Галльская война Цезаря

Но ему повезло. Заместитель Цезаря, Лабиен, был точно таким же человеком, как Волусен, только старше. Лабиен был суровым, честолюбивым, даже жестоким, но это был человек, родившийся для солдатского ремесла. Он поставил Волусена во главе одного из своих конных отрядов, и дело пошло хорошо.

Конница римской армии состояла почти целиком из галлов, которые были родом либо из провинции, либо из эдуев и союзных племен. Конникам не нравилось жить в зимних лагерях: у них были дела, которые надо сделать дома, жены, которых надо повидать, а у кого-то даже имения, за которыми надо присмотреть. Лабиен до определенной степени предоставлял им свободу действий, но трудность была в том, что он действительно испытывал нужду в конниках, так как надо было постоянно поддерживать связь со всеми жившими вокруг племенами по поводу планов на весну, поставлять продовольствие, покупать лошадей, что, как правило, делали конные отряды под командованием таких людей, как Волусен. По правде говоря, иметь конницу было просто необходимо для армии. Лабиен в общих чертах договорился об этом с вождями сам, но следить за выполнением договоров поручил своим подчиненным.

Именно хорошие результаты, которые показал Волусен при ловле дезертиров-галлов, и привлекли к нему тогда внимание Лабиена. В числе знатных галлов был один по имени Коммий, которого Цезарь особо выделял среди других не только за его большие дарования, но и потому, что этот вождь был родом из части Галлии около Булони, откуда Цезарь в благоприятное время собирался отправиться на завоевание Британии. Коммий был низкого роста и всегда полон сил и замыслов. Обычно его видели положившим руку на плечо очередного собеседника и убеждающим его в чем-то с большой долей галльского огня в словах. Коммию очень доверяли могущественные вожди из каждой крупной партии, и его влияние чувствовалось как в Галлии, так и в Британии. Цезарь сделал своего нового друга королем его племени: Цезарю было удобно назначать королей везде, где он мог это сделать, потому что впоследствии они зависели от него. В остальных племенах он никогда не мог полностью полагаться на поддержку партии своих сторонников.

Итак, Коммий стал теперь королем, и самомнение его было огромным. Он посчитал нужным лично поехать к Лабиену и пожаловаться на то, что делал Волусен. Лабиен оказался в трудном положении. Он не любил Коммия, и наивное тщеславие вождя его не забавляло. Однако он знал, что Коммий в большой милости у Цезаря и что весной армия, вероятно, встанет лагерем у Булони. Возможно, Волусен выполнял приказы слишком старательно, но Лабиен сам был старательным исполнителем и очень любил это качество в других. Лабиен, уступая Коммию, отстранил молодого офицера от командования, но потом в знак одобрения назначил его в свой собственный штаб.

Такая политика не понравилась ни одной из сторон. Коммий, жалоба которого формально была удовлетворена, вместо благодарности почувствовал себя оскорбленным. Волусен же был рассержен из-за перемены, которая заставила его вступить в невыгодное состязание с молодыми людьми, чьи манеры были красивее.

Такое положение сохранялось в течение всего начала 55 года, пока Цезарь из-за новых неприятностей в Галлии не мог начать собирать все свои силы для похода в Британию. На этот раз причиной неприятностей были германцы, два племени которых переправились через Рейн в начале весны. Самое воинственное из германских племен, которое называется свевы, так замучило набегами своих соседей, что те решили попытать счастья в Галлии. Сразу же к ним явились послы от нескольких галльских племен с предложением участвовать в изгнании римлян и получить в награду часть земель, которые германцы освободят. Подобная перемена поведения характерна для галлов: в пылу чувств они забыли о тирании Ариовиста, на которую за три года до этого жаловались со слезами на глазах.

В коротком военном походе Цезарь обрушился на эти германские племена как молния и разгромил их. Но и после этого он не осмеливался полностью отвернуться от Галлии: большой конный отряд германцев спасся, уйдя за Рейн, и теперь оттуда бросал Цезарю вызов, утверждая, что эта река – граница, которую его честолюбие не перейдет. Так оно и было на самом деле: Цезарь не имел никакой охоты далеко заходить без дорог в леса и болота к полчищам дикарей, земли которых кончаются где-то на неизвестном севере, а на востоке тянутся до устья Дуная. Тем не менее он понимал, что, пока они могут свободно переправляться через Рейн, а он нет, Галлия не будет спокойна. Поэтому он решил атаковать этих насмешников, переправившись на тот берег не в лодках, а по мосту, чтобы привести их в ужас.

Еще никто до этого не перекрывал Рейн мостом. Это река глубокая и к тому же очень быстрая. Во многих местах пловец даже у края воды не может противостоять потоку. Строители Цезаря придумали новую конструкцию эстакады – на столбах, поставленных наклонно против течения. Эти столбы-опоры были такими, что сила течения сама прижимала их друг к другу. На них клались доски, а поверх досок – жерди и плетенки из ветвей. Наши люди были настолько опытными в таких работах, что уже через два дня после того, как начали собирать дерево для моста, он был готов. Армия еще раз легко совершила невозможное и радовалась своей великой силе.

Волусен участвовал в этих событиях и привлек к себе, возможно, даже больше внимания, чем рассчитывал. Лабиен, конечно, наблюдал за ним, но одобрения одного из заместителей Цезаря было слишком мало для честолюбивого офицера. Волусен хотел, чтобы ему вернули должность начальника конницы, где была возможность участвовать в интересных рискованных делах и отличиться. В свите Лабиена он всегда чувствовал себя неспокойно и пребывал в довольно мрачном настроении. И вот в Булони ему наконец повезло.

Когда Цезарь смог уделить внимание Британии, лето уже быстро шло к концу. Задержка только усилила нетерпение Цезаря. Кроме того, план обсуждался уже целых два года, и, если бы он не начал действовать в ближайшее время, это выглядело бы смешно. На него надеялся Рим и смотрела Галлия. Самым разумным было отправиться за Ла-Манш примерно на месяц, исследовать ближайшую часть острова, может быть, выиграть один бой и, по возможности, перезимовать там. В любом случае основные усилия Цезарь собирался предпринять на следующий год. Для этого необходимо было в этом году как можно больше узнать о противнике.

Рассудив так, Цезарь разбил лагерь в Булони. Несмотря на поездку в Британию Публия Красса в прошлом году и на расспросы о ней, проведенные среди торговцев, Цезарь мало знал о жителях и географии этого острова. Но с другой стороны, когда в Британии услышали о его планах, несколько британских вождей направили к нему посольства. Их посланцы не говорили правды и все без исключения старались убедить Цезаря, что их господин – очень важная особа. Однако было видно, что правители острова слабы и их ряды расколоты. Цезарь решил послать в Британию галла, который имел бы там влияние.

Для этой цели подходящим человеком был бы Дивициак с его друидскими связями, поскольку друиды имеют в Британии большую власть. Но как раз в это время он умер. Я так никогда и не узнал, как именно это произошло: галлы легко возбуждаются и распространяют самые невероятные слухи, поэтому человек, который не знает их хорошо, не может отделить вымысел от правды. Как бы то ни было, Дивициак умер. Это увеличило власть его брата Думнорикса, хотя главные должностные лица эдуев были тогда верны Цезарю. Тем временем место Дивициака на советах Цезаря занял Коммий, которого Цезарь сделал королем племени атребатов.

Коммий отправился послом от Цезаря в Британию – и пребывал от этого в восторге. У него был такой же сангвинический темперамент, как у самого Цезаря, и он был прирожденным политиком. В качестве сопровождения он взял с собой тридцать конников в полном роскошном снаряжении – застежки, плащи, длинные мечи, богато украшенные щиты и шлемы с гребнями в виде кабанов. Цезарь дал Коммию небольшой корабль с моряками-галлами.

На нем Коммий весело отправился в путь, поскольку был убежден, что вожди Кента (это та область Британии, которая ближе всего к Галлии) охотно покорятся. Цезарь простился с ним на берегу, а Волусен во время прощания плюнул вслед Коммию в океан и пробормотал:

– Надеюсь, что кентские вожди нападут и сорвут с вас все эти расписные наряды. Я бы не стал верить новостям от лгуна-галла. Если бы я хотел узнать, где и как высадиться на тот берег, я бы отправился сам и выяснил это.

Он не дал себе труда приглушить свой голос, чтобы эти слова не были слышны, и заслужил от Цезаря замечание, которое заставило бы присмиреть большинство людей, но не Волусена. Он выслушал Цезаря спокойно, но при этом всеми возможными способами показывал, что не изменит свое мнение.

Шло время, а новостей от Коммия все не было, и Цезарь терял терпение. Кентские вожди вовсе не хотели, чтобы Цезарь появился в их стране, и, вероятно, присылали послов для того, чтобы удержать его от похода. То ли по этой причине, то ли из-за переменчивого, как у галлов, нрава они окружили Коммия и его свиту и бросили их в тюрьму.

Цезарь не был расположен ждать дальше, поскольку подходящее для войны время года уже заканчивалось. Когда новости от Коммия так и не поступили, он послал за Волусеном и сказал:

– Я хочу узнать, где и как высадиться на тот берег. Вот теперь отправляйся и выясни это.

Волусен ничуть не был захвачен этими словами врасплох – не такой это был человек.

– Пусть мне дадут галеру, – заявил он. – Весла намного надежней, чем ветер. А кому нужно, чтобы мне отрезала путь назад целая стая кораблей, которую они пошлют в погоню?

Цезарь согласился с этим.

– Ты не должен сходить на берег, – предупредил он Волусена, – это разведка, а не набег. Если ты не можешь видеть берег с галеры на милю или две в глубь страны, значит, это место не подходит.

Волусен кивнул:

– Необходим открытый берег, над которым не господствуют скалы. А за ним в глубь страны плоская равнина без болот и густого леса, над которой не господствуют холмы. Если мы сойдем на берег, нам понадобится надежный лагерь, чтобы охранять наши корабли.

Цезарь посмотрел на него, немного приподняв брови, что было у него признаком интереса, но сказал лишь только:

– Когда ты отплываешь?

– Погода подходящая. Когда будет готова галера? – ответил Волусен.

Этот разговор пересказал мне сам Волусен, и, вероятнее всего, он ничего не упустил в своем рассказе. Как бы то ни было, галера уже была наготове и отправилась в путь тем же вечером с таким расчетом, чтобы достичь британского берега на рассвете. Волусен плавал три дня и новости, которые он привез, оказались интересными. Напротив нас, как мы видели, были меловые скалы. Они тянулись на много миль вдоль берега в обе стороны, только где-то были низкими, а где-то повыше. Правда, их прорезали маленькие заливы, но это были всего лишь складки каменной гряды – узкие долины, над которыми господствовали либо горы, либо сильно пересеченная, неудобная для нашей галльской конницы возвышенность чуть дальше от берега.

Все это Волусен увидел, когда с риском для себя заплывал в устья этих узких заливов, надеясь лишь на то, что гребцы сумеют удержаться на безопасном расстоянии и этим уберегут его от неприятных неожиданностей. Его, конечно, заметили с берега, и он мельком разглядел группы местных жителей, собравшихся, несомненно, для того, чтобы схватить его, если он высадится на берег. Однако никто не выплыл в лодках, чтобы отрезать ему путь назад. Проплыв на запад вдоль берега Ла-Манша, Волусен обнаружил большой и просторный залив, который делили на части острова и топкие, как болото, мели и над которым господствовали покрытые лесом плоскогорья. Посчитав, что это не лучше, чем меловые утесы, он повернул обратно к устью реки Темзы и снова проплыл мимо утесов, чтобы посмотреть, где они кончаются. И был вознагражден за труды, увидев по меньшей мере семь миль гладкого берега, покрытого галькой, за которым была открытая местность. Он проверил, можно ли встать там на якорь, заметил, что недалеко от этого места была большая песчаная мель, которую нужно было обходить, а также измерил величину приливов и отливов. Кроме того, Волусен отметил то, о чем должны были знать наши моряки-галлы, а именно: в Ла-Манше есть приливное течение, которое движется по этому проливу на юго-запад при отливе, а потом – в обратном направлении во время прилива. Это движение воды было очень важно для нашего флота. Однако, как я уже сказал, мы не знали о нем ничего: большинство наших моряков были из провинции, а те, кто был родом из этих мест, любые сведения давали нам неохотно. К тому же их не спрашивали о том, про что ни у кого не было причины спросить.

Когда август близился к концу, мы наконец отплыли. Восемьдесят парусных кораблей несли на себе наших легионеров. Лучники, пращники и камнеметные машины находились на галерах, которые были меньше и представляли собой ладьи без верха и с одной скамьей для гребцов. Конница была послана грузиться на корабли за восемь миль от этого места: там стояли восемнадцать парусных судов, которые не смогли присоединиться к нашему флоту из-за встречного ветра. Мы отправлялись в путь без тяжелых вещей и с малым запасом продовольствия, поскольку Цезарь рассчитывал, что первое время армия будет жить за счет местных ресурсов. Он всегда высоко ценил быстроту передвижения.

Мы отчалили уже в темноте, около одиннадцати часов вечера. Цезарь поднял на своей галере сигнальный фонарь, мы поплыли вслед за ним, разбившись на отряды, и каждый из наших начальников поднимал свой знак. На море уже пять часов продолжался отлив, поэтому течение было направлено против нас почти до рассвета. Однако отлив помог нам: он очистил от воды мыс и дал нам возможность оказаться достаточно далеко в море прежде, чем мы повернули на север. Двигались мы с большим шумом: скрип фалов, крики-приказы, треск весел в уключинах. Когда наши солдаты бросали вниз свои щиты и пытались усесться на своих тесных местах, громкий стук и звон разносился далеко над поверхностью воды. Весь гарнизон, оставленный защищать порт, стоял на берегу, и мы громкими веселыми криками прощались со всеми, кто оставался. Те из нас, кто был не слишком сильно зажат соседями в этой тесноте, вглядывались в темноту за бортом. Луна садилась, но была почти полной. Хотя спереди ее загораживало тонкое облако, вода блестела под ее лучами, и более темные предметы были видны на фоне этого блеска. Палуба качалась под нами. Мы уплывали из гавани в открытое море. Маленькие сигнальные фонари двигались вперед, и мы двигались за ними, спрашивая себя, куда мы уплываем, сколько времени пробудем там и кто сложит свои головы на краю мира.

Когда наступило утро, мы тащились по морю уже без всякого порядка. Хотя теперь течение было на нашей стороне, так как ветер изменил направление, парусные суда отстали от нас. Цезарь был на одной из галер, уже стоявших на якоре под британскими утесами, и смотрел вверх – на вражеские отряды, которые наблюдали за нами оттуда и были нам хорошо видны. Мы прождали три или четыре часа; за это время Цезарь созвал своих офицеров на военный совет на борту своей галеры. Когда они все собрались, мы проплыли еще на семь миль дальше – к открытому берегу. Пока мы плыли туда, войска противника двигались по берегу параллельно нам.

Бритты – хорошие бойцы. Большинство из них носит кожаную одежду, хотя вожди одеваются в ткани, как галлы. Выходя на бой, бритты окрашивают свои лица в синий цвет то ли из-за какого-то суеверия, то ли для того, чтобы напугать врагов. Второе им часто удается: в этом виде они напоминают каких-то призраков из мира мертвых. Воин-бритт сражается копьем, которое дополняет щит, иногда длинным галльским мечом и носит при себе нож. Конница у бриттов плохая, поскольку их лошади очень мелкие, просто жалкие коротышки. Возможно, по этой причине вожди бриттов предпочитают сражаться на двуконных колесницах. Нашим солдатам, которые к этому не привыкли, колесницы показались огромными и грозными. Они отличаются прочной конструкцией и движутся с удивительной скоростью даже по труднопроходимой местности. На каждой из них находится возница, который не участвует в сражении, и воин, который очень быстро и ловко прыгает вперед на дышло, чтобы метнуть свое оружие, или соскакивает на землю и сражается пешим. Когда он делает это, возница разворачивает колесницу, отъезжает на край поля боя и стоит там, готовый к быстрому отступлению или преследованию противника. Таким образом, колесницы дают сразу и те преимущества, которые есть у конников, и те, которые есть у пехотинцев, вот только возница очень уязвим.

Таковы были войска, ожидавшие нашей высадки. Их было не так много, но достаточно, чтобы создать нам серьезные неприятности. Нашим транспортным судам хватило глубины, чтобы легко подойти к покатому берегу, но, когда их кили коснулись дна, нам оставалось еще несколько ярдов до берега. Не все наши солдаты могли выстроиться в ряд на носу своего корабля и по одному спрыгнуть в мелкую воду. Корма у наших судов высокая, а они были тяжело нагружены своим полным вооружением и щитами. Спускаясь с узкой части судна (по-морскому шкафута) туда, где вода доходила до подмышек, солдаты становились беспомощной добычей британцев, которые имели большой запас камней, собранных на берегу. Британские колесницы дерзко въезжали на мелководье, и камни со свистом проносились возле нас. Солдаты, стоявшие на шкафутах всех судов, медлили, не решаясь прыгать.

Цезарь приказал галерам выстроиться напротив вражеских флангов и атаковать противника камнями из пращей, стрелами и копьями из тех катапульт, которые мы установили на кормах. Это подействовало. Британцы очистили мелководье и отступили на несколько ярдов. Прежде чем противник снова набрался мужества для атаки, знаменосец десятого легиона позвал за собой товарищей, прыгнул в воду и один пошел вперед против врагов с орлом в руках. Колебаниям тут же настал конец. Солдаты десятого легиона стали прыгать за борт, толкая друг друга, чтобы оказаться в воде раньше соседа. Очень скоро они уже стали собираться на мелководье в маленькие, случайно составлявшиеся группы вокруг начальников: каждый подходил к ближайшему командиру, которого обнаруживал рядом. Они отчаянно сражались на мелководье и на берегу против превосходящих сил бриттов. Цезарь приказал собрать все наши лодки, усадить туда солдат и послал их выручать попавших в трудное положение. Вскоре мы смогли пробиться вверх, на гальку, и построиться в боевой порядок. Мы атаковали, но, поскольку наша конница еще не подошла, не смогли преследовать противника. Мы позволили британцам уйти и довольствовались тем, что отвоевали себе возможность закрепиться на берегу.

На следующий день британцы прислали послов и сдались. Кажется, местные вожди не смогли объединиться, а более сильные короли из глубинных областей Британии еще не боялись, что Цезарь дойдет до их владений. Как бы то ни было, местные правители покорились и отпустили Коммия и его тридцать конников со следами довольно грубого обращения, очень грязных и без некоторых вещей из их вооружения. Увидев освобожденных, Волусен засмеялся и сказал что-то на латыни, но Коммий, который был далеко не глуп, понимал наш язык. Уже следующей ночью Волусен вошел в наше временное жилище шатаясь, и с его руки капала кровь. Он сказал, что Коммий пытался его убить. У Волусена было достаточно врагов среди галлов, а тому, кто на него напал, он сломал шею, поэтому доказать что-либо было невозможно. Сам же Коммий во время нападения был с Цезарем и все отрицал. Небольшая стычка обернулась большой бедой.

Но еще большая беда пришла к нам оттуда, откуда мы не ждали. Наши восемнадцать кораблей с конницей, которые на несколько дней задержались с отплытием, наконец вышли в море. Они переплывали пролив во время шторма, который становился все сильнее. К тому времени, как с этих кораблей стал виден наш лагерь, море так бушевало, что они не могли держать курс. Некоторые из кораблей легли в дрейф, и их отнесло туда, откуда они отплыли. Другие, подгоняемые ветром, помчались вниз по Ла-Маншу, попытаясь встать на якорь, но зачерпнули слишком много воды, чтобы держаться против ветра. В шторм, среди темноты, они снова снялись с якоря и направились в Галлию.

Ко всему прочему шторм произошел во время полнолуния. В эти дни приливы бывают выше нормы, и наши моряки-галлы могли бы сказать нам, что этого следует ждать, но промолчали – это было характерно для них. Многие наши суда лежали на берегу и были залиты водой, а многие другие, стоявшие на якоре, сорвались с них и разбились или потеряли часть оснастки и стали непригодны для плавания.

Наши солдаты и офицеры были в ужасе. Если они собираются зимовать там, где находятся сейчас, им необходимо тяжелое снаряжение. А если возвращаться обратно, то как это сделать без кораблей? Было начало сентября, и оставалось совсем мало времени до осенних штормов. А материалы для починки судов можно найти только в Галлии.

Цезарь тут же деятельно начал устранять повреждения. Теперь, когда я думаю об этом походе, вооружившись более поздним опытом, я понимаю, что Цезарь слишком спешил и поэтому был неосторожен. Подобные ошибки часто встречались у Цезаря и в дальнейшем, потому что он был нетерпелив от природы и склонен верить в лучшее. Он рискнул отправиться в поход в конце лета, с малым запасом продовольствия и почти не зная, что увидит на том берегу. Но, несмотря на то что Цезарь иногда сильно рисковал, он быстро понимал свои ошибки. В том случае, о котором идет речь сейчас, он использовал металл и дерево с наиболее поврежденных кораблей для починки остальных. Тех солдат, которые не были заняты ремонтом, он послал собирать урожай с окружавших нас полей, на которых уже созрел хлеб. В это время местные жители, которые уже прислали нам часть заложников, начали извиняться, что не могут доставить остальных. У Цезаря возникли подозрения, что бритты увидели для себя возможность отрезать нам путь обратно в Галлию и надеялись уничтожить нас.

Так обстояли дела, когда седьмой легион был снова послан на уборку хлеба. К этому времени мы собрали основную часть того урожая, до которого могли легко добраться, и противнику было легко угадать, куда мы направимся теперь. Поэтому, как только солдаты разошлись по полям, сложили оружие в стороне и взялись каждый за свою работу, из соседних лесов на них помчалось множество колесниц. В один миг все пришло в беспорядок. Тот легат Цезаря, который командовал тогда седьмым легионом, не догадался поставить достаточно надежную охрану. Солдаты постарались собраться вместе и стали отбивать атаку – кто с оружием, кто и без него. То, что воины противника были на колесницах, с которыми наши солдаты были почти незнакомы, стало для наших людей дополнительной трудностью.

К счастью, часовые, стоявшие у ворот лагеря, доложили Цезарю, что в том направлении, куда ушел седьмой легион, видно облако пыли. Цезарь не медлил ни секунды. Он подозвал две дежурные когорты, солдаты которых были уже вооружены, и повел их на выручку седьмому, приказав остальным своим воинам следовать за ними. Он появился вовремя. Бритты прекратили бой, и к солдатам седьмого легиона вернулось присутствие духа. Но без конницы Цезарь не мог преследовать противника и отступил обратно в лагерь.

После этого несколько дней подряд стояла дождливая погода, которая в Британии бывает очень часто, и она удерживала наших людей в лагере. Британцы же вновь перешли к открытой войне: развив кипучую деятельность, они собрали огромное число конных и пеших воинов и направили эту армию против нас.

Легионы Цезаря одержали легкую победу, но почти не смогли воспользоваться ее преимуществами, потому что у них не было конницы. Коммий и его тридцать всадников упорно преследовали противника и очень помогли нам, но их было слишком мало, чтобы превратить отступление в бегство. Наша пехота преследовала противника так далеко, как могла, но затем ушла обратно в лагерь.

Цезарь решил вернуться в Галлию. Он не видел большой пользы в том, чтобы оставаться возле берега, но не решался ни разделить свою маленькую армию на части, ни идти вперед без конницы. Он многому научился. Построив больше кораблей, он решил вернуться сюда на следующий год с большей армией. Тем временем приближалось осеннее равноденствие и с ним – время штормов. К большому счастью для нас, наша недавняя победа снова напугала наших врагов, и их послы опять запросили мира. Цезарь потребовал заложников, но даже не стал ждать, пока их пришлют. Приказав, чтобы их переправили в Галлию, он втиснул своих солдат в оставшиеся корабли и поспешил отплыть обратно.

Второй поход в Британию. 54 год до н. э.

Этот год принес нам еще одного новичка – Квинта Цицерона, в котором люди всегда видели только брата великого Марка. Для Квинта это было тяжело, потому что в сравнении он проигрывал. Квинт пробовал себя в литературе, но не имел успеха. Разговор его был остроумным, но без той живости и блеска, свойственных его брату. То, что у Марка Цицерона было пылким темпераментом великого мастера слова, у Квинта приняло форму обычной раздражительности нервного человека, который не ладит со своей женой. Даже во внешности братьев проявлялось то же самое: сходство присутствовало, но Квинт был ниже ростом и имел более неприятное выражение лица. Короче говоря, у Марка были и гениальность и обаяние, а у Квинта не было ни того ни другого. Квинт делал то, чего не мог избежать, – пытался компенсировать свои недостатки самоуверенностью. Он или слишком быстро зачислял человека в разряд нелюбимых, или пытался вести себя задиристо, и таким поведением часто не давал другим заметить те способности, которые имел, и свои добрые намерения.

Многие люди, куда более одаренные, чем Квинт, приходили к нам и снова уходили, но никого Цезарю не было сложнее обучать и ни на кого ему не было так трудно произвести впечатление как на Квинта Цицерона. На встрече в Лукке обсуждалось возвращение Марка из изгнания. Он понял, как бесполезно сейчас идти против трех правителей Рима. Цезарь, который всегда был поклонником его таланта, предложил ему должность. В то время дела обстояли так, что многие известные люди отдали бы год жизни за такое назначение. Марк Цицерон не захотел искать себе почет на войне: он не мог жить без Рима. Но когда его брат Квинт получил лестное предложение занять должность в армии Цезаря, Марк не мог не почувствовать удовольствия. Цезарь поистине знал, как очаровать человека, когда хотел этого. Теперь он откомандировал меня из своего штаба в распоряжение Квинта. Я стал его главным помощником и рассчитывал на то, что Квинт, когда научится военному делу, будет командовать легионом, а я – его конным отрядом. Для нас это было повышение, но пока у нас обоих было мало дела. Я сидел перед палаткой Квинта в Булони, а он находился в ней и работал над трагедией в стихах, четвертой за две недели. Кроме того, он начал письмо брату, где жаловался, что в военной жизни нужно слишком много всего делать. Он имел в виду не то, что сам очень занят, а то, что жизнь Цезаря – это суета и спешка, которые очень утомляют его, Квинта. В начале пригодного для войны времени года Цезарь и Квинт вместе промчались с бешеной скоростью от Италийской Галлии до Атлантического побережья. Там Цезарь осмотрел свои корабли, отдал приказы о сборе в Булони и укомплектовал четыре легиона. Затем, взяв с собой Цицерона, он проехал еще почти двести миль, чтобы устранить угрозу со стороны треверов.

Треверы были одним из племен бельгов, тем самым племенем, чьи конники подъехали к лагерю Цезаря в переломный момент его боя с нервиями. Эти воины вернулись домой и сообщили, что Цезарь потерпел поражение.

К тому времени, как выяснилось, что это не так, среди треверских вождей победили противники римлян. Они не восстали против Цезаря, но и не прислали ему свою конницу снова. Ни один из них не приехал на созванный Цезарем ежегодный Совет Галлии. Стало известно, что в прошлом году они отправляли к германцам послов с просьбой о помощи, и у нас подозревали, что они сделали это снова. Зачинщиком и руководителем этих беспорядков был вождь по имени Индутиомар. Его считали очень хитрым человеком, к чьим советам очень прислушивались другие вожди бельгов, в верности которых римляне давно сомневались. Как это часто бывает, у Индутиомара был соперник и смертельный враг, который был дружелюбно настроен по отношению к Цезарю. Естественно, при появлении Цезаря этот человек перебежал в его лагерь и рассказал все, что знал. Но Индутиомар оказался настолько умен, что не дал втянуть себя в войну. Он объявил о своей покорности, уверенный, что Цезарь не захочет отвлекаться от завоевания Британии. У него, разумеется, взяли заложников, а также были даны клятвы и улажены споры. Цезарь повернул прочь от Индутиомара и пошел в Булонь. Вождь треверов был доволен, что может ждать более удачного случая, надеясь, что беда постигнет римский флот или римляне потерпят поражение в Британии. Теперь Квинт Цицерон сидел в своей палатке и, усталый после поездки, привыкал к суматохе, которую создавали галлы, восемь легионов солдат, более восьмисот кораблей всех размеров, моряки, торговцы, погонщики мулов, слуги офицеров и сотни разных людей, кормившихся при армии, – эти прихлебатели собираются вокруг любого лагеря в один миг. Теперь, когда прошлогодний бросок через пролив показал, что завоевание возможно, наш великий поход на Британию захватил воображение римского народа. Молодые люди съезжались к нам толпами. Честолюбцы добивались службы у Цезаря еще более страстно, чем раньше. Публия Красса, готовившегося к отъезду на Восток со своей тысячей конников, считали человеком, который упускает случай для великих дел, а не едет их совершать. Не меньше ста пятидесяти кораблей из флота Цезаря построили за свой счет частные лица. Несомненно, большинство этих людей были намерены вернуть вложенные деньги из военной добычи, но уже было известно, что в Британии мало богатств. Золота нет, есть немного олова, будут, конечно, и рабы, но необученные и не очень ценные. И все же романтика и слава казались дороже, чем любые возможные выгоды.

На Квинта Цицерона, который плыл в Британию для того, чтобы подняться по службе, романтика не действовала. Но даже Квинт, читая мне свои педантичные стихи, чувствовал радостное возбуждение этих дней. Разве Марк не пообещал торжественно, что напишет эпическую поэму о Британии на основе описаний, составленных братом? Разве Цезарь не пошутил в письме к Марку, что сделает его друзей королями, если тот захочет? Разве дружба этих двух людей, наскоро залечив свои раны, не поднялась до степени близости на крыльях воображения, яркого у них обоих? После разочарований, после неудач мы все видели, что Цезарь полон радостного восторга. К тому же приближалось время родов Юлии. Наследник власти трех правителей Рима родится – конечно, если все пойдет хорошо – в те дни, когда его дед увенчает свою славу завоеванием Британии!

Некоторые галльские вожди смотрели на все это не так романтически. Думнорикс Эдуйский был красивее своего старшего брата Дивициака и к тому же на десять лет моложе его. Он был высок ростом и плотного телосложения, держался весело и самоуверенно. Ни одно племя не выиграло от захвата Цезарем Галлии так много, как эдуи: их пограничные земли были освобождены от германцев и гельветов, им принадлежало решающее слово в Совете Галлии, им дали верховную власть над многими менее крупными племенами. Благодаря этому эдуи заняли то место, за которое так долго боролись, – стали главным племенем в Галлии. На самом же деле все эти преимущества получили руководители эдуйских сторонников Цезаря – Дивициак и другие вожди этого племени, которых безнадежная борьба против германцев и секванов уже давно заставила примириться с приходом римлян.

Для сторонников Думнорикса правление Цезаря означало потерю власти внутри своего племени. А их честолюбие никогда не знало границ. Одно время они готовили заговор, чтобы с помощью гельветов сделать Думнорикса королем. Это не удалось, но успешное восстание против Цезаря дало бы тот же результат и при этом утвердило бы главенство эдуев в свободной Галлии. Правду говоря, государство эдуев, хотя внешне выглядело верным Риму, на самом деле было разорвано на части интригами. Дивициак, возможно, удержал бы свой народ от разделения. Его смерть дала Думнориксу власть, но также положила конец влиянию старшего брата, которое защищало младшего от Цезаря. Думнорикс начал бояться за себя и становился все более неуправляемым. Незадолго до того дня, который я сейчас описываю, Цезарь в лестных выражениях предложил Думнориксу возглавить эдуйскую кавалерию в Британии. Правда же была в том, что оставлять его у нас за спиной было опасно.

Думнорикс твердо решил не уезжать: должно быть, считал, что отсутствие Цезаря для него – единственная возможность удачи. Он сказал, что боится моря. Будто бы он всегда страдал морской болезнью и не привык плавать на корабле. Цезарь был вежлив, но непреклонен. Думнорикс пустил среди других вождей слух, что Цезарь забирает всех с собой в Британию для того, чтобы там убить. Но не смог их убедить: вожди боялись Цезаря и находились под сильным влиянием Коммия. В конце концов Думнорикс от отчаяния попытался ускорить исход событий и бежал от Цезаря.

Цезарь действовал с обычной для него решительностью. Если Думнорикс и его эдуйская конница бросают ему вызов, это может стать сигналом к восстанию против тех трех легионов, которые он оставляет в Галлии под началом Лабиена. Чтобы вернуть Думнорикса, Цезарь отправил очень большой конный отряд и приказал своим конникам применить силу, если тот будет сопротивляться. Думнорикс понял, что зашел слишком далеко. Теперь уже не было Дивициака, чтобы замолвить за него слово перед Цезарем. В отчаянии он обнажил свой меч и призвал своих соплеменников повернуть коней против врага, а затем вскричал во всю силу своего голоса, что он – свободный человек свободной страны. Так умер Думнорикс – вождь старого закала, – громко выкликая слово «свобода». Что же касается эдуев, они смиренно вернулись к Цезарю.

Люди шептались между собой о смерти Думнорикса, но вслух было сказано очень мало, даже галлами. Квинт Цицерон, еще не привыкший к сумятице нашей жизни, по сути дела, ничего не знал о случившемся. Новые корабли Цезаря, числом пятьсот сорок, были построены так, чтобы иметь меньшую осадку. К тому же сделаны они были шире прежних, чтобы их удобно было разгружать на открытом берегу. Они ходили и на веслах, и под парусами, и наши легионеры, мастера на все руки, снова начали учиться тому, как работать веслами. Квинт, который должен был командовать одним из легионов, как только будет к этому готов, изучал свое дело в нелегких для него условиях. Однако, чтобы собрать вместе наш огромный флот, понадобилось время, да и не было попутного ветра. Когда все – пять наших легионов, две тысячи галлов и их лошади, моряки, пращники и лучники, катапульты, тягловый скот, тяжелые вещи и продовольствие – было готово, уже кончился июнь. Мы снялись с якоря 6 июля при юго-западном ветре, и на каждом корабле люди поднимали веселый крик, когда их судно выходило из гавани.

Все шло хорошо. Наш флот, как ему и было положено, пристал к берегу примерно в двенадцать часов следующего дня, и все сошли на берег. Как мы вскоре узнали от крестьян, необыкновенное зрелище – восемьсот кораблей сразу – напугало тех, кто собрался на берегу, чтобы помешать нашей высадке. Они отступили в глубь страны и окопались на более высоком месте.

Цезарь тут же созвал совет старших офицеров. Квинт Цицерон, несмотря на опыт, который он приобрел, находясь рядом с Цезарем в апреле и мае, был изумлен, узнав, что тот собирался атаковать противника в этот же день. Корабли решено было поставить на якорь, так как не хватало времени вытащить их на берег. Было время новолуния, а не полнолуния, поэтому прошлогодняя катастрофа вряд ли нам угрожала. Надежная охрана оставалась на берегу, чтобы защищать флот.

Для этой спешки были причины: в случае молниеносной победы Цезарь получал весь Кент. Если он собирался завоевать юго-восток Британии в этом году, он должен был торопиться. После равноденствия вряд ли можно было бы перевозить войска и продовольствие через Ла-Манш. Кроме того, это решение совпадало с настроением армии. Наши души горели жаждой славы, мы верили в Цезаря и его гений почти как в богов. Даже морская болезнь не могла погасить пламя этих чувств.

Мы прошли одиннадцать миль и в конце дня оказались возле небольшой речки, на берегу которой стояла деревня под названием Кентербери. По другую сторону реки были видны покрытые лесом холмы, с которых навстречу нам спускались конница и колесницы британцев. Основная же часть их войск находилась в большом земляном укреплении, которое было защищено рвом. Кроме того, подходы к нему были перегорожены кучами бревен. Эти заграждения были достаточно мощными, но вера наших легионов в себя была так велика, что ничто не могло устоять. Солдаты составили укрытие из щитов и под его защитой засыпали ров, потом захватили укрепление и заставили противника бежать в леса, куда Цезарь не повел нас, поскольку время было уже позднее.

На следующий день мы получили тяжелый удар. Настоящая защита Британии – не боевое мастерство ее жителей, а Ла-Манш. Именно океан сократил наш сезон боевых действий, оставив нам меньше двух месяцев, а в час победы отнял у нас ее плоды. Цезарь готовился преследовать противника и имел все возможности разгромить войско жителей Кента. Необходимо было привести их к покорности, как бельгов после победы над нервиями. Но едва он отправился в путь, как срочное сообщение заставило его вернуться на берег.

В прошлом году нам принесла беду полная луна, а в этом – молодая. Оказалось, что в новолуние приливы почти так же опасны, как и в полнолуние, но мы об этом не знали. На тех открытых берегах, где мы высадились, у кораблей, когда усиливаются волны и ветер, была лишь одна защита – сила каната или якоря. Но этого оказалось слишком мало. Суда, снесенные волной со своих мест, сталкивались друг с другом. Некоторые из них сорвались с якорей и были вынесены волнами на берег. Прошлогодние сумятица и разрушения повторились в больших размерах, поскольку наш флот был огромен. Сорок кораблей были полностью уничтожены, а починить остальные было трудно.

Теперь Квинт Цицерон смог увидеть, каковы наша армия и ее полководец в час неудачи. Цезарь повел себя беспечно, вновь совершая свою обычную ошибку: поспешив сразиться с врагом, стоявшим впереди, он не подумал о враге, который остался сзади. Он тут же начал исправлять ее и не потратил зря ни минуты. Оставив бриттов приходить в себя после поражения, он отправил людей в Булонь к Лабиену с приказом прислать в Британию всех кораблестроителей, без которых тот мог обойтись, и, кроме того, построить еще корабли. Затем Цезарь приказал легионерам вытаскивать все, что осталось, на берег с помощью самодельных воротов и катков из пропитанных жиром бревен. После этого вокруг лагеря и кораблей была выкопана непрерывная линия траншей. Солдаты были поделены на несколько групп, сменявших одна другую, и работали как одержимые днем и ночью.

И труд совершил чудо: через десять дней все было готово. Цезарь немедленно снова повел войска в направлении Кентербери, но обнаружил на своем пути гораздо большие силы противника. Оказалось, что у британцев был король по имени Кассивеллаун, владевший большими землями к северу от Темзы. Менее значительные вожди из Кента не хотели принимать его помощь, потому что не доверяли этому честолюбивому королю. Однако после поражения им пришлось смириться. Кассивеллаун взял на себя защиту жителей Кента от римлян и собрал большое войско на колесницах, которое стало для нас очень грозным противником. Наши солдаты еще не умели успешно действовать против колесниц. Ряды нашей пехоты практически невозможно было прорвать, если не застать их врасплох. Но колесницы налетали быстро, и те, кто был на них, хорошо знали местность, поэтому им время от времени удавалось напасть в неудобный для нас момент. Если мы отбивали их атаку, они разворачивались и уносились прочь, а наши конники гнались за ними. Заманив таким образом конников подальше от нашей пехоты, они спрыгивали на землю и легко отбивали их удары. Цезарю была нужна конница другого рода. Было похоже, что окончательная победа, которая две недели назад казалась близкой, ускользала от него.

К счастью, варвары нетерпеливы. В заранее подготовленном сражении на определенном участке они, конечно, сильно уступали легионерам, но численное превосходство и наши трудности придавали бриттам уверенность. Но Кассивеллауну, как это бывает обычно, стало трудно удерживать своих солдат всех вместе. Как бы то ни было, бритты большими силами атаковали наш лагерь, но потерпели поражение и разбежались. Кассивеллаун не смог снова собрать свою пехоту и после этого полагался лишь на свои, действовавшие не по правилам, колесницы. Может быть, он поступал так потому, что это было благоразумно, а может быть – потому, что не мог иначе. Но похоже, что Кассивеллаун понимал искусство ведения войны лучше всех варварских вождей, если не считать Верцингеторикса. Мы, римляне, никогда не встречались с ним лицом к лицу иначе как в боях, но он был великим королем своего времени в Британии, а его сын правит там и теперь.

Тем временем у Кассивеллауна начались неприятности. В прошлом году он покорил один из народов, который назывался тринобанты, их земли граничили с его собственными. Наследник правителя этого народа бежал в Булонь и обратился за помощью к Цезарю. Коммий, конечно, подружился с этим человеком и теперь считал, что они вдвоем, появившись вместе в стране тринобантов, смогут убедить их перейти под власть Цезаря. Итак, Коммий, нисколько не напуганный прошлогодней неудачей, отправился в путь. Вскоре он добился успеха. А Цезарь тем временем вел легионы прямо к Темзе – к владениям Кассивеллауна.

Мы шли туда неделю. Ландшафт южной части Британии – высокие меловые холмы без леса и очень плодородные долины, зеленые из-за слишком частых дождей. Там много болот из-за влажного климата, но реки тихие и, кроме Темзы, небольшие. Жизнь местных людей очень похожа на жизнь галлов, с той разницей, что культура британцев заметно примитивнее. В той части Британии, которую мы видели, везде было много вспаханных земель, хотя дальше, в глубине острова, люди, как говорят, живут охотой и тем, что угоняют друг у друга скот.

Чтобы затруднить нам переправу через Темзу, Кассивеллаун расставил заостренные колья на дне реки и ряды таких же кольев на дальнем берегу. Но у него не было ни катапульт, ни пращников, и наша конница прошла через это препятствие без больших потерь. За ней отважно последовали легионы, хотя в некоторых местах головы пехотинцев едва поднимались над водой. Кассивеллаун снова освободил нам путь, но его войска неотступно шли рядом с нами, угрожая нашим флангам, пока мы продвигались через его земли. Из-за большого количества вражеских колесниц мы не решались посылать наших конников преследовать противника, поэтому все разрушения причинили британцам сами легионы. Ущерб был невелик, поскольку дома бедноты у британцев – просто хижины из переплетенных прутьев и глины, а все люди успевали убраться подальше со своим скотом и вещами. Пшеница еще не была сжата, и нам довелось, где можно, собрать этот урожай.

Мы свободно шли через земли к северу от Темзы, причиняя мало вреда, однако беженцы из мест, лежавших вдоль нашего пути, поневоле должны были собраться где-то вместе. Эти люди со своим скотом убежали в огромный лес, защищенный частично болотами, а частично срубленными деревьями. Под защитой леса они построили укрепление – окопали рвом и окружили стеной вершину труднодоступного холма. Потратив много сил, мы наконец взяли его штурмом, захватив много скота и заставив выживших людей разбежаться по лесу.

Но победа пришла слишком поздно. Когда Цезарь переправился через Темзу, Кассивеллаун уже натравил вождей Кента на наши корабли. Стоянка кораблей была защищена стеной с башнями, поэтому атака была отбита. Тем не менее Цезарь был вынужден вернуться в Кент, чтобы лично заняться безопасностью своего флота. Приехав туда, он обнаружил, что от Лабиена поступили печальные новости об интригах в Галлии. Что-то опасное для римлян готовилось как у треверов, так и, возможно, в других местах. Три легиона могли только защитить Булонь.

Цезарь, который и в этом случае проявил обычную для него ясность мысли, примирился с необходимостью уйти из Британии. Он, несомненно, надеялся перезимовать в этой стране, но, пытаясь схватить слишком много, он потерял бы все. Насколько он понял, ничто не мешало ему вернуться снова. Он догадывался, что Рим уже лихорадило от ожидания и что там будут разочарованы, когда он вернется, но этого нельзя было избежать. Его победили не бритты, а слишком короткое лето и боязнь восстания в Галлии. К счастью, Кассивеллаун, страдая от собственных неприятностей, прислал своих людей к Коммию для переговоров о подчинении Риму.

Весть об этом пришла и вовремя, и слишком поздно. Цезарь еще мог отплыть со своей армией до штормов и объявить себя победителем, но уже не мог заставить британцев покориться по-настоящему и расквартировать в Британии несколько легионов. Он утешал себя тем, что начало было положено. Несомненно, он доказал, что настоящее завоевание будет легким. Стало больше известно о водах Ла-Манша, и этим знанием можно будет воспользоваться потом. Тем не менее Цезарь понимал, что он в первый раз потерпел неудачу. Поэма Цицерона о завоевании Британии пока не могла быть написана.

Цезарь еще не знал, что судьба приготовила ему еще большее разочарование. Когда он сошел на берег в Галлии, ему принесли письма из Рима. Его дочь Юлия умерла при родах, произведя на свет младенца, который прожил всего два или три дня. Больше у Цезаря и Помпея не было причин скрывать все возраставшую зависть друг к другу. От связи, соединявшей полководцев-соперников, теперь осталась лишь угасающая печаль.

Часть третья. Мятежники

54–51 годы до н. э.

Потеря легиона. 54–53 годы до н. э.

Когда Цезарь вернулся, в Галлии смутно ощущалось недовольство римлянами. Он провел в Амьене Совет. Вожди, приехавшие туда, сразу стали жаловаться на засуху и плохой урожай. Невозможно было разместить все легионы в одном месте, так как нигде не смогли найти достаточного количества продовольствия. Цезарь решил разместить свои войска на зимовку в разных местах, по одному легиону у одного племени, но постарался поселить их как можно ближе друг к другу. Все места зимовки, кроме одного, находились внутри круга диаметром в сто миль. И все же Цезарь чувствовал себя неспокойно. Его восемь независимых командиров были слишком разными: от опытного Лабиена до Квинта Цицерона, который пробыл в своей должности всего одно короткое лето. Многие племена втайне ждали удобного случая, чтобы восстать. Цезарь решил пока остаться в Амьене и посмотреть, как будут развиваться события. Может быть, когда легионы придут на места своей зимовки и укрепят их, он сможет, как вошло у него в обычай, побывать в Ближней Галлии.

Его предчувствие оправдалось: примерно через две недели после того, как легионы разместились в зимних лагерях, началось восстание. Сигналом к нему стало убийство одного из назначенных Цезарем мелких королей. Но еще до того, как Цезарь отдал ближайшему легиону приказание разобраться в этом деле, эбуроны – племя, которое жило между Рейном и Мёзой, – уступили тайным просьбам треверского вождя Индутиомара. Внезапно напав на маленький отряд, посланный рубить деревья, эбуроны уничтожили его и пошли большими силами на наш легион.

Командовал этим легионом тот самый Сабин, который за год до того занял Котентин. Это был туповатый человек, скорее упрямый, чем настойчивый, и его ценили больше за усердие, чем за ум. Цезарь несколько раз до этого давал ему поручения, которые он выполнил неплохо. К тому времени, о котором я пишу, Цезарь назначил Сабину в напарники более молодого офицера Луция Котту, который очень хорошо справлялся с командованием конницей: дерзкая отвага Котты помогала исправить некоторые из ошибок Сабина.

Сабин сделал то, что должен был сделать: легион отбил атаку галлов, а конница в это время сделала вылазку и добилась некоторого преимущества над противником. Однако положение Сабина было трудным. Он зависел от эбуронов, которые поставляли ему зерно. К его великому счастью, они прислали продовольствие за несколько дней до этого нападения. Однако Сабин находился за пятьдесят миль от Цицерона и примерно на таком же расстоянии от Лабиена, а вокруг бурлила толпа варваров, осаждавших место его зимовки. Его лагерь тогда был построен лишь наполовину, поэтому еще не имел всех тех укреплений, которые должен был бы иметь. Что ему было делать? Просто отражать нападение врагов и надеяться, что те разойдутся сами? Галлы кричали, что хотят начать переговоры. Сабину тоже нужно было время, чтобы все обдумать и обсудить. И он выслал к галлам Арпинея, а вместе с ним испанца, который говорил по-галльски и уже бывал у эбуронов с поручениями от Цезаря.

Главным среди эбуронов был вождь Амбиорикс, с которым мы все часто встречались по торговым делам. Сами эбуроны не были сильным племенем и раньше зависели от племени адуатуков, которые попытались предать Цезаря после разгрома нервиев, за что он обошелся с ними сурово. Эбуронам это оказалось выгодно: Цезарь освободил их от дани, которую они платили адуатукам, и приказал тем отпустить на свободу эбуронских заложников, среди которых были сын и племянник самого Амбиорикса. По этой причине Цезарь, разумеется, считал Амбиорикса и его племя надежными союзниками и доверял им.

Теперь Амбиорикс пересказал это все Арпинею и целенаправленно повторил много такого, что было известно всем, изливая на собеседников потоки галльского красноречия. Лично он, Амбиорикс, – благодарный друг Цезаря. Он знает, что пытаться восставать бесполезно. Он не хотел этого делать, но был вынужден под давлением народа и потому, что нечто подобное происходит по всей Галлии. Сегодня все легионы атакованы, каждый по отдельности. Большое войско германцев уже на этой стороне Рейна и находится в двух днях пути отсюда. Положение римлян, разделенных на малые отряды и отрезанных друг от друга, безнадежно. Но если Сабин решит уйти, чтобы соединиться с Цицероном или Лабиеном, Амбиорикс сможет заставить своих людей пропустить римлян. Уход легиона вернет эбуронам свободу, а Амбиорикс втайне будет знать, что заслужил похвалу от Цезаря.

Арпиней передал все сказанное Сабину, и в центре лагеря начался жаркий спор, в котором участвовали все офицеры независимо от званий, вплоть до центурионов. Спорили под открытым небом, потому что во дворе было больше места, чем в жилище легата, которое еще не было достроено. Рядовые солдаты собрались рядом тесной толпой, но стояли слишком далеко и не могли слышать, о чем говорили их командиры. Однако они могли видеть, что офицеры с самого начала сильно разошлись во мнениях.

Котта и старшие центурионы заявили, что укрепления легиона уже достаточно сильны, чтобы выдержать нападение любого количества германцев. Они собирались выполнять приказ Цезаря и держаться до последнего. Но Сабин понимал, что при долгой осаде превосходящими силами их лагерь в конце концов падет, и предполагал, что помощи будет ждать неоткуда. Дело в том, что он считал, будто Цезарь уже уехал в Италию, так как было невероятно, чтобы подобное восстание началось до отъезда Цезаря. А в том, что мощное восстание началось, Сабин был убежден, потому что эбуроны были слишком маленьким и слабым племенем, чтобы восстать в одиночку. Значит, если легион не поспешит сняться с места сейчас же, к приходу германцев он будет заперт здесь без всякой надежды на спасение. А воспользовавшись теперь предложением Амбиорикса, они смогут добраться до ближайшего соседнего лагеря. Им нужно спешить изо всех сил.

Ни одна сторона не могла убедить другую, и спор продолжался с большим жаром. В какой-то момент Сабин повысил голос, специально для того, чтобы рядовые солдаты знали, что сейчас решается их судьба. Но несмотря на его старания заработать популярность, старшие центурионы и Котта твердо настаивали на выполнении долга. Наконец участники собрания разошлись, чем привели в отчаяние офицеров легиона, которые тут же дали понять обоим начальникам, что безопасность всех зависит от согласия. Любой из двух путей, если твердо держаться его, может привести их к спасению, а ссора не оставляет никакой надежды.

Под давлением со стороны понуждавших их офицеров оба командира согласились продолжить обсуждение, но и теперь не пришли к согласию. Эти препирательства продолжались много часов и наконец, уже в полночь, Котта был вынужден уступить старшему по званию и был этим очень расстроен. Рядовые солдаты, и так уже не находившие себе места от волнения, провели остаток ночи, укладывая свои вещи или споря друг с другом о решении, которое было принято с явным сомнением и с большой задержкой. Потом, не выспавшиеся, тяжело нагруженные, мрачные, сомневаясь в том, что делают, они длинной колонной потянулись прочь из лагеря, надеясь, что Амбиорикс обеспечит им безопасность.

Они прошли всего две мили. Галлы встали по обе стороны долины, через которую должен был пройти легион, легко отрезали римлян от выходов из нее и завязали бой на очень выгодной для себя местности. Говорят, что Титурий Сабин растерялся и начал бегать из конца в конец колонны, пытаясь собрать солдат вместе, но был в таком замешательстве, что его вид только ухудшал положение. Котте и другим доблестным офицерам все же удалось сплотить бойцов под своим непосредственным командованием. Был отдан приказ оставить вещи и построиться четырехугольником. Это, без сомнения, была правильная тактика, но офицеры уже не могли поднять дух своих унылых солдат, а галлов только ободрили. Вместо того чтобы разойтись в стороны в поисках добычи, противники стали кричать друг другу: «Добыча – потом!» – и начали приближаться к рядам легионеров.

Оказавшись в строю, наши солдаты стойко боролись за свою жизнь. Но тяжелое вооружение мешало им подняться вверх по холму. Те галлы, которые были перед ними, просто разбегались в стороны, а в это время их соплеменники сзади и с боков обрушивали целый ливень дротиков и камней на плотную массу солдат. Таким образом, нанося некоторый урон противнику, но сами неся гораздо большие потери, римляне вели бой с рассвета до двух часов дня. Котта, который сражался в строю вместе с рядовыми бойцами, в сотый раз кричал «Вперед!», когда камень из пращи ударил его в рот, раздробил ему челюсть и разбил зубы, отчего губы оказались изрезаны их осколками. Но он продолжал сражаться, а кровь текла у него по подбородку и капала на доспехи.

В два часа дня Сабин еще раз послал своего переводчика к Амбиориксу с просьбой о пощаде. Амбиорикс ответил так: он надеется, что сможет заставить своих воинов подчиниться, но сначала Сабин лично должен прийти и спросить об условиях сдачи. Вождь клялся своей честью, что, по крайней мере, самому военачальнику сохранят жизнь. После этих слов Сабин стал собираться к галлам и велел Котте пойти с ним. Но Котта в последний раз отказался подчиниться: пробормотал сквозь разбитые губы, что лучше умрет. Сабин приказал старшим офицерам и центурионам идти с ним, и они отправились на встречу с Амбиориксом. Всем им было приказано сложить оружие, Амбиорикс начал долгую речь, а пока он говорил, галлы подходили все ближе. Очень скоро галлы потеряли терпение, и легионеры увидели, как людской водоворот закружился вокруг их командира и его офицеров. Толпа заметалась из стороны в сторону, послышались крики. Очень скоро все было кончено. Оставив лежать на месте тела тех, кого они предательски зарезали, галлы издали боевой клич и опять начали наступать на оставшийся без военачальников легион.

Тогда погибли многие, в том числе Луций Котта, геройски сражавшийся до конца. Очень немногие уцелевшие вырвались из долины и, неся с собой легионного орла, направились обратно к своему лагерю на глазах у шумной толпы обезумевших от крови галлов, которые гнались за ними, но больше подгоняли солдат криками, чем преследовали. Знаменосец оказался прижатым к крепостной стене. Он перебросил орла в лагерь, а сам погиб во рву. Несколько сот солдат защищали укрепления до ночи. Потом, видя, что утром их ждет конец, они начали убивать друг друга и таким образом погибли все до единого. Еще нескольким легионерам удалось выбраться из долины и попасть в лагерь Тита Лабиена. Там они обнаружили, что все спокойно и никто ничего не знает о случившемся. Общего восстания, которым Амбиорикс пугал Сабина, на самом деле не было.

Сам я был в то время вместе с Квинтом Цицероном примерно за пятьдесят миль от Сабина, в землях нервиев и других зависевших от них племен. Теперь я был уже опытным офицером. Зима в военном лагере – скучная пора даже в самое лучшее время, но эта зима обещала стать более утомительной, чем обычно. Я был у Цицерона своего рода любимцем из-за своих литературных опытов. Эти общие интересы должны были бы скрасить наши скучные дни, но я уже начинал немного тяготиться его обществом. Он, хотя и умел командовать, неуверенно чувствовал себя в должности начальника и потому имел склонность слишком сильно вмешиваться в чужую работу. Он был хорошим собеседником, но предпочитал читать мне свои сочинения, а не слушать мои. Цицерон, как мне казалось, страдал ипохондрией – вечно поднимал слишком много шума из-за своего пищеварения или головной боли, а эти жалобы не вызывали у меня симпатии к нему. В общем, я был невысокого мнения о своем командире, хотя повседневная работа по постройке и укреплению лагеря шла согласно распорядку, поскольку все центурионы и офицеры знали свое дело. Команды лесорубов каждый день выходили из лагеря, и плотники делали свою работу. Палатки одна за другой убирались, и на их месте вставали хижины. Местные племена подвозили зерно. Военная подготовка шла по плану. Ничто не подсказало нам, что Сабин находился в осаде, сражался и умирал. Даже появление Амбиорикса, который примчался на коне с места своего триумфа поднимать на восстание своих могущественных соседей, прошло незамеченным.

Нас встревожил только внезапный крик: дежурная когорта заметила галлов, взбиравшихся по склону, чтобы напасть на нас. Наши солдаты заперли ворота и протрубили сигнал тревоги. Лесорубы, вероятно, погибли, но в тот момент мы не думали об этом. В ужасе и изумлении мы вскочили на ноги, бросили свои дела и кинулись расставлять солдат на стенах. Мало кто из нас был при оружии, и казалось, что у каждого снаряжение находится в одном конце лагеря, а сам он – в противоположном. Люди в отчаянии бегали из стороны в сторону, не зная, куда повернуть, и сталкиваясь друг с другом. Над всей этой суматохой раздавался, повторяя свой настойчивый призыв, звук трубы и ему вторил, словно бросая вызов, пронзительный крик галлов.

Паники почти не было, и все же мы едва не потеряли лагерь в эти первые минуты. Если говорить точно, после того, как мы увидели приближавшихся галлов, у нас еще было несколько минут, но никому не хватило времени понять, с какой стороны будет нанесен основной удар. Галлы же, добившись преимущества внезапности, с бешеной силой рвались внутрь лагеря. Они наступали на нас со всех сторон сразу, и мы даже думать не могли о том, чтобы собраться вместе, как полагалось по порядку, или послать куда-либо резервные отряды. Мы сражались там, куда нас направили слепой случай или чувство долга, слышали шум боя у себя за спиной и не знали, где еще прорвался враг.

Не помню, что делал в это время Цицерон: я был слишком занят, чтобы замечать что-либо. В этот момент наш командир мог принести нам мало пользы. Мы дрались каждый за себя и за товарищей, которые рядом. В конце концов мы отбили нападение, и галлы медленно и с мрачным видом отошли от нашего рва, но встали лагерем вокруг наших укреплений. Было ясно, что мы отрезаны от внешнего мира, но Цицерон, не теряя времени, сразу стал искать добровольцев, которые отнесли бы послание Цезарю. Он обещал большую награду, и несколько смельчаков после наступления темноты незаметно выскользнули из лагеря, чтобы попытать счастья.

Остальные тоже не сидели без дела. Цицерон действовал энергично. Казалось, волнение заставило его забыть о капризах и придирчивости. Некоторые участки стены еще не были укреплены до конца. Нам также были нужны плетенные из прутьев сети, чтобы защититься от камней противника, колья, заостренные и для большей твердости обожженные на огне, осадные дротики, вышки для катапульт и дозорных. В эту первую ночь мы в спешке построили сто двадцать вышек и расставили их по местам. На наше счастье, в лагере было много досок, приготовленных для постройки наших домов. Если бы этого не было, нам пришлось бы разобрать свои уже готовые жилища и потратить больше времени. Даже больные и раненые были подключены к этой работе. К утру мы устали, но были готовы встретить наступавший день.

Нервии, которые командовали галльской армией, теперь попросили о встрече для переговоров и получили согласие. Доводы у них были те же, которые приводились уже в переговорах с Сабином, с тем дополнением, что Амбиорикс засвидетельствовал уничтожение легиона. Все гонцы Цицерона пойманы и убиты. Галлия восстала против римлян. Но если Цицерон покинет свои зимние квартиры и уйдет куда-либо еще, нервии будут рады не причинить ему вреда.

Теперь Цицерон забыл о расстройстве пищеварения и других своих болезнях, но выглядел нездоровым. Напряжение последних часов истощило его физические силы. Однако у него было своеобразное чувство собственного достоинства, и он ответил нервиям, что римский народ не имеет привычки принимать условия, которые предлагает ему враг. Если галлы сложат оружие, они могут послать своих представителей к Цезарю, и тогда Цицерон замолвит за них слово.