасти. Мы, конечно, такого права не имеем, поэтому приведем цитаты из книги Иванина без изменений: «Войска Тамерлана состояли из пехоты и конницы. Впрочем, пехота его в дальних степных походах была снабжена лошадьми; конница или по крайней мере значительная часть ее в случае надобности была приучена сражаться в пешем строю, следовательно, соответствовала нашим драгунам; она спешивалась в тех случаях, когда надо было вернее или сильнее стрелять из лука, но, без сомнения, вообще действовала лучше на лошадях, чем в пешем строю». «Тамерлан требовал, чтобы во время войны простые конные воины, или легкая конница, имели для похода лук, колчан со стрелами, меч или палаш, пилу, шило, иглу, веревки (ременные), топор, 10 наконечников для стрел, мешок, турсук (бурдюк), две лошади; сверх того каждые 18 человек должны были иметь кибитку (шатер из войлока). Отборные воины, или тяжелая конница, были вооружены шлемами, латами, мечами, луком и стрелами; каждый из них должен был иметь по две лошади, и каждые 5 человек – по одной кибитке. Кроме того, были осадные отряды воинов, вооруженных палицами, секирами, саблями, а лошади их покрыты тигровыми кожами. Эти воины, вероятно, составляли телохранителей Тамерлана. Тысячники и эмиры кроме лично присвоенного им вооружения должны были возить с собой значительные запасы оружия для снабжения им простых воинов. Запасы эти перевозились на вьючных лошадях и верблюдах. Пехотный воин должен был иметь меч, лук, несколько стрел, но в случае предстоящих сражений число стрел предписывалось особым повелением. Пехота была только легкая. Закон Чингисхана, повелевавший перед выступлением в поход или перед сражением осматривать войска, их оружие и вообще все, что воины должны были иметь с собою, Тамерлан соблюдал во всей строгости». «Для сражения выбиралось обширное и ровное поле; отряд ставился по возможности в такое положение, чтобы солнце не било ему в глаза. При движении на неприятеля требовалась точная выдержка направления и сила удара; легкие войска подготовляли его своим метательным оружием. Сражение начиналось с метания стрел и дротиков войсками аванпостов, затем авангарда. Если по обстановке оказывалось необходимым поддержать последний, в дело вступал авангард одного из крыльев, далее по порядку, одна из половин этого крыла и потом другая; при дальнейшем развитии боя в него подобным же образом вступало другое крыло. Если все эти усилия оказывались недостаточными, эмир должен был с главными силами, т. е. с резервом, броситься на неприятеля сам с полной уверенностью, что девятая атака, по своей сокрушительной силе подобная девятому валу разъяренной морской стихии, доставит победу». «Кочевая жизнь развивает необычайную память местности и изумительную зоркость. Нынешний монгол или киргиз за 5–6 верст замечает человека, спрятавшегося за куст или камень и выглядывающего из-за них. Он на дальних расстояниях распознает дым от разложенного костра, пар кипящей воды и т. п. Различает животных, людей за 25 верст на равнине, зверей, когда воздух прозрачен. Слух у кочевых народов также гораздо тоньше, чем у оседлых. При этих условиях из кочевников легко образовать превосходную легкую конницу, тем более что они не требуют обучения верховой езде и умению обращаться с лошадью. При Чингис-хане и Тамерлане в военных действиях принимали участие мальчики начиная с 12 или 13 лет, так как уже в этом возрасте они были отличными стрелками из лука и вполне пригодными для действий малой войны, для службы при обозе, при заводных лошадях…».

Люди длинного лука

Первые победы

Так что сказать о луке?Он в Англии сработан, лук,Искуснейшие рукиИз тиса выгнули его,Поэтому сердцем чистымМы любим наш тис смолистыйИ землю тиса своего!А. Конан Дойль. «Баллада лучников» из романа «Белый отряд»

Положим, тис не смолистый: это единственная из хвойных пород, не имеющая смолы (чем и объясняются уникальные свойства его древесины). И луки высшего класса английские мастера изготавливали все-таки из тех разновидностей тиса, которые растут в Испании. Но и собственно британский тис в дело шел. Цену ему англичане знали, пытались беречь свои рощи как «стратегическую ценность»: например, согласно Вестминстерскому статуту 1473 г. каждый торговый корабль, разгружающийся в английском порту, обязан был делать «взносы» привозным тисом: по четыре стволика, пригодных для изготовления лука, на один «тан» (единица торгового объема: большая бочка). Впоследствии этот взнос был увеличен до десяти тисовых стволиков-заготовок. Тем не менее довольно вскоре оказалось, что сберечь тисовые рощи все-таки не выходит, но это уже другая история.

Английские лучники хорошо проявили себя и на корабельной палубе

Едва ли не каждый из нас впервые узнает о замечательных свойствах longbow, длинного английского лука, именно из «Белого отряда» (который почти сразу сделался детским чтением, хотя сам Конан Дойль вообще-то создавал его как серьезный и, главное, исторически достоверный роман). Любопытно, что «Белый отряд» сразу же начали критиковать многие соотечественники, исследовавшие английский лук профессионально и отнюдь не только теоретически: среди них был и знаменитый Ральф Пейн-Галуэй, оружиевед и реконструктор, спортсмен, мастер лучной и арбалетной стрельбы – разумеется, в том смысле, в каком вообще мог быть мастером такой стрельбы современник Конан Дойля. Всем им казалось, что приведенные в книге данные непомерно завышены. Эти обвинения с удовольствием повторяют и более поздние специалисты.

Тем не менее автор «Белого отряда» сплошь и рядом оказывается гораздо ближе к истине, чем ему «следовало бы». Причина довольно проста: многие моменты, которые викторианским спортсменам и реконструкторам (современным тоже!) казались абсолютно невоспроизводимыми, на самом деле все-таки имели место быть. А фантастикой они выглядят лишь потому, что и вправду очень трудно воспроизвести то, что опирается на многовековую – прерванную! – традицию, включающую в себя бесчисленные «ноу-хау», боевые и ремесленные…

Однако фантастики вокруг английского лука тоже хватает. В этой главе мы попытаемся отсеять зерна от плевел.

Капитана отряда лучников (2-я пол. XV в.) не с первого взгляда отличишь от рыцаря: он облачен в полные латы, лишь слегка переделанные для удобства стрельбы

* * *

Прежде всего – когда «стартовал в историю» большой английский лук? Да, время его расцвета – эпоха Столетней войны, а упоминания о многочисленных отрядах лучников как о серьезной военной силе датируются 1330-ми гг. Но ведь это именно признание уже существующей реальности: эпоха расцвета, а не период становления.

Строго говоря, на самом-то деле английский лук доказывает свою зрелость задолго до Столетней войны: первая его победа – «Битва трех штандартов», она же битва при Норталлертоне (1138), в которой англо-норманны противостояли шотландцам. Даже битва при Халидон-Хилл (1333), опять-таки англо-шотландская, на тринадцать лет предшествовала знаменитой битве при Пуатье и, надо сказать, продемонстрировала ведущую роль английских лучников еще более наглядно, чем все их грядущие победы над французскими рыцарями…

Норманнские лучники различной степени бронированности на «гобелене из Байо»

Да, долгое время наиболее квалифицированные longbowmen («служилые» воины-стрелки из длинного лука [19]) набирались с территорий, пограничных между Англией и Уэльсом, – но ведь и это тоже время расцвета. Вольно же современным англичанам в пароксизме политкорректности называть свое «родовое» оружие уэльским! Раннесредневековые луки Уэльса, между прочим, на longbow разительно не похожи.

Однако если уж мы заговорили о длинном луке как о родовом английском оружии, то тут тоже есть масса сюрпризов. Считается, что на «гобелене из Байо» (подробнейшей, многофигурной и, главное, синхронной событиям изобразительной эпопеи норманнского завоевания Англии) лучники показаны сражающимися на обеих сторонах, но ничего похожего на longbow в их руках нет. Как сказать…

Легковооруженные стрелки с по-настоящему большими луками

Начнем с того, что на стороне англосаксонского короля Гарольда (точнее, Харальда: уместнее все же называть его в соответствии с «викингской традицией», пускай и в широком смысле) Годвинсона изображен лишь один cтрелок: с коротким луком, без брони и шлема, держащийся рядом с тяжеловооруженными воинами. А вот у Вильгельма Завоевателя лучников много (один из них, судя по экипировке, даже принадлежит к рыцарскому сословию), причем они, видимо, сгруппированы в отдельные отряды. И, еще более важно, некоторые из них вооружены такими луками, что выглядели бы вполне уместно на миниатюрах периода Столетней войны, показывающих расстрел англичанами французских рыцарей!

Не будем воспринимать все это так уж буквально: все-таки гобелен – не «стоп-кадр», особенно когда речь идет о вражеском войске. Битва при Гастингсе, принесшая победу Вильгельму Завоевателю, состоялась 14 октября 1066 г., а всего лишь 25 сентября 1066 г. те же войска короля Харальда в битве при Стамфорд Бридж разбили отряды его тезки Харальда Хардрады, последнего из «классических» конунгов-викингов, причем большую роль в победе сыграли англосаксонские лучники, сам Хардрада был сражен стрелой в горло. Но ведь и то, что победа при Гастингсе во многом была одержана при помощи лучников, – тоже факт, подтверждаемый многими источниками. Даже Харальд Годвинсон погиб почти так же, как только что побежденный им тезка: от стрелы, попавшей выше уровня брони – в глаз.

Англо-саксы засыпаны вражескими стрелами – а единственный лучник, сражающийся на стороне, буквально прячется за тяжеловооруженными

Если с Вильгельмом Завоевателем действительно пришли такие лучники – то, по-видимому, они являются наследниками-продолжателями все той же викингской традиции. Воины Вильгельма, конечно, уже заметно офранцужены – они скорее нормандцы, чем норманны, – но школу лучного боя точно освоили не во Франции. Можно предположить, что когда тяжеловооруженный норманнский хирд в совершенстве освоил верховую езду и стал рыцарским сословием, то оставшиеся пешими гестир, представители «младшей» норманнской дружины, а также примыкающая к ним категория йоменри – все они усилили и усовершенствовали метательное оружие дальнего боя, которое и раньше для них было более основным, чем для сражающихся в плотном щитоносном строю хирдманов. «Прежние» варианты норманнских луков, судя по луку из Хедебю (едва ли не единственная археологическая находка!), довольно большому числу дошедших до нас стрельных наконечников, некоторым образцам сохранившихся изображений и текстам саг, вполне подходят для такой эволюции. А йоменское сословие, «выписавшись» из дружинного строя и «вписавшись» в систему отношений феодализма, как раз и стало основной средой, порождающей пеших лучников…

Но этот этап еще не наступил. А пока что отметим: среди лучников Вильгельма на «гобелене из Байо» есть и один конный (нет, не тот, что в рыцарской броне!). Это может быть и продолжением «викингской» традиции idrottir, и сохранением части каролингских воинских традиций. Однако превращение пеших лучников в один из основных родов войска уж точно идет не от Каролингов.

Единственный конный лучник на всем гобелене

(Вопрос, конечно, «смежный» – но как в битве при Гастингсе обстояло дело с арбалетами? Во времена Конан Дойля и Пейн-Галуэя историки с уверенностью находили арбалетчиков в войсках Вильгельма Завоевателя, руководствуясь упоминаниями четырех хроник. К середине ХХ в. число упоминаний уменьшилось вдвое: если внимательней прочитать вышеупомянутые хроники, то получается, что в половине случаев речь могла идти и о луках. Прошло несколько десятилетий – и выяснилось, что при столь же внимательном прочтении двух оставшихся хронистов можно сделать аналогичные выводы.

А вообще-то арбалеты у норманнов-нормандцев, конечно, были. Но в том ключевом сражении их заметить не удается. Может быть, потому, что все его участники еще оставались слишком викингами…)

Если так, тогда понятно, отчего английские лучники задолго до Робин Гуда или сэра Найджела так хорошо вписываются в воинские структуры, несущие на себе отчетливую «викингскую» печать. Вот, к примеру, как описывается их деятельность в «Саге о Сверрире» (по привычной нам хронологии это как раз время действия «Айвенго»: упоминаемый в первых строках конунг Йон – английский король Джон Лэкланд, он же Иоанн Безземельный, посошники – одна из «партий» в раздирающей тогдашнюю Норвегию гражданской войне, а риббальды – английские лучники и есть: так назывались их наемные отряды):

«Йон, английский конунг, еще в начале лета прислал Сверриру конунгу сотню воинов, которых называли риббальдами. Они были быстроноги, словно олени, и к тому же превосходные лучники, храбрецы, каких мало, и не останавливались ни перед каким злодейством. Конунг послал их в Уппленд и поставил во главе них человека по имени Хиди. Он был братом Сигурда Косого. Люди отзывались о нем не слишком хорошо. Риббальды сошли вниз в Хаддингьядаль, миновали по верхней дороге Сокнадаль и спустились в Теламерк. Где бы они ни появлялись, они убивали и мужчин, и женщин, всех без разбору от мала до велика. Они уничтожали всю домашнюю скотину, собак и кошек, и все живое, что им ни попадалось. Они сжигали и все селения на своем пути. Но, если люди на них ополчались, они убегали в горы или на пустоши, а появлялись всегда лишь там, где их меньше всего ждали. Они приходили с разбоем в те селения, в которых никогда до того не видали войска, и учинили такую резню, подобной которой не помнил никто. Они пришли к Сверриру конунгу, когда он стоял со своим войском вокруг горы, и, не ведая страха, ходили на посошников и вступали с ними в перестрелку. Однажды посошники послали стрелу в одного из риббальдов, и он был убит на месте, а другие риббальды, увидев это, стали с громкими кличами то взбегать на гору, то сбегать вниз, осыпая посошников стрелами. Вскоре один из них настиг стрелой Викинга Вэвнира, и он тут же умер. Стрела угодила ему в горло с левой стороны. Это был могучий воин».

Хотя в этом фрагменте как будто фигурирует счет «один – один», налицо победа англичан: они потеряли одного рядового лучника, а у посошников сражен предводитель отряда, причем из контекста ясно, что этот отряд под обстрелом риббальдов вообще понес серьезный урон и оказался вынужден отступить.

Очередная английская миниатюра, изображающая расстрел викингами св. Эдмунда: викинг (по крайней мере, в представлении английского художника) вооружен почти longbow

Нравы комментировать не будем: века были не просто Средние, но прямо-таки плохие, плюс обстановка гражданской войны, да еще с участием иностранных наемников. Но, как видим, противник оказывается побежден не столько благодаря большей силе английских луков как таковых (перестрелка начинается на дистанции, доступной обеим сторонам), сколько за счет большей маневренности риббальдов, включая «маневр огнем», лучшего использования тех козырей, которые предоставляет местность, – и вообще лучшего класса командной игры, даром что на чужом поле.

Опять налицо смертельная рана в незащищенную зону. Или как минимум защищенную хуже, чем корпус и голова: пришлемная бармица и высокий ворот кольчуги, когда он есть, обладают резервом прочности, но… Это вообще характерно для многих викингских перестрелок: да, стрела пробивает и кольчугу, и даже кованый шлем (в той же «Саге о Сверрире» неоднократно приведены примеры таких попаданий), но все-таки гибельным чаще всего оказывается ранение выше уровня брони. Особенно если речь идет о гибели конунга, ярла и вообще представителя воинской аристократии, защищенного особенно надежными доспехами. Когда такой гибнет от стрелы, то практически всегда эта стрела попадает в лицо или шею: Стирбьорн Сильный, Магнус Голоногий, уже известные нам тезки-Харальды (английский король и норвежский конунг)…

Впрочем, на «пробиваемых» расстояниях и береглись больше, в том числе за счет собственного щита, щитов свиты или даже самой ее как коллективного живого щита. В таком случае умелый лучник мог с толком использовать момент, когда «группа поддержки» вражеского полководца расслабилась, полагаясь на недоступную (вроде бы!) для прицельного выстрела дистанцию.

Английские лучники смогли перевести эту игру на более высокий уровень. Причем в обоих смыслах: пробивания брони и меткого попадания в небронированную зону.

Хотя – раз уж мы упомянули Иоанна Безземельного, то тем более уместно проанализировать, как обстояло дело с лучной стрельбой в войсках Ричарда Львиное Сердце, тоже имевшего возможность опробовать лук с учетом «иностранного военного опыта», пускай не южного, но северного!

С удивлением отметим, что в Крестовых походах английских лучников, можно сказать, не видно. Даже если внимательней присмотреться не просто к крестоносному «интернационалу», но и к тем отрядам, которые действительно прибыли из Англии. Сам Ричард, очевидно, не зная, что рыцарю «не подобает» стрелять из лука, этим искусством владел весьма прилично [20], но… предпочитал арбалет, которым пользовался не «прилично», а прямо-таки мастерски. И в своих стрелковых отрядах использовал преимущественно арбалетчиков.

Может быть, по каким-то причинам отряды качественных лучников «не попали» в королевскую армию: принципы формирования феодального войска – отдельная и непростая история. Возможно, их не удавалось использовать в конкретных условиях Третьего крестового похода: постоянные марш-броски через обширные пустынные пространства вынуждали делать ставку на конницу. Не исключено, что Ричард осознанно стремился использовать преимущества арбалетов: такие преимущества действительно есть (равно как и недостатки), причем они неплохо проявляются как раз в противостоянии восточной коннице; но этот вопрос мы рассмотрим в соответствующей главе.

(Есть и еще одна возможность, которую мы рассмотрим как раз в этой главе, но не прямо сейчас…)

А что же противники крестоносцев? Может быть, враги заметили то, что не сочли нужным зафиксировать европейские хронисты?

Отчасти было такое, хотя, конечно, мусульманам было мудрено «вычислить» среди вражеских лучников именно англичан. Вот что пишет в своей «Книге назиданий» Усама… нет, не бен Ладен, а ибн Мункыз. Этот современник Ричарда Львиное Сердце, участник событий с восточной стороны, был очень нерядовым воином и военачальником, а вдобавок он известен как внимательный, правдивый хронист, сообщающий не только такие подробности, которые работают «на положительный имидж»:

«…Когда мы подъехали к крепости, то вдруг увидали восемь франкских рыцарей на дороге, проходящей над площадью: с возвышения нельзя было опуститься иначе, как по этой дороге. „Постой, – воскликнул Джум’а, – я покажу тебе, как с ними разделаюсь“. – „Это несправедливо, – возразил я, – мы поедем на них вместе“. – „Поезжай!“ – крикнул он. Мы бросились на них и обратили их в бегство. Потом мы вернулись, воображая, что совершили нечто такое, чего никто, кроме нас, не в состоянии сделать. Нас было двое, а мы обратили в бегство восемь франкских рыцарей!

Мы остановились опять на этом пригорке и смотрели на крепость, как вдруг какой-то человек неожиданно взобрался наверх по этому крутому подъему; у него в руках был лук и стрелы. Он стал пускать их в нас, а у нас не было к нему дороги. Мы бросились бежать и, клянусь Аллахом, не верили, что ускользнем от него благополучно и наши лошади останутся невредимы.‹…› Мы вернулись, и сердце мое болело из-за этого пешего воина, который обратил нас в бегство, так как у нас не было к нему дороги. И как это один пехотинец обратил нас в бегство, когда мы сами заставили бежать восемь франкских всадников!»

Дабы не сложилось впечатления, будто лучник (похоже, именно английский!) настолько превосходит рыцарей, все же обратим внимание, что нам, как и Усаме, трудно понять, почему восемь конных «франков» отступили без боя: может, у них была срочная задача, от выполнения которой они не сочли возможным уклоняться? (В других эпизодах Усама отнюдь не стремится создать впечатление, будто он в бою сто#ит четырех рыцарей: даже при схватках один на один особых побед не видно!) Кроме того, важная подробность: у ибн Мункыза и его спутника не было хода к пешему лучнику. Точнее, на крутом откосе у них не было возможности подскакать к нему стремительным галопом и с ходу зарубить – номер, конечно, смертельный, но он, видимо, сулил больше шансов уцелеть, чем длительное отступление «под огнем».

Наконец, маленький финальный штрих: этот лучник так ни в кого и не попал…

Тем не менее пеший стрелок явно показал себя грозным противником; а что оба врага все-таки сумели от него уйти – то ведь даже в самом начале между ними было изрядное расстояние, которое потом только увеличивалось (это вверх по тому холму нельзя было скакать во весь опор!).

Интересно, были ли луки у них самих? Почти наверняка – да (хотя в схватках тяжеловооруженных всадников Усама в основном описывает действия клинком и копьем); но попытка отстреливаться явно могла обойтись слишком дорого!

Справедливости ради отметим: тот же автор фиксирует применение лука (или все-таки арбалета? Вряд ли: обстановка требует многократной стрельбы, а условия крайне неподходящие для того, чтобы перезаряжать арбалет) не только простыми пехотинцами. Вот эпизод штурма «недоступной пещеры, как бы подвешенной в самой середине горы», где пытаются отсидеться остатки потерпевшего поражение мусульманского отряда:

«Один из их дьяволов-рыцарей пришел к Танкреду и сказал: „Сделай мне деревянный сундук. Я в него сяду, а вы спустите меня к врагам на цепях. Только прикрепите их получше к сундуку, чтобы их не разрубили мечом, иначе я упаду“. Ему сделали сундук и спустили на цепях в подвешенную пещеру. Он захватил ее и привел всех, кто там был, к Танкреду. Это произошло потому, что пещера была открытая, в ней не было местечка, где бы люди могли спрятаться. Этот франк пускал в них стрелы и всякий раз в кого-нибудь попадал, так как место было тесное, а людей было там очень много».

Очень интересное (не для осажденных!) описание стрельбы фактически на дистанции рукопашного боя. Упомянутый в этой цитате Танкред – предводитель сицилийских норманнов; «дьявол-рыцарь» явно из числа его соплеменников, да и сами эти «дьявольские штучки» вполне в норманнском, даже викингском стиле, нечто подобное мы видим в ряде саг. Англичане как будто вовсе ни при чем, но…

Незадолго до первых крестовых походов и во время них в Европе порой применялись, в общем, восточные луки

…Но этот эпизод, возможно, проясняет, отчего Ричард Львиное Сердце не уделял особого внимания соплеменным лучникам. Даже отдавая им должное, он, правнук Вильгельма Завоевателя, все еще ощущал себя норманном: не сицилийским, конечно – но «нормандско»-английским [21]! И весь цвет его рыцарства – тоже! Причем это ощущение не было одной лишь только феодально-родовой декларацией: в рыцарской среде продолжали культивироваться навыки воинов-универсалов. Книгу, пожалуй, в руках держал далеко не каждый, а вот лук и меч были куда привычней.

Но даже в те десятилетия пути рыцаря и лучника разошлись если и не полностью, то заметно. Дальнейшая история воинских искусств углубила этот разрыв.

Как охотничье оружие longbow применялся и в «женском» варианте

«Гроб», «еж» и «борона»

И все-таки Столетняя война – действительно «золотое время» английского лука. Хотя, конечно же, войны, и даже сражения, практически никогда не выигрывают одним только оружием как таковым. Уже неоднократно упоминались всяческие «дополнительные козыри», облегчавшие longbow большинство его побед. Особенно после того, как на смену кольчугам, и даже бригандинам (способным выдержать прямой удар, но уязвимым для стрел, низвергающихся сверху, по навесной траектории), пришли настоящие рыцарские латы.