Галльская война Цезаря

Мы все были горды своим командиром, но необходимость сражаться днем и работать всю ночь скоро лишила нас сил, и наши ряды стали таять. Это сулило беду: врагов становилось все больше, чем было вначале, потому что восстание охватывало новые области. Ни один из гонцов, которых продолжал посылать Цицерон, не смог уйти далеко. После гибели первых добровольцев наши враги выводили своих пленников на открытое место перед нашими укреплениями и там пытали до смерти. Это отбило охоту у тех, кто был готов проситься в гонцы, и поставленная Цицероном задача стала казаться совершенно невыполнимой.

Вскоре нервии, устав от штурма, начали возводить огромные осадные укрепления, делать которые они научились у римлян. У них не было для этого специальных инструментов, и было почти смешно смотреть, как галлы копали землю мечами и носили землю в своих плащах. Но никто из нас не смеялся при виде этого. Нервиев было так невероятно много, что они меньше чем за три часа окружили нас стеной высотой в десять футов и длиной в три мили, а кроме того, выкопали впереди нее траншею шириной в пятнадцать футов. После этого они начали по правилам осады подводить под наши стены постройку из наклонных скатов и башен. Галлы делали это неуклюже и медленно, однако башни постепенно приближались к нам.

На седьмой день башни уже почти касались наших укреплений. Те, кто сидел в них, уже могли заглянуть за нашу стену, и на их пути не стояло ничего, кроме сеток из прутьев. В этот день было сухо и дул легкий, но достаточно сильный ветер. Галлы приготовили горячие глиняные шарики и стали метать их в наш лагерь из пращей, которые заранее защитили, обив металлом. Вскоре крыши наших хижин, сделанные по-галльски из соломы, начали тлеть, потом загорелись, а ветер разнес огонь по лагерю. Тут наши враги с оглушительным криком подкатили к укреплениям свои штурмовые башни и навесы, приставили к стенам лестницы и бросились на приступ. У нас за спиной трещало и гудело пламя, в некоторых местах его языки даже дотягивались до защитников лагеря, стоявших на стенах. В этом огне гибли наши вещи, запасы еды, запасное оружие, от которого зависела наша жизнь, и даже наши раненые товарищи. У нас не было ни одного мгновения, чтобы взглянуть назад и оценить ущерб. Толпа врагов под нашими стенами была такой плотной, что ров наполнился доверху их убитыми.

Это был ужасный день. От полного разгрома нас спас лишь ветер. Он, хотя и раздувал пламя, нес его только в одном направлении, и постройки, стоявшие с наветренной стороны, остались целы, а вместе с ними, на наше счастье, уцелело достаточно еды, чтобы мы смогли прокормиться.

У нас не было возможности бесконечно продолжать борьбу. Оружейники с покрасневшими глазами отчаянно работали днем и ночью, приводя в порядок старое оружие. Цицерон шатался, и его организм не мог удержать в себе ни крошки еды. Наш командир ни на что не жаловался, но солдаты умоляли его отдохнуть. Многие из нас были не в лучшем состоянии, но, больные или раненные, мы поднимались на ноги при каждой тревоге. Ни один из гонцов, которых мы продолжали посылать к Цезарю, не нашел ни малейшей возможности пробраться через стан противника. Нам галлы кажутся одинаковыми, но сами они легко различают кто из них откуда: в каждом округе, даже почти в каждом племени есть свой собственный диалект или особенности произношения. К счастью, случилось так, что в нашем лагере находился один из вождей нервиев, который перебежал к нам в начале осады из-за ссоры с соперниками. Этот человек, конечно, не рискнул бы довериться судьбе и выйти из-за наших стен, но он привел с собой нескольких рабов и слуг, которых знали в лицо меньше, чем их господина. Цицерон сам уговорил одного из этих слуг, который, соблазнившись щедрыми обещаниями, добровольно предложил себя в гонцы. Письмо обернули вокруг древка его копья, спрятав под ремнями, и он отправился в путь.

Цезарь получил наше письмо через два дня в пять часов утра. Через несколько минут его приказ уже мчался к Марку Крассу, старшему брату молодого Публия. Марк не уехал со своим отцом, потому что занимал тогда выборную должность в Риме. Позже он поступил на службу к Цезарю и теперь командовал легионом за двадцать пять миль от Амьена. Он сразу же выступил в поход. К девяти часам утра на следующий день его передовой отряд уже был в лагере Цезаря. К этому времени Гай Фабий тоже получил указания и вел своих солдат так, чтобы выйти на дорогу, по которой будет следовать Цезарь, и встретиться с ним. Цезарь велел Марку Крассу оставаться в Амьене, где находились осадное оборудование армии, главные запасы зерна, документы, галльские заложники и общий запас оружия. Сам же он всего с одним легионом пошел на соединение с Фабием. Цезарь приказал Лабиену, если тот сможет, выйти навстречу и присоединиться к нему. К этому времени выжившие солдаты из лагеря Сабина уже добрались до Лабиена и рассказали о том, что произошло. Индутиомар и треверы, которые стояли за всем восстанием, угрожали напасть на легион Лабиена. Он посчитал, что будет просто безумием уйти из-под защиты лагерных укреплений для соединения с Цезарем.

Лабиен рассудил здраво, хотя с двумя легионами Цезарь был совсем не так силен, как хотел бы. Тем не менее Цезарь повел свои войска намеченным путем и послал впереди них галла с сообщением для нас. Пробраться в лагерь было легче, чем выбраться из него, но этот человек побоялся слишком сильно испытывать судьбу. Он прикрепил письмо Цезаря к ремню, которым было обвязано копье, и метнул его в нашу крепостную стену.

Копье вонзилось в одну из башен. Обычно мы в конце каждого дня собирали такие копья, чтобы потом использовать их. Но получилось так, что это копье оказалось слишком низко над землей и до него было трудно добраться. Поэтому оно оставалось там два дня, и письмо на нем развевалось на ветру на глазах у обеих армий.

Наконец мы подняли наверх это копье и увидели, что на нем было. Цезарь писал по-гречески, потому что некоторые галлы умеют читать по-латыни. Цицерон выстроил тех из нас, кто еще мог стоять, и прочел нам это письмо. Меньше чем через час наши дозорные увидели с башен сигнальные огни Цезаря.

Галлы тоже поняли, что это такое, сняли осаду и пошли навстречу Цезарю. Мы же были слишком измучены даже для самой слабой попытки сделать вылазку. Выставив охрану, мы помчались вниз, спустились в уцелевшие постройки, на почерневшую от огня землю, к подножию укреплений и уснули там как были – в доспехах, положив щиты и шлемы рядом с собой.

На второй день после этого армия галлов, разбитая, мчалась через леса, а Цезарь был с нами. Он похвалил нас всех, в особенности Цицерона и тех, кто совершил героические поступки. Цезарь пообещал, что возьмет нас отдыхать в Амьен до конца зимы.

В Галлии новости распространяются очень быстро: у ее жителей есть система, по которой они передают их с помощью криков от деревни к деревне. Цезарь вошел в наш лагерь в три часа того дня, когда разогнал войско нервиев. Еще до полуночи за шестьдесят миль от нас люди из дружественного нам племени ремов сообщили об этом Лабиену, прокричав новость у ворот его лагеря. Новости дошли и до Индутиомара, который был намерен атаковать Лабиена на следующий день. Услышав, что произошло, он повернул прочь и увел своих людей домой.

Недовольные утихли, наступила зима. Цезарь вызывал представителей из числа вождей в Амьен. Там он обещал, угрожал и судил. Только ремы среди бельгов и эдуи среди галлов не принимали участия в предательстве. Ропот против римлян чувствовался во всей Галлии. В землях треверов по-прежнему правил Индутиомар, пока не наказанный, но ожидавший мести Цезаря, когда наступит весна. Индутиомар не желал покорно терпеть эту месть. Послы треверов уже побывали на другом берегу Рейна и хвалились, будто люди Сабина были половиной армии Цезаря. Индутиомар пытался соблазнить германцев обещаниями и нанять их за деньги. Но германцы уже дважды были разбиты римлянами и не имели никакой охоты идти на скорую смерть. Разочарованный, Индутиомар начал обучать собственные войска и привлекать к себе объявленных вне закона преступников, изгнанников и отчаянных удальцов со всей Галлии, обещая им вознаграждение. В самом начале весны он снова начал военные действия против Лабиена, надеясь уничтожить его раньше, чем Цезарь сможет двинуться с места. Однако Индутиомар не стал атаковать. Осторожность была основной чертой его характера, и действовать внезапно было выше его сил. Он и его конники блуждали вокруг нашего лагеря, обменивались ругательствами с солдатами, метали в них копья, изучали местность и наши укрепления. Каждый день Индутиомар становился все более дерзким и наглым и поджидал своего часа.

Он не учел, что имеет дело с Лабиеном, смелым до дерзости, решительным, не забывающим обид, который был известен как человек, которому лучше не становиться поперек пути. Индутиомар слишком долго угрожал и бросил слишком серьезный вызов. Лабиен приготовился покончить со всем этим, для чего тайно и умело сделал нужные распоряжения и совершенно неожиданно приказал своей коннице атаковать. Галлы рассыпались по полю. Лабиен велел своим конникам позволить уйти всем, кроме Индутиомара. Он распорядился обязательно убить вождя, даже назначил крупную награду за его голову. И приказ был выполнен слово в слово: Лабиену принесли голову Индутиомара. За ним гнались все наши конники сразу, поймав его при переправе через брод. После этого по крайней мере на некоторое время в Галлии стало спокойно.

Возмездие Цезаря. 53 год до н. э.

Амбиорикс, король эбуронов, был высоким, худым, светловолосым варваром и среди равных себе славился как мастер биться мечом и охотник. Его племя широко расселилось по дикому гористому краю, который назывался Арденнский лес и находился между Рейном и Мёзой. Это был край далеко оторванных друг от друга деревень, где крестьяне сражались с волками, кабанами и рысями, а к делам своих более сильных соседей проявляли мало интереса. Но сам Амбиорикс был честолюбив, то есть к дикой непокорности, свойственной его народу, добавлялось очень много тщеславия. Совершив свой подвиг – уничтожив Сабина и его легион, – Амбиорикс долго был опьянен успехом. Певцы прославляли его дела. Послы хвастались германцам на другом берегу Рейна, что половина армии Цезаря истреблена. Нервии приветствовали Амбиорикса как героя, Индутиомар и треверы дали клятву напасть на Лабиена, как только соберут силы. Дальние бельги, которые жили возле Сены, хотя и находились непосредственно под властью Цезаря, были известны своенравием и упрямством. В племени карнутов король, присланный Цезарем к ним в правители, был убит. Военные действия в 53 году могли начаться всеобщим восстанием, и, возможно, Амбиорикс надеялся возглавить его.

Пока же Амбиорикс удалился зимовать в крепости своего дикого края и там весело проводил время среди пиров и стука мечей о щиты, почти отрезанный от новостей снегом, засыпавшим перевалы Арденнских гор. Однако несколько гонцов добрались до него, а с наступлением весны новости стали поступать еще чаще. Сначала эбуроны почти не заметили, что все вести были плохими. Цезарь дал клятву не бриться и не стричь волосы до тех пор, пока не отомстит. Это вызвало смех. Но уже не так смешно было то, что он напал на нервиев в разгар зимы, когда его легионы почти не в состоянии были передвигаться. Поскольку несчастные нервии не имели возможности собрать свою армию до начала весны, их выгнали из домов, и многие из этого народа умерли от холода и голода. Нервии покорились. В то же время хвастливые заявления Амбиорикса и его друга Индутиомара не произвели впечатления на германцев. До них дошло известие о том, что Цезарь ничуть не ослаб от своей потери, а наоборот, стал сильнее, чем когда-либо. Вместо уничтоженных полутора легионов он набирал три. Германцы, уже несколько раз побежденные Цезарем, не хотят снова воевать против него. Они не пришлют никакой помощи бельгам.

Эта последняя новость была ужасна. Амбиорикс скрыл ее от своих друзей и в какой-то степени от себя самого. Он понимал, что без германцев прогнать Цезаря невозможно. Вероятно, какой-нибудь новый успех заставит их передумать. Но после этих успокаивающих рассуждений пришла весть о смерти Индутиомара под стенами лагеря Лабиена. Племя Индутиомара, треверы, хотя и участвует в восстании, больше не станет ничего предпринимать против римлян, пока само не подвергнется нападению. Без треверов и Индутиомара Амбиорикс не мог поделать ничего.

Он сделал вид, что все не так уж плохо: сказал своим людям, что их страна слишком далеко находится, слишком дикая и слишком суровая для Цезаря, который не сможет здесь воевать. Они же будут защищаться до тех пор, пока кто-нибудь не придет к ним на помощь. Его приближенные пили до дна за его здоровье и клялись защитить его даже ценой собственной жизни. Но поскольку римляне все не появлялись, они проводили время на охоте.

Весна плавно перетекла в лето. Пока пшеница в полях была еще зеленой, Цезарь успел побывать повсюду. В самом начале весны он созвал в Париже Совет Галлии и заставил этот Совет расследовать заговор бельгов. Оскорбленные этим члены Совета неохотно дали Цезарю полномочия начать судебное преследование против тех людей, которые действительно устроили заговор, но не были схвачены с оружием в руках. Ни один из случаев, когда Цезарь демонстрировал им свою военную мощь, не стал для них уроком. Но это принуждение показало, что добрые старые времена кончились и галльские вожди больше не вольны играть как хотят в борьбу партий. Как только трава выросла настолько, что кони могли ею прокормиться, Цезарь повел свою армию против треверов и других племен, все еще продолжавших восстание. Однако эбуронов и самого Амбиорикса он не трогал.

Амбиорикс ждал, что будет. Он еще тревожился, но уже успел наполовину успокоиться. Цезарь посетил множество мест, находящихся рядом с ним, – сначала на Нижнем Рейне, потом на Верхнем. Цезарь построил еще один мост через Рейн, чтобы научить германцев не вмешиваться в дела Галлии. По сути дела, он окружил эбуронов со всех сторон, но до сих пор не вошел в их страну.

– Он не осмеливается это сделать, – хвастался Амбиорикс, – наша страна создана для засады, а не для открытого боя. Когда мы поймаем Цезаря в западню, ему повезет, если он сумеет пробиться обратно.

Вот что Амбиорикс говорил своим слугам и родственникам, собравшимся в зале его собственного дома: он пока не призывал воинов своего племени, потому что не мог кормить их бесконечно. Отступив в свое убежище в глубине леса, он рассчитывал получить множество предупреждений раньше, чем армия Цезаря пройдет первые милю или две по его земле. Тогда он созовет свой народ и нападет на Цезаря в том месте, которое выберет сам.

Так хвалился Амбиорикс, и так он рассчитывал поступить. Его большой зал был выстроен под деревьями, чтобы сохранялась прохлада, и был окружен всевозможными постройками – амбарами, конюшнями, хлевами и пристройками, где жили женщины. Все эти хижины из переплетенных прутьев и глины образовывали большой двор, защищенный воротами и грубым забором. Вдруг в этом дворе залаял пес. Мужской голос что-то крикнул. Послышался приглушенный стук копыт – чьи-то кони скакали галопом. Женщины пронзительно закричали. Сидевшие в зале вскочили на ноги, стали хватать оружие. В это время младший сын Амбиорикса, десятилетний мальчик, появился в дверях и громко крикнул: «Римляне здесь!»

Это действительно были римляне – отряд конницы числом примерно в восемьсот человек. Цезарь приказал им идти впереди его армии; не зажигать костров, чтобы не выдать своего присутствия; не давать уйти ни одному встречному, чтобы никто не смог предупредить противника; и спрашивать всех пленников, где находится Амбиорикс. Проникнув в глубь страны эбуронов и оставшись необнаруженными, они смогли незаметно приблизиться к его дому под прикрытием окружающего леса. Некоторые воины отряда уже сражались со слугами Амбиорикса у входа во двор, а другие разворачивались так, чтобы полностью окружить дом.

Нельзя было терять ни мгновения. У Амбиорикса оказалось не больше двухсот человек домочадцев, включая женщин и детей. Один из этих людей, вместо того чтобы присоединиться к тем, кто сражался у ворот, побежал в конюшню и вывел оттуда ближайшего к выходу коня. «Скорее! Сюда!» Амбиорикс прыгнул на лошадь и торопясь ускакал через маленькую боковую калитку. С непокрытой головой, ухватившись за гриву невзнузданного коня и отчаянно погоняя его плоской стороной меча, он исчез в лесу. Пощады не было никому, все его домашние – мужчины, женщины и дети – погибли. Лишившись своих сторонников, Амбиорикс велел передать народу своего племени, чтобы они не ждали ничьей помощи, а справлялись с бедой сами.

Подчинив своей власти все соседние племена и этим лишив эбуронов убежища, Цезарь теперь шел истребить их народ и само их имя. Он подвел свою армию к тому месту, где раньше был лагерь Сабина и до сих пор стояли его сохранившиеся стены. Цезарь вел в составе своей армии один из своих новых легионов, четырнадцатый, еще не настолько обученный, чтобы на него можно было положиться в бою. Этот легион он оставил в лагере под командованием Квинта Цицерона, которому велел не выпускать за стены этих неопытных солдат. Остальную свою армию Цезарь разделил на три колонны, заверил Цицерона, что вернется через неделю, и отправился вперед показать галлам, как ужасен он может быть, когда разгневан.

Цезарь отмечал свой путь огнем и кровью, но долины Арденнского края трудно обыскивать, если не разделиться на маленькие отряды. Поэтому Цезарь думал о том, как ему уберечь своих людей от засад, и решил переложить часть работы на галлов. Он предложил всем желающим из соседних племен присоединиться к армии и получить долю в добыче.

В Галлии всегда есть наследственная вражда. Ни восхищение делами эбуронов, ни дружеское отношение к ним – ничто не могло спасти эбуронов теперь. Получив разрешение сражаться и грабить, как и сколько хочется, соседние племена взяли их в тесное кольцо. За людьми гнались по лесистым долинам, как за волками на охоте. Одни укрылись в болотах Нижнего Рейна и были там перерезаны. Другие попытались спрятаться на песчаных островках в устье этой реки – их выследили и убили. Вся страна эбуронов наполнилась обугленными остатками хижин, вытоптанными посевами и мертвыми телами зарубленных мужчин, женщин и детей, оставленных гнить где лежали.

В этой пустыне, проносясь из конца в конец дикого края, Цезарь искал Амбиорикса. Иногда галл всего на день опережал своего преследователя. Часто люди видели, как он проскакал мимо – с покрасневшими глазами, в лохмотьях, наклонившись над гривой своего коня, словно уже не в силах сидеть прямо, светлые волосы и борода от грязи казались потемневшими. Некоторые, когда их спрашивали, даже говорили: «Он здесь. Он у нас», – оглядывались вокруг и видели, что он исчез. Иногда Амбиорикс был один, но чаще с ним были еще четыре всадники – слуги, которые остались у него от дней его величия, единственные люди во всей Галлии, кому он решался доверить свою жизнь.

Так Цезарь, отложив завоевание Британии, осуществлял свою месть. А Квинт Цицерон с четырнадцатым легионом в это время находились в неуютном месте – были заперты в несчастливом лагере погибшего Сабина. И возможно, по какой-то причине, имевшей отношение к этому месту, произошло нечто странное: перед одним из наших солдат предстало видение.

В военных лагерях всегда есть прорицатели. Все, конечно, хорошо знают, что сны и знамения могут предвещать будущее. Любой солдат должен рисковать своей жизнью почти каждый день и потому очень чувствителен к таким предупреждениям потусторонних сил. Наш лагерь был наводнен лжепрорицателями, игравшими на доверчивости невежд. Цезарь не обращал на них внимания, если они держали свои пророчества в границах допустимого, то есть не предсказывали поражение и не сеяли страх в войсках. Но среди обманов презренных плутов время от времени случалось настоящее знамение, которое всегда было трудно отличить от лжи, пока предсказанное событие не происходило на самом деле. Например, иногда тот или иной из наших солдат заявлял, что обладает даром видеть будущее. С такими людьми трудно иметь дело, потому что они искренне верят в то, что говорят. В данном случае один из солдат заявил, что пережил видение, которое предвещало поражение и смерть Цезаря.

Цицерон сразу же узнал об этом. В отличие от Цезаря он не всегда относился к подобным случаям с недоверием. Скорее он даже имел склонность собирать рассказы о чудесах и предзнаменованиях. Но в этом случае Цицерон был в достаточной степени солдатом, чтобы понять, как не вовремя прозвучало подобное пророчество. Четырнадцатый легион состоял из неопытных солдат, чей боевой дух был нетвердым. Цезарь оставил их одних в этом обещавшем беду месте. Ветераны из наших старых легионов не смогли бы даже представить себе, что Цезарь потерпел поражение, но солдаты четырнадцатого очень легко могли поддаться панике. Поэтому Цицерон решил лично расспросить солдата, желая высмеять его предсказание, но солдатский рассказ показался ему необычным и любопытным.

Сначала казалось, что видение солдата было просто связано со смертью Сабина. Солдат рассказывал, что он видел себя в рядах потерпевшего поражение легиона. Он не помнил ни свое место в строю, ни того, кто был вместе с ним, ни каких-либо подробностей о мертвых, раненых или находившихся в отчаянии людях. Он только знал, что до этого они очень долго сражались, но теперь им был отрезан путь к отступлению и их командующий вместе с офицерами поехал договариваться о сдаче. По его словам, он смотрел на них и понимал, что они не вернутся, армия останется без начальников и поэтому погибнет.

Услышав этот вздор, Цицерон почти гневно заявил, что желает знать, как солдат смеет связывать это со смертью Цезаря, когда всем известно, что таким был конец Сабина. Ответ изумил его. Солдат объяснил, что в его видении главный начальник ехал на коне по равнине, и его плащ был красным.

Это делало весь рассказ очень странным. Ни один простой легат, такой, каким был Сабин, не носил красного плаща. Кроме того, удивляло упоминание о равнине. Солдат описал ее так: песчаные холмы, поросшие жесткой травой и кустарником, деревьев нет, вдали невысокие горы. Невозможно было представить ничего менее похожего на покрытые лесом овраги Арденн. Цицерон с некоторым облегчением указал на это, высмеял рассказ солдата и заставил его молчать, пригрозив, что велит выпороть его плетью. Но сам Цицерон посчитал этот рассказ очень странным. Через несколько месяцев, когда до нас добрались новости с Востока, он снова послал за этим человеком, но его уже не было в живых. Поэтому если и были какие-то подробности, которые солдат побоялся добавить к своему рассказу, то они навсегда останутся неизвестными. Но Цицерон считал – и, вероятно, был прав, – что этот человек действительно имел дар ясновидения. Ведь, как мы узнали гораздо позже, именно то, о чем он говорил, произошло с Марком Крассом.

Пока Цезарь готовился уничтожить эбуронов, Марк Красс на другом конце мира перешел Евфрат и повел свои войска вперед за славой – на жаркую и сухую парфянскую равнину. У него было семь легионов, четыре тысячи конников и столько же легковооруженных пехотинцев. Возле места, которое называется Kappa, он встретил войско парфян, числом чуть больше трети его собственной армии. Тут он обнаружил то, о чем, возможно, успел узнать от Помпея: парфяне-конники – знатные люди, которые имеют тяжелое вооружение – мощные копья и обитые металлом щиты, остальные же воины – лучники. Он построил свою пехоту четырехугольником, чего вполне хватило для отражения атак. Но этот строй сделал пехотинцев огромной мишенью для парфянских лучников, которые выпускали целый дождь стрел и делали это без остановки, поскольку привезли на верблюдах большие запасы боеприпасов.

Видя, что его легионеры погибают в этой бойне, не сходя с места, Красс вызвал своего сына, молодого Публия и поручил ему во главе его конников атаковать легковооруженных стрелков из лука и обратить их в бегство. Выполняя этот приказ, Публий повел на противника свою тысячу конников из Галлии, еще несколько сот конников, которые были под его командованием, а также пятьсот лучников и восемь когорт легионеров, которые должны были стать поддержкой для конников в случае необходимости. Парфянские лучники не проявили желания подпустить Публия близко: они стали быстро отступать, время от времени поворачиваясь назад и стреляя над крупами своих лошадей. Стреляли они с умением, которое дается долгой тренировкой, и очень результативно. Публий погнался за ними: если бы он отошел назад, парфяне вернулись бы. Но его конница могла победить лучников только в ближнем бою.

Удаляясь, и отступающие, и преследователи скрылись из глаз, потому что равнина в этом месте шла слегка под уклон. Тем временем Красс, освободившись от давления, начал медленно продвигать свою армию к склону, где местность была выгоднее для нее. Но вскоре Публий увидел, что внезапно парфянские лучники повернули одни направо, другие налево, а между ними выдвинулась вперед тяжелая конница, к которой они подводили его все это время. Два конных войска сошлись вплотную, но доспехи и оружие у галлов были гораздо слабее, чем у парфян. Воины Публия сражались геройски, но погибли. Он посылал своему отцу просьбы поспешить ему на помощь как можно скорее. Двое друзей Публия умоляли его бежать вместе с ними: быстрота их коней давала им возможность спастись. Но Публий ответил им, что никакой страх смерти не заставит его оставить своих солдат погибать одних.

Тем временем Красс-старший пошел на помощь сыну. На середине пути его встретили парфяне. Они кричали, били в барабаны и потрясали в воздухе своими штандартами. Они подъехали ближе – и по рядам римлян пронесся негромкий шепот, а те, кто стоял возле Красса, попытались предупредить его, чтобы он не смотрел вперед. Ближайшим штандартом была голова Публия, надетая на копье.

В Марке Крассе, несмотря на все его недостатки, было старинное римское благородство. Он проехал на коне вдоль рядов своих солдат со словами: «Мои соотечественники! Это моя личная потеря, и она значит мало. Судьба и слава Рима в безопасности, пока существуете вы!» Говорят, что его голос при этом звучал твердо, но лицо было бледно, и он выглядел старым. Когда несколько дней спустя Красс ехал в своем красном плаще сдаваться и умирать, ему было все равно, что с ним станет.

Так погиб Красс – именно так, как увидел наш солдат. Его смерть разорвала всю прогнившую ткань римской политики. Три правителя своим сотрудничеством долгие годы поддерживали в римском обществе равновесие. Теперь на весах власти остались только двое. Либо Цезарь, либо Помпей должен был перетянуть чашу весов в свою сторону. После смерти Юлии и конца своих общих надежд полководцы-соперники уже ни в каком отношении не были союзниками. Теперь Помпей мог формировать свои войска в Испании, мог набирать легионы под тем предлогом, что отправляется в Парфию мстить за Красса, но не ехать туда. Теперь каждый наместник какой-либо римской провинции должен был принять сторону либо Цезаря, либо Помпея. Помпей накапливал силы в Риме, и его мощь и власть росли.

Анализируя цепь этих событий, можно было предположить, что видение нашего рядового было послано Цезарю как предупреждение о будущих трудностях. Но оно не достигло своей цели. Амбиорикс кружил и петлял по эбуронским лесам, заметая следы, а Цезарь сзывал своих охотничьих псов. Даже одно германское племя поспешило переправиться через Рейн на плотах, чтобы урвать свою долю в добыче. Но вскоре германцы выяснили, что Цезарь далеко, а все имущество его армии оставлено в лагере на попечении Цицерона и под охраной легиона солдат, которые недостаточно сильны и потому не рискуют выходить за стены. И германцы сделали вывод: разграбить это место будет гораздо выгоднее, чем соперничать с соседними племенами бельгов за то, что можно взять с эбуронов.

Тем временем Цицерон провел утомительную неделю. В лагере было много вьючных животных, и теперь им не хватало корма. Солдаты четырнадцатого легиона жаловались на жару, мух и на то, что им нечего делать. За это время выздоровело много ветеранов из тех, кто числился в списках больных, и они заявляли, что, когда девять легионов размещаются на одном небольшом участке, где противника не видно, а все соседние галлы ушли охотиться за Амбиориксом, нет никаких причин вести себя как в осаде. Цицерон вначале твердо соблюдал приказ, но когда прошло семь дней, а Цезарь не возвратился, Цицерон посчитал, что поступит разумно, если будет действовать по своему усмотрению. Поэтому он позволил половине легиона выйти из лагеря, чтобы сжать хлеб, который, как нам было известно, рос на дальнем, не видном из лагеря склоне одного из холмов. Вьючные животные были выпущены из лагеря пощипать свежую траву, и отдельная команда из трехсот выздоровевших ветеранов вышла помогать новичкам на уборке урожая.

Именно в этот спокойный момент германские конники галопом подскакали к лагерю и попытались ворваться через задние ворота. В этом месте к лагерю близко подступал лес, поэтому, когда германцев заметили, они уже почти добрались до торгового ряда, который ставят за воротами лагеря вдоль его стен.

Дежурная когорта у нас была, но неопытность и неловкость солдат четырнадцатого легиона осложнили положение. Сигнал тревоги был подан нечетко. Все были в панике. Секстий Бакул – тот, кого не брала никакая смерть, – был теперь первым центурионом в двенадцатом легионе. Излечившись от тяжелейших ран, которые были бы смертельными для большинства людей, он вновь заболел, на этот раз дизентерией: эта болезнь – беда всех армий. Теперь он, еще далеко не выздоровевший, лежал в своей палатке и не ел уже пять дней. Но, услышав тревожный шум, он заставил себя встать на ноги и, шатаясь, вышел из палатки.

Положение было отчаянным: варвары сражались в воротах с охранявшими вход часовыми, и те отступали. Бакул выхватил оружие у ближайшего к нему перепуганного дурака и, что-то крича хриплым голосом, бросился на выручку охране. Его пример побудил других сделать то же самое. Многие знали Бакула, поскольку в таком маленьком лагере первый центурион, герой многих боев, не мог остаться неизвестным. Если он, больной, смог подняться с постели и сражаться, то и они могут пойти за ним. Бакул вскоре упал, пробитый германским копьем, но теперь для тех, кто защищал вход, стало делом чести спасти ему жизнь. Они яростно рванулись вперед, напрягая все свои силы, и вытащили Бакула из-под конских копыт, а затем одним ударом отбросили германцев назад настолько, что смогли запереть ворота.

В это время сборщики урожая услышали шум и пошли через холм обратно. Но когда они увидали лагерь и разглядели германцев, то не смогли сразу понять, что им теперь делать. Они в общих чертах знали, как выглядят их боевые порядки, но не умели в эти порядки построиться. Тем временем погонщики мулов и конюхи прорвались через их ряды и усилили неразбериху. Офицеры и центурионы уборочной команды, хотя и были опытными солдатами, переведенными из других легионов, еще не привыкли к своим новым должностям и не были уверены в своих подчиненных. Они не знали, то ли им построить отряд клином и спешить к лагерю, то ли встать на вершине одного из холмов и сопротивляться там, где их застало нападение. Выздоровевшие ветераны, которые были вместе с уборщиками, не сомневались. Хотя их было немного, они пошли в атаку на врага и добрались до лагеря, не потеряв ни одного человека. Конюхи во время этого броска прошли следом за ними. Но солдаты четырнадцатого легиона были не в состоянии ни на что решиться. Скоро они оказались в окружении, но не атаковали и не оборонялись. Некоторые из центурионов, геройски сражаясь, увели часть солдат. Остальные легионеры этого отряда были убиты германцами на глазах своих товарищей, в ужасе смотревших со стены.

К счастью, после этого германцы отступили. Они не догадались, что могли захватить лагерь, потому что четырнадцатый легион был в панике. Вскоре снова возникли слухи о том, что Цезарь потерпел поражение и убит. Даже появление конницы Цезаря, которая прибыла к нам поздним вечером того же дня, с трудом рассеяло эти страхи.

Цезарь, озабоченный очередной бедой, был не в том настроении, чтобы его можно было беспокоить видениями, да и Цицерон, который чувствовал себя виноватым, не хотел с ним встречаться. Кроме того, Цезарь еще не завершил свою месть. В эту дождливую осень солдаты топтали землю эбуронов, жгли их деревни, ели их зерно и превращали их страну в пустыню, где уцелевшие наверняка должны были умереть от голода. Но Амбиорикс по-прежнему ускользал от римлян, скрываясь в диких лесах.

Наконец Цезарь покинул этот край и встал лагерем в Реймсе. Совет Галлии был вынужден собраться снова и продолжить судебное преследование тех вождей бельгов, которые подстрекали к восстанию. Глава их заговора, вождь по имени Акко из племени карнутов, был казнен старинным римским способом – забит насмерть плетьми. Преподав бельгам урок, Цезарь расквартировал свои легионы на зимних квартирах в городе Сансе, а сам отправился в Италийскую Галлию – решать судебные дела.

Перед бурей. 53–52 годы до н. э.

Хотя мы страшно отомстили за Сабина, пролив кровь эбуронов, в Галлии по-прежнему было неспокойно. В ту зиму Цезарь не был с нашей армией: политическая ситуация в Риме привела к расколу правительства, и по просьбе Сената, который провозгласил военное положение, Помпей вооружался. Цезарь в своей провинции Ближняя Галлия на севере Италии тоже вербовал себе солдат. Если бы он решил, что Помпей поступает с его сторонниками несправедливо, то имел бы возможность перейти границу во главе своих войск. А это означало бы гражданскую войну. Наша армия ждала, что будет, и жадно впитывала любые слухи. Галлы невероятно преувеличивали каждую новость из-за Альп, и считали, что перед ними открываются великие возможности.

Ту зиму я проводил на зимней квартире в Сансе, который расположен на одном из притоков Сены в землях племени сенонов. Это прекрасное место для того, чтобы наблюдать за карнутами и паризиями, оставаясь при этом близко от бельгов. Два легиона Цезарь разместил на восток от нас в Лангре, а еще два – в землях треверов, чтобы ни одно из обессилевших до предела бельгских племен не восстало. Остальные шесть наших легионов были в резерве под командованием Лабиена и находились в Сансе.

Вокруг зимнего лагеря всегда происходит какое-то движение. Если погода зимой неудобна для движения больших масс людей с мулами и вещами, это еще не значит, что вообще никакие отряды не могут передвигаться. Торговцы ездят свободно, а местные галлы приносят товары на продажу, предлагают за плату свои услуги или доставляют новости. Все галлы любят слухи и пересуды и знают, что за удачно преподнесенный слух дают награду. Кроме того, как я уже говорил, галлы до того завидуют друг другу, что каждый из них доносит на своих соплеменников. По сути дела, главной трудностью для нас было то, что галлы доверчивы и не стесняются выдумывать рассказы, которые помогут им добиться намеченной цели. Однако если достаточно много людей рассказывают одно и то же, обычно это правда или, по крайней мере, каким-то образом отражает правду.

За то долгое время, которое мы провели в Галлии, достаточно многие из нас завели знакомства среди галльских вождей – начальников конницы – и немного научились говорить по-галльски. У нас была обязанность следить за новостями и передавать старшим по должности. Не все, конечно, а только те, которые, как нам казалось, имели первостепенную важность. Когда до меня дошел слух о том, что вожди собирались на совещание, – одни говорили, что это произошло в лесу возле Парижа, другие – что к северу от Луары, – я сообщил об этом Лабиену.

Придя к нему, я застал его рассерженным. Лабиен был суровым человеком, беспощадным и упорным, действовавшим умело и успешно. Он восхищался Цезарем, только когда тот бывал особенно безжалостным. Если бы Лабиену дали волю делать так, как он хотел, галлы либо восстали бы гораздо раньше, либо никогда не осмелились восстать. Но Цезарь, как имел склонность жаловаться Лабиен, слишком мягко обходился с ними.

– Совещание вождей? – рявкнул он. – О чем? Где? Кто участвовал? Держи ухо востро, приятель. Если в этом есть хоть сколько-то правды, полдюжины участников скоро будут здесь и обо всем доложат.

Никто не донес о вождях, что было странно. Но слухи продолжали поступать. То про одного, то про другого из вождей упоминали, что он был на тайной встрече или уезжал из племени, а это могло означать то же самое. Однако никто ни словом не обмолвился о том, что происходило на совещании. Вскоре Лабиен созвал вместе тех из нас, кто что-то знал об этом деле.

– Что стоит за этим? – спросил он в своей резкой отрывистой манере. – У вас есть какие-нибудь мысли на этот счет?

– За этим стоит клятва, – растягивая слова, медленно ответил Волусен, невозмутимый как всегда. – Большинство этих варваров предадут родного отца просто от злости, но у них есть клятвы, которые они боятся нарушить.

– И я так думаю, – согласился Лабиен. – А поскольку галлы дают клятву, если только задумали сделать что-то отчаянное, нам нужно выяснить, в чем тут дело.

– Кто там был? – спросил Децим Брут.

Мы стали называть имена, по одному или по два каждый, и постепенно наш перечень стал похож на список вождей племен, живущих к югу от Сены. У нас не было никакого способа проверить, кто из этих людей был назван по злому умыслу, а кто действительно был там.

– По крайней мере, теперь определены границы мятежа, – заметил Лабиен. – Из эдуев и тех, кто от них зависит, конечно, нет никого, и никого из бельгов.

– Не знаю: я слышал, Коммий тоже, – сказал Базил.

– Коммий! – Лабиен вздрогнул, словно кто-то уколол его. – Ничего нелепей не придумаешь!

– Коммий! – повторил за ним как эхо Волусен и чуть ли не хихикнул при этом. – Я поверил бы любому плохому слуху об этом негодяе и убийце. Подождите, пока я его поймаю!

В ответ на это Лабиен только пожал плечами: личная вражда Волусена и Коммия была хорошо известна. Но тут кое-что пришло мне в голову.

– Я слышал, что Коммий уезжал из своего племени, – рискнул я заговорить, – но не придал этому значения. Цезарь дал ему королевскую власть над атребатами, а в этом году он добавил к ним моринов. Коммий слишком многим нам обязан. И кроме того, мы все его знаем…

Действительно, мы все знали Коммия. Было бы непохоже на него, если бы он просидел всю зиму в своем королевстве. Он должен был носиться то туда, то сюда и делиться своими замыслами с людьми. Только казалось невероятным, чтобы его мысли могли быть чем-то вредны для римлян, от которых Коммий зависел.

– Коммий правит моринами и атребатами, – заговорил Децим Брут, думая вслух, – то есть у него в руках все побережье вокруг Булони. Его знакомства в Британии, как мы все видели, когда были там, делают его влиятельным человеком. Коммий, несомненно, разочаровался в Цезаре оттого, что Цезарь не продолжает завоевывать Британию.

Лабиен и после этого покачал головой и сказал:

– Коммий зависит от нас, потому что мы дали ему королевскую власть. А он не дурак.

– Был ведь Тасгетий, который тоже зависел от нас, и собственный народ убил его. Может оказаться более разумным повести своих соотечественников на восстание и быть героем, любимым в народе.

– Нужно получить больше доказательств, – заявил Лабиен. – Но я клянусь: если Коммий стал предателем, я его не помилую.

– И я тоже. Это будет большое удовольствие, – шепнул мне на ухо Волусен.

К нашему удивлению, – хотя мы догадывались, что Коммий не умеет хранить тайну, – новые доказательства появились. Мы, правда, так никогда и не узнали, был он или нет на той таинственной встрече вождей. Но Коммий начал ездить по соседним племенам бельгов и делал им по секрету намеки и предложения, которые не допускали двух толкований. После прошедшего лета ни у кого из бельгов недоставало боевого духа для восстания, но в каждом племени были горячие головы. Им-то Коммий в туманных выражениях обещал великие дела. Он также заявлял, что в Риме идет гражданская война и в этом году Цезарь, разумеется, не приедет в Галлию из-за Альп. Он клал собеседникам руку на плечо и доверительным тоном говорил, что помощники Цезаря – плохие военачальники.

У Лабиена эти известия вызвали яростный гнев, который стал еще сильнее оттого, что Коммий встревожил его: если в Галлии действительно возник заговор, нам было жизненно необходимо не дать ему охватить еще и бельгов. Цезарь еще никогда не боролся с обеими восставшими половинами Галлии сразу. Коммий благодаря своему характеру имел большое влияние на племена, а то, что он – бывший друг Цезаря, должно было еще усилить это влияние. Но прежде всего Лабиена возмущало то, как отвратительно и низко поступил Коммий: этот человек только ради собственной выгоды – насколько мы знали, других причин у него не было – пытался предать тех, кто был ему друзьями. Если бы Коммий оказался во власти Лабиена, наш военачальник казнил бы его так же, как казнили Акко. Но это было невозможно: Коммий был слишком хитер, чтобы довериться нам и приехать в Санс, и в ответ на просьбу об этом прислал свои извинения.

Тогда Волусен взял это дело в свои руки и пришел к Лабиену с предложением убить Коммия, который, как Волусен всегда утверждал, пытался убить его. Лабиен – так, по крайней мере, сказал мне Волусен – согласился, что этот пес-предатель не заслуживает ничего лучшего. Однако он сомневался, что кого-нибудь можно убедить сделать это.

– Я сделаю это сам, если ты дашь мне разрешение, – сказал Волусен.

Лабиен вздрогнул при этих словах: он рассчитывал нанять какого-нибудь галла, а не открыто использовать легионеров в таком сомнительном деле. Это будет выглядеть некрасиво.

– Разве важно, как все выглядит? – заявил ему Волусен. – Это припугнет бельгов. Если заговор, который мы подозреваем, разрастается по всей Галлии, мы должны позаботиться о себе. Коммий не заслуживает, чтобы с ним церемонились.

В конце концов Лабиен согласился. Он был смелым, упорным и безжалостным человеком, и результаты для него были важнее средств, которыми они были получены. Пусть то, что он предполагал сделать, было не слишком красиво, он считал, что Коммий получит по заслугам. И Лабиен отправил к Коммию человека с таким сообщением: если вождь не может приехать в Санс, он, Лабиен, хотел бы, чтобы тот встретился с одним из его офицеров для совещания. Его беспокоит положение в Галлии: до него дошли некоторые слухи, которые он хотел бы обсудить со своим верным другом Коммием. Если тот назначит время и место встречи, Лабиен направит к нему посланца.

Переговоры между обеими сторонами долго продолжались в таком же духе. Коммий, несомненно, понял, что ему не доверяют. Условия встречи были оговорены формально до мельчайших подробностей: по столько-то сопровождающих с каждой стороны и перемирие между сторонами. Так встречаться могли бы те, кто уже воюет друг с другом.

– Любопытство заставит его прийти, – заверил нас Волусен.

Очевидно, так и произошло. Кроме того, Цезарь создал нам репутацию людей, которым можно доверять.

Лабиен назначил охрану для Волусена и определил нескольких центурионов-добровольцев для самого убийства. Было условлено, что Волусен, здороваясь, возьмет вождя за руки, а в это время тот из римских воинов, кто будет стоять ближе всех к Коммию, нанесет предателю удар. Остальные римляне станут отбиваться от разъяренной и оскорбленной свиты Коммия и выведут оттуда своего начальника.

Вначале все шло по плану, но центурион, назначенный для убийства, двигался недостаточно быстро. Вполне возможно, и Коммий что-то подозревал. Как бы то ни было, когда убийца вынул меч из ножен, один из галлов ударил его и отклонил оружие в сторону. Коммий не смог полностью избежать удара, потому что его ладони были зажаты в руках врага. Меч скользнул по его лицу, лезвие рассекло переносицу и щеку. Коммий с криком упал на спину, страшно изуродованный и, как казалось, умирающий. Обе свиты обнажили оружие, но каждая сторона ждала нападения другой, а сама желала лишь одного – уйти с этого места. Волусен, отступая, вернулся к себе, а галлы унесли Коммия, который после долгой болезни чудом выздоровел от своей раны.

Это покушение наделало много шума. Друзья Коммия были очень рассержены. Лабиен не пропускал их обвинения мимо ушей, довольный тем, что теперь бельги полностью присмирели. Что касается Волусена, он отомстил за себя и хвастался этим.

Обстановка вокруг Санса по-прежнему была угрожающей, и, как только временное улучшение погоды позволило нам передвигаться по дорогам, Лабиен послал меня в провинцию. Официально я должен был осмотреть лошадей, закупленных для нашей конницы на ближайшую весну. Но прежде всего Лабиен хотел, чтобы я выяснил, что думает о Галлии Кабур, мудрый вождь гельвиев. Не доверявший галлам Лабиен не хотел сам спрашивать совета у старого вождя, а послал меня, потому что я был близким другом Процилла, сына Кабура, который был убит, сражаясь в наших рядах против отчаянных эбуронов.

Старый Кабур после смерти сына уже не приезжал во Вьенну, и мне пришлось встретиться с ним в его сельском доме. Когда я пришел туда, Кабур сидел по-галльски, скрестив ноги, на покрытом свежесрезанным камышом полу, и казалось, что он просидел так всю зиму. Большой зал в доме Кабура служил для него и его домашних кухней, комнатой для пиров, хранилищем оружия и отчасти даже кладовой и спальней. Здесь всегда было много шума и движения, пахло дымом и едой. Кабур теперь большую часть времени проводил среди своих домочадцев, а так как во всех меньших комнатах было холодно и одиноко, для него специально держали в чистоте один из углов большого зала. Оттуда Кабур наблюдал за своими домашними и подзывал их к себе, когда хотел.

На мой взгляд, он постарел и на его лице появилось много морщин. Кабур ни разу не взглянул мне в глаза, когда я говорил о Процилле. Его веки были красными от дыма – а может быть, от слез. Он не решался произнести имя погибшего сына, опасаясь, что потеряет при этом власть над собой. Но он почти так же сильно желал говорить со мной о Галлии, как Лабиен – услышать его слова. Кабур движением руки подозвал своего младшего сына Думнотаура, который за это время вырос и превратился в мужчину. Сын Кабура носил длинные галльские усы и по-старинному зачесывал волосы назад. Старый вождь умел ужиться и с римлянами, и с галлами, а Думнотауру не было хорошо ни с теми, ни с другими. Он старался показать, что в душе он свободный галл, но для арвернов был только одним из гельвийских вождей и сам по себе значил гораздо меньше, чем римские знакомства его отца. Если длинноволосые галлы готовят восстание против Цезаря, какая им польза от Думнотаура? Его земли находятся в провинции, и, если он попытается поднять подданных своего отца против Рима, они вряд ли пойдут за ним. Его родственнику Верцингеториксу было легко бросить римлянам вызов. Даже Цезарь никогда не проводил свои легионы через то высокое плоскогорье, где жили арверны. Цезарь удовлетворился тем, что принял от их вождей изъявление покорности и дань, выплаченную зерном. Это был почти не обжитый и малонаселенный дикий край. Если бы Верцингеторикс восстал на пять лет раньше, Думнотаур мог бы пойти за ним. Но тогда Верцингеторикс был очень молод и находился под подозрением у вождей своего племени. Теперь оба стали старше и – каждый по-своему – мудрее. Хотя и неохотно, Думнотаур покорился римлянам.

– В Риме произошло убийство, политическое убийство, – заговорил Кабур, делая первый шаг, чтобы помочь сыну. – Оно так встревожило Сенат, что он объявил призыв в войска всех мужчин по всей Италии. Тем временем Цезарь вооружается на севере. Не знаю, означает это гражданскую войну или нет.

Теперь, когда лед был сломан, Думнотаур, казалось, сам захотел говорить.

– Ходят слухи, что этой весной Цезарь будет слишком занят, чтобы думать о Галлии. А без Цезаря в Галлии… Уже было собрание вождей. Тайное собрание.

– Ты был на этой встрече? – Кабур был так потрясен, что забыл про сдержанность. – Ты не давал никакой клятвы?

– Не давал, потому что меня туда не пригласили, – хмуря брови, ответил Думнотаур. – Я не знаю, о чем говорили вожди и что они решили, но их знамена были связаны вместе.