Галльская война Цезаря

Король был варваром огромного роста, со светлыми волосами и бородой, цвет которых был между пепельным и соломенным, но ближе к пепельному, и светло-голубыми, почти бесцветными глазами. Одну руку он держал на своем огромном мече, другую – на плече своего сына от старшей жены. Он следил за тем, как его прорицательница рассыпает щепки по маленькому костру из березовых дров, и, казалось, не видел пленника, которого тащили к нему. Однако Проциллу показалось, что король, несмотря на все свое внешнее безразличие, его увидел и втайне злорадствует. В том состоянии, в котором находился тогда Процилл, невозможно было выглядеть достойно, но, когда стражники перестали дергать в разные стороны цепь, прикрепленную к его шее, он попытался стоять прямо.

Прорицательница была очень высокой, могучего телосложения женщиной в грязной просторной одежде белого цвета и с ожерельем из зубов зубра на шее. Ее волосы, наполовину русые, наполовину седые, падали ей на спину спутанной массой. На поясе у нее был маленький каменный нож. Она протянула руки над огнем и стала взмахами заставлять дым подняться вверх, выкрикивая при этом в небо свои заклинания. Король следил за ней взглядом.

Из леса лениво вылетела ворона, обогнула лагерь, чтобы не пролететь над ним, и исчезла за холмом. Не сводя с нее глаз, прорицательница повернулась к королю и что-то заговорила быстро и громко. Король кивнул.

Она выхватила из-за пояса свой маленький каменный нож и зашагала к Проциллу по траве с таким неистовством в движениях, что он решил: пришел его последний час. Но, как оказалось, она хотела получить лишь прядь его волос. На беду, они были коротко острижены, и она наполовину срезала их, наполовину вырвала, пока два стражника держали Процилла. Внезапно она полоснула ножом по его руке и, когда из раны полилась кровь, смочила в этой крови свои пальцы и срезанные волосы. Потом варвары снова оставили Процилла в покое, а прорицательница ушла.

Она вернулась к своему костру и стала разжигать его щепками и еще чем-то, от чего огонь стал синим. Но теперь светлые глаза Ариовиста не следили за ней. Они остановились на Процилле, и король медленно сказал ему по-галльски:

– Она гадает, что лучше: сжечь тебя на костре как жертву нашим богам сегодня или подождать до завтра.

Процилл побледнел. Он был мужественным человеком с сильным характером, но умереть в огне сегодня же – это было до ужаса быстро. В паническом страхе, осознавая, что шатается, словно вот-вот упадет в обморок, он увидел, как жрица разжала окровавленную ладонь и его волосы упали в костер. Краем глаза он заметил: король улыбнулся, увидев его ужас. И снова чувство, что над ним злорадно насмехаются, придало ему силу: вернуло щекам нормальный цвет и заставило ответить:

– Еще никто не покупал благосклонность богов тем, что убил посла.

– Сейчас она гадает, – негромко и мягко повторил король. – Через минуту она узнает, когда это будет.

Но Процилл стиснул зубы и больше ни разу не доставил королю радость видеть действие его жестокости.

Минута, пока продолжалось гадание, была самой длинной в жизни Процилла. Он молча следил глазами за жрицей и пытался понять, что она делает. Король улыбался. Вскоре она, похоже, приняла решение и заговорила по-германски. Казалось, ее словам не будет конца. Наконец король снял ладонь с меча и быстрым движением руки подал знак стражникам. Они схватили Процилла. Час настал! Но они утащили его обратно в палатку, и ни словами, ни знаками он не смог добиться от них ни малейшего намека на то, сколько дней ему осталось жить.

Тем временем конные отряды враждующих сторон вступали в стычки каждый день. Цезарь давал противнику возможность начать бой всеми собранными силами, но Ариовист оставался в своем лагере. От пленных Цезарь узнал: прорицательница предсказала королю, что тот проиграет сражение, если оно произойдет до новолуния.

Цезарь не видел никаких причин откладывать схватку и решил, что германцы, если заставить их начать бой против их желания, будут сражаться не так храбро. Поэтому он снова выстроил войска в три линии и повел их вперед. Если противники не выйдут ему навстречу, он отыщет их в лагере.

Когда германцы поняли намерение Цезаря, они покинули лагерь и начали выстраиваться в боевой порядок. Вообще все снялись с места: женщины и дети в повозках или на телегах выехали из лагеря, чтобы наблюдать за ходом боя и воодушевлять криками своих мужчин. Ободренные этим германцы построились фалангой, сомкнув щиты, и пошли на римлян. В отличие от позиции гельветов у горы Армесий они сражались в удобной для себя местности – на пологом склоне без деревьев. Из-за этого преимущества их скорость была огромной, и они врезались в римские ряды раньше, чем те успевали метнуть дротики. Но легионы были вне себя от желания доказать Цезарю, что он может доверять им. Многие солдаты первого ряда вспрыгивали на стену из щитов и начинали колоть врагов своими короткими мечами поверх ее. Остальные подались назад, но римский строй очень гибок благодаря тому, что у каждого солдата довольно много свободного места. Мчавшаяся вперед фаланга замедлила ход, стала топтаться на месте и почти остановилась, когда в бой с ней вступила вторая линия римлян. Над всем полем взревели голоса тысяч схватившихся друг с другом людей.

Цезарь сражался на правом фланге и расставил своих офицеров вдоль всей линии: теперь для них настало время заслужить преданность солдат их легиона. Поэтому в решающий момент боя опытный человек мог заметить, что в одном месте наши ряды очень легко могли быть смяты, а в другом римляне гнали противника назад. За конницу на этом фланге отвечал Публий Красс. Этот человек, от рождения имевший дар вести за собой людей, теперь показал, что ему по плечу трудности войны. Промчавшись на коне вдоль третьей линии, он направил резервы всех легионов туда, где они были всего нужнее, и спас нас от поражения.

Враги показали спину и побежали, а Публий Красс со своей конницей преследовал их. До берега Рейна было пять миль, и каждый пригорок и ложбина на этом пути были усеяны мертвыми телами. Немногие варвары вошли в воду и поплыли к дальнему берегу. Рейн – очень быстрая река, к тому же глубокая и широкая. Мало кто смог после боя и бегства переплыть ее. Король Ариовист уплыл на лодке, которая стояла у берега, но обе его жены и одна из дочерей были убиты во время преследования. Другая дочь была взята нами в плен и продана в рабство.

Цезарь сел на коня и присоединился к конникам, преследовавшим врага. Вокруг метались из стороны в сторону женщины и бежали мужчины, кто-то отчаянно защищался, кто-то падал без сил, а какие-то группы противника сохраняли грубое подобие боевого строя и могли представлять опасность. Римляне гнались за ними, сами разбиваясь на маленькие отряды: одни откровенно искали себе добычу, другие оказывались втянутыми в неожиданные стычки. Цезарь оказался на вершине холма с небольшим числом сопровождающих за спиной и увидел оттуда двух великанов-германцев, которые пытались тащить за собой пленника, который был скован по рукам и ногам и двигался медленно. В один миг Цезарь оказался рядом с ними. Предоставив сопровождающим управляться с охранниками, попытавшимися в последний момент убежать, он спрыгнул с коня и помог Проциллу удержаться на ногах.

В глазах Цезаря стояли слезы, когда он обнимал молодого человека за плечи. «Даже победе я рад не так, как этому», – сказал он. И мы, глядя на него тогда, не сомневались: он говорил то, что чувствовал.

Часть вторая. Завоеватель

57–54 годы до н. э.

Совещание в Лукке. 56 год до н. э.

Писать в этой главе о совещании в Лукке значит пропустить в моей повести год войны, но если не последовательность, то достоверность рассказа при этом сохраняется. Подлинное значение войны Цезаря против бельгов было не в завоевании этих племен: против них нам пришлось снова сражаться в следующие несколько лет. Цезарь приобрел славу, приобрел власть над своей армией и заставил Рим почувствовать свою силу и грозный характер этой силы. Для этого он вел войну, для этого же приехал в Лукку и заключил новое соглашение с Помпеем и Крассом, своими союзниками и соперниками.

Ту зиму Цезарь провел в Иллирии, которая была частью его владения. Он не мог приехать в Рим, так как по закону проконсул может вернуться, только сдав командование армией. Поэтому Марк Красс, чтобы встретиться с ним, проделал далекий путь до Равенны – самого дальнего города Ближней Галлии. Когда Красс приехал, нам сразу стало ясно, что он прибыл в плохом настроении. Дело было не в трудностях путешествия: здоровье Красса по-прежнему было прекрасным. Кроме того, он путешествовал в носилках и взял с собой продовольствие, а также всевозможные предметы роскоши и удобства, в том числе палатку – хотя останавливался в своих имениях или имениях друзей и мало пользовался тем, что вез с собой. Но даже очень лестная для Красса форма, которую Цезарь придал своему приглашению, не могла скрыть, что он едет к Цезарю как младший к старшему. Когда-то он был покровителем Цезаря и снабжал его деньгами как полезного политика. Теперь они поменялись местами.

Цезарь принимал его торжественно и пышно, со всем своим обаянием. Наши прихожие были переполнены людьми, и на улицах Равенны толпились важные особы: легаты Цезаря и его заместители, каждый со своей свитой, провинциальные богачи, молодые офицеры штаба, а также сенаторы, проделавшие путь сюда от самого Рима, как и Красс. Сам Цезарь был окружен роскошью. Красс, несомненно, подозревал, что Цезарь хочет показать: благодаря взятой в Галлии добыче ему больше никогда не будет нужно брать деньги взаймы.

– Ты выглядишь старше, – сразу же отметил Красс невеселым тоном.

Цезарь рассмеялся:

– Да, конечно, я и стал старше; но эта жизнь мне нравится. Ты, мой дорогой друг, тоже выглядишь старше, хотя легко несешь груз лет.

Красс недовольно хмыкнул: его волосы теперь были почти совсем седыми, но он не любил, чтобы напоминали об этом. Ему еще не было шестидесяти лет, и он не считал себя стариком. Цезарь со своей обычной тактичностью тут же сменил тему и начал хвалить Публия Красса.

– У твоего Публия гениальный дар руководителя. Тебе бы стоило посмотреть на мою конницу теперь, когда он взял ее в свои руки. И ты уже знаешь, что я, когда сам доводил до конца войну против бельгов, послал Публия принять заявления о сдаче от племен Атлантического побережья. Среди моих заместителей немного таких, кому я решаюсь доверять самостоятельные задания. Например, Гальба, которого я послал с двенадцатым легионом стать на квартиры в землях альпийских племен, попал в беду. Мы сумели дать отпор этим племенам, но, если бы не один из центурионов, я мог бы потерять этот легион. Нелегко найти человека, который имел бы подходящие связи в Риме и при этом понимал, что такое война. Твой Публий далеко пойдет.

Похвалы в адрес Публия всегда встречали у его отца хороший прием, но в манерах Цезаря было столько уверенности в себе, что это явно не нравилось Крассу.

– Все это прекрасно, – проворчал он, – но, как я понимаю, у Публия этой зимой возникли трудности с венетами на побережье Британии? А я думал, что ты завоевал Галлию. Разве по этому поводу не было какого-то праздника в Риме?

Цезарь оглянулся вокруг, посмотрел на нас всех и усмехнулся:

– Ты такой же скептик, как всегда! «Какой-то праздник»! Пятнадцать дней праздника, мой друг; самый долгий праздник, который кто-либо объявлял в свою честь! Более того, я действительно завоевал Галлию. Ее центральная часть в моей власти еще с тех пор, как я прогнал Ариовиста. Бельги, которые живут в северной части Галлии между Сеной и Рейном, позавидовали этому. Они собрали войска и напали на меня прошлым летом. Я покорил их. Эти две основные области вместе и составляют Галлию.

– А венеты?

– Ну да, венетам и этим племенам с Атлантического побережья нужен урок. Они уже один раз покорились Публию, но теперь ведут себя неразумно, когда поднимают мятеж и заключают под стражу наших послов. Торопясь сказать тебе, как высоко ценю твоего сына, я забыл свои обязанности хозяина. Не выпьешь ли ты со мной чашу вина? Я отыскал здесь старое и хорошее.

И Цезарь увел Красса от этой темы, специально разговаривая о ничего не значащих пустяках. Правду говоря, венеты и племена Атлантического побережья были важны для Цезаря по особой причине, которую он держал в тайне. Он хотел дополнить завоевание Галлии завоеванием Британии и тем расширить границы римских владений до края мира.

Это был фантастический замысел: даже торговцы-греки не знали Британию, а если заезжали туда, то разве что случайно. От Галлии до этой страны было ближе, но и галлы не знали ни ее размеров, ни контура ее границ. Если Цезарь исчезнет на непроторенных дорогах Британии, вернется ли он назад? И не восстанет ли Галлия у него за спиной? У Цезаря было два года, два сезона боевых действий, – этот и следующий, – затем заканчивались его полномочия командующего. Но перед тем как переправляться в Британию, он должен был потратить время на покорение венетов.

Никто не знал все это лучше, чем сам Цезарь, и как раз поэтому он настойчиво приглашал к себе Красса, пока не добился согласия. Цезарь хотел получить командование войсками в Галлии еще на пять лет, чтобы завершить порученное ему дело. Он предложил, чтобы Помпей и Красс вместе добивались избрания в консулы на следующий год. Тогда они могли бы заставить законодателей утвердить все, что пожелают, и в том числе – назначение самих себя наместниками провинций на следующий год. Политикам приходилось очень точно взвешивать, что выгоднее – быть наместником со всеми преимуществами этой должности и неизбежным отсутствием в Риме или же оставаться дома и управлять событиями. Цезарь был уверен, что его победы заставят Помпея искать себе должность: если полководец сидит без дела, он очень быстро теряет популярность.

При таких планах на будущее Цезарю и Крассу, давним союзникам, нужно было обсудить многое. Однако Красс, несмотря на щедрое гостеприимство, оставался мрачным. Ему нужен был противовес для Помпея, поэтому не в его интересах было, чтобы Цезарь погубил себя в Галлии или пропал в Британии. Не желал Красс и того, чтобы Цезарь был отозван в Рим и, вероятнее всего, погиб там от рук своих римских врагов. Но слишком большие успехи Цезаря тоже не радовали Красса. Хотя мы все и не знали точно, что происходило, мы не были удивлены, когда оказалось, что соглашение нужно более подробно обсудить и для этого необходимо присутствие Помпея.

Помпея, чтобы не страдало его достоинство, избавили от долгого пути до Равенны. Цезарь и Красс согласились на компромисс – встретиться с ним в Лукке, ближайшем к Риму городе, принадлежащему Цезарю. Лукка был очень маленьким городком – несколько небольших усадеб и много бедных домов, сгрудившихся вокруг крохотной рыночной площади. Он никогда не был предназначен для таких людей, какие теперь должны были пройти по его улицам.

Новость о встрече трех правителей очень быстро обошла весь этот городок, и стало ясно: сейчас здесь создается будущее. Все, кто искал место на службе для себя, для своих сыновей, родственников или только думал, что когда-нибудь ему может понадобиться место, теперь съехались в Лукку. В городе находилось одновременно двести сенаторов, а богатых дельцов было еще больше. Это происходило в апреле, и в сельской местности вокруг Лукки весна уже была в полном разгаре: к счастью, она в том году была ранняя. Приезжие разбили там палатки и шатры. Один или двое устроили себе даже целые усадьбы с внутренними двориками, где были цветы, и даже с террасами, созданными за одну ночь и покрытыми зеленым дерном. Во всех этих временных жилищах давались обеды в узком кругу и приемы для всех желающих. Каждый добивался, чтобы его заметил тот или иной из трех правителей, но сотни менее крупных сделок в коммерции, политике и семейных делах можно было заключить и без них. Политический сезон, который в Риме приближался к концу из-за жары, был продлен в Лукке.

Три правителя, хотя и очень старались не выглядеть слишком высокомерными перед публикой, встречались без посторонних. Теперь настала очередь Помпея выглядеть недовольным. К моему разочарованию, Юлия не смогла сопровождать его. Они еще не были уверены относительно ее положения, но надеялись, что… Его сын и внук Цезаря мог бы стать наследником. Учитывая эту возможность, Цезарь и Помпей были вежливы друг с другом. Однако было заметно, что теперь Цезарь держался так же уверенно, как сам Помпей, и к тому же имел перед ним преимущество – свою природную быстроту движений. У Помпея, чьи собственные дарования тоже были немалыми, такое сравнение не в его пользу явно вызывало возмущение и обиду.

Цезарь хотел править Галлией еще пять лет. Он уже составлял план захвата Британии. Молодой Публий Красс, который зимовал на побережье Атлантики, собирал все возможные сведения о ней от торговцев, а когда погода улучшится, должен был отплыть на юго-запад Британии, где были оловянные рудники. Благодаря торговле оловом правители этого края привыкли к иноземцам и могли рассказать Публию то, что было им известно. Галл по имени Коммий, о котором я гораздо больше скажу далее, был тогда любимцем Цезаря и в награду за верность был сделан королем племени. Он побывал у тех галлов, которые жили какое-то время в Британии и могли много рассказать Цезарю о дальних областях этого острова. Еще один из легатов Цезаря, Децим Брут, получил задание построить флот малых кораблей в устье Луары.

Обо всем этом пошли разговоры в Галлии, особенно среди венетов, племени мореходов, которое вело с Британией торговлю, где основными товарами были олово, кожи и зерно. Узнав, что затевают римляне, венеты боялись, как бы план Цезаря не поставил под угрозу их средства к существованию. Тайно сговорившись с другими племенами Атлантического побережья, они послали людей в Британию за помощью и заключили под стражу римских послов. Восстание против Цезаря разворачивалось все шире. Ни одному галлу нельзя было верить. Раздор и вражда среди их вождей были так сильны, что если те, кто стоял у власти, были готовы покориться Цезарю, то их противники именно по этой причине поднимали восстания. Поэтому венеты, хотя сами по себе были не слишком сильны, создавали такие помехи, которые могли бы заставить Цезаря отложить высадку в Британии.

Именно исходя из создавшегося положения, Цезарь и просил дополнительно пять лет командования в Галлии и право набрать десять легионов. В то время их было восемь, но четыре из них он набрал своей собственной властью после того, как началась Галльская война. Он хотел иметь десять, и чтобы государство пообещало оплатить прослуженное время солдатам уже существующих четырех.

Узнав о высоких запросах Цезаря, два других правителя выдвинули требования, сравнимые с ними. Красс хотел командовать армией. С тех самых пор как Помпей вернулся с Востока, Парфянское царство посылало своих воинов через Евфрат в набеги на соседние с ним области римского мира. Красс хотел получить армию и отправиться на завоевание Парфии.

Это требование изумило обоих его соправителей. Цезарь не понял, что его давний друг и покровитель начал безумно завидовать ему. Красс чувствовал: чтобы сохранить свое место в триумвирате, он должен стать полководцем и иметь армию. Помпей напрямую сказал ему, что он слишком стар. Прошел слух, что Красс возразил, сказав, что, когда он увидел, какие глупые люди могут стать великими полководцами, он полностью убедился, что может научиться этому. Цезарь, более дипломатичный, напомнил Крассу, что ему понадобится сын, молодой Публий. Публий Красс не имел себе равных среди наших молодых людей. По правде говоря, некоторые ехидно удивлялись: как такой сын мог родиться от такого отца? Цезарь говорил о нем с любовью, пообещав отправить к отцу с почетом, достойным короля, и прислать с ним тысячу галльских конников. Говорят, Цезарь с улыбкой сказал: «Я бы сделал его императором Британии».

Помпей не сразу выдвинул свои требования. Ему не хотелось командовать войной против Парфии самому: безводные равнины этой страны – нелегкое место для ведения боев. Помпей приглядывался к ней много лет назад, на волне успеха, но отказался от войны. Кроме того, Парфия была слишком далеко. Здесь, в Лукке, они были во владениях Цезаря и при этом всего в нескольких днях пешего пути от Рима. Какая польза Помпею, что он завоюет Парфию, когда Цезарь сидит в Галлии? К тому же новые успехи на Востоке не могли прибавить очень много славы Помпею: ему достаточно только показаться в Азии, и все сбегутся к нему. Ничто не могло еще более увеличить его славу там. Вернувшись, он мог даже уменьшить ее.

Тогда, если Цезарь брал себе Галлию, а Красс – Парфию, что мог сделать Помпей? Он не мог одним своим желанием создать подходящую войну и не желал уезжать из Рима, когда Цезарь так близко. А если он, один из трех, останется в Риме, его огромное влияние может вырасти еще больше. Есть много чудесных уголков, где не господствуют ни Цезарь, ни Красс. И большинство наместников там – друзья Помпея.

Все эти мысли проносились в голове Помпея, когда он поведал о новом и неслыханном деле. Помпей хотел Испанию, то есть он хотел получить должность ее наместника, полную финансовую поддержку частных лиц и армию. Но он не хотел уезжать в Испанию. В отличие от всех наместников на ее территории до него и после него Помпей хотел управлять ею из Рима. Это было умело и находчиво придумано. Цезарь посчитал решение Помпея очень умным.

Обед, который дал Помпей в честь этого соглашения, стал знаменитым даже среди римлян, которые тратят на обеды целые состояния. Трем правителям вряд ли было удобно открыть перед людьми свои намерения, но они, несомненно, желали показать, как прочен их союз. Всем, кто хотя бы немного претендовал на какое-то влияние, нашлось место за двадцатью столами, которые Помпей расставил в круглой беседке из зелени, устроенной вокруг пруда, а широкая полоса покрытого травой берега между столами и водой стала сценой для акробатов, музыкантов, танцоров и танцовщиц, шуточных боев. Нам были предложены все доступные виды роскоши – замороженное вино, ароматизированная вода для мытья рук, лепестки роз в не подходящее для них время года, редкие деликатесы из чужих стран. Перед гостями были выставлены фантастические кушанья, изображавшие птиц, зверей и даже целые сценки, в которых людей представляли дети; все было поставлено и раскрашено так, что глаз едва отличал неживое от живого. Казалось, Помпей поставил себе целью преподнести своим гостям столько чудес для того, чтобы они не говорили ни о чем другом.

Сделал это Помпей из дипломатических побуждений. Соглашение между тремя правителями не уменьшило ни их зависть друг к другу, ни зависть друг к другу их сторонников. Любоваться и восхищаться было гораздо легче, чем беседовать. Если бы весь вечер удалось заполнить пустыми комплиментами, его можно было бы считать успешным. Но Красс был зол и потому старался уколоть других. Величавые позы Помпея раздражали его. Поэтому в спокойную минуту между двумя представлениями он позвал Цезаря и попросил его рассказать гостям о победе, которую тот одержал над нервиями летом.

Наступила тишина. Помпею, судя по его виду, было неприятно это вмешательство в ход праздника. Его, конечно, не устраивал рассказ Цезаря о своих успехах. Цезарь рассмеялся и сказал:

– Кто, кроме Красса, позвал бы меня для того, чтобы я говорил о своих недостатках перед героем ста сражений? Я признаюсь: моя беспечность в том бою едва не привела к поражению. Может быть, мне будет позволено не говорить больше?

– Как мне рассказывали, ты в тот день не проиграл бой, а спас положение, – возразил Красс. – Тот, кто сообщил мне это, не говорил про ошибки в командовании армией. Но если эта тема неприятна тебе, прошу простить меня за бестактность.

Помпей, как всегда, принял решение не сразу; но то ли долг хозяина, то ли надежда смутить Цезаря в конце концов заставили его продолжить разговор, принявший это направление.

– Мы в Риме слышим столько рассказов, что трудно отличить правду от небылиц, – заявил он. – Что Цезарь одержал победу, и славную победу, – это мы знаем. Но в каких условиях он победил и каковы были результаты победы – это мы вряд ли можем сказать. Возможность услышать полный рассказ обо всех этих событиях – редкая удача. И я не думаю, что у Цезаря есть какая-нибудь причина краснеть из-за своего триумфа.

К досаде друзей Помпея, Цезарь не выглядел смущенным.

– Я знаю, что твое мастерство вынесет мне суровый приговор за ошибку, которую ты никогда бы не совершил, но я не покраснею: я не могу соперничать с Помпеем Великим.

Вы, возможно, знаете, – продолжал он, – что северные племена Галлии, живущие между Сеной и Рейном, считают себя другим народом, отличным от галлов, и называют себя бельгами. По сути дела, это тот же народ, что и галлы: говорят на галльском языке, хотя на других его диалектах, и следуют тем же обычаям. Однако бельги перемешаны с германцами – частично благодаря смешанным бракам и торговле через Рейн, частично оттого, что среди них живут небольшие племена германцев. Заняты бельги главным образом постоянными боями с германцами на границе. Поэтому они более опытные воины, чем галлы, более независимы и более дики. Именно бельгам не нравилось присутствие моей армии на зимних квартирах в Безансоне, а также то, что я созвал Совет Галлии и приобрел авторитет у племенных вождей. Они, кажется, вообще думали, что, изгнав из Галлии двух захватчиков, я должен был уйти после этого в провинцию и, так сказать, закрыть за собой дверь, оставив Галлию следующему грабителю.

Определив свое отношение к происходящему, бельги большую часть зимы объединялись в союз и прошлой весной собрали армию, чтобы прогнать меня назад в провинцию. Как большинство галльских армий, она была огромна. Дым ее лагерных костров покрывал участок длиной самое меньшее в восемь миль. К тому же она была недисциплинированна, рвалась на части под действием зависти бельгов друг к другу, была слишком велика, чтобы жить за счет окружающей местности, и готова в испуге разбежаться при первом же слабом отпоре. После коротких и легких боевых действий я разбил ее и, продолжая наступление, повел войска навстречу бельгским племенам – одному за другим. Племена охотно сдались; некоторые сопротивлялись, но лишь для вида, остальные хотели только одного – как можно быстрее договориться. Вы должны помнить, что это была моя первая и единственная война против галлов, и их воинская слава начинала казаться мне преувеличенной. Они в одиночку не могли противостоять ни гельветам, ни германцам и теперь, бросив вызов нашим силам, тоже не смогли устоять против них. Неудивительно, что наша армия стала презирать их.

– Но ведь у тебя была галльская конница, и, я полагаю, она сражалась хорошо, – заметил Красс.

– Это благодаря Публию, – улыбнулся ему Цезарь. – Посмотрел бы ты, как плохо она действовала под началом своих собственных вождей! Что галл может сражаться, если его приучить к дисциплине, – это правда, но о галлах в их первозданном диком состоянии мы были невысокого мнения. В таком самоуверенном настроении мы приблизились к землям, где живут нервии – одно из самых примитивных и воинственных племен Галлии. Они запретили ввоз к ним вина и всех предметов роскоши и презирали бельгов, считая, что те выродились и изнежились. Нервии отправили своих женщин и стариков для безопасности в недоступные болота, а их воины дали клятву, что никогда не покорятся нам. Галлы часто дают клятвы и часто их нарушают, потому что это увлекающийся народ. Мы ожидали, что в очередной раз легко победим и их.

В таком расположении духа мы подходили к реке Самбре. Мы шли самым тесным строем, какой только был возможен, но очень большим препятствием для нас были живые изгороди – обычный в землях нервиев способ защищаться от налетов конницы соседних племен. Эти изгороди сами по себе плотные, но часто еще обрезаны и переплетены по горизонтали молодыми деревцами или ветками, которые не срезаны и растут из земли. Часто изгороди укреплены низким кустарником или побегами ежевики. В таком виде они становятся грозным препятствием, которое трудно преодолеть и через которое трудно что-либо увидеть. Мы прорубали себе путь, но тратили на это лишнее время, и наш обоз, находившийся под охраной моих новых и самых неопытных легионов, которые шли последними, немного отстал.

Все это, хотя и было утомительно, нас мало беспокоило. Мы все же пришли на то место, которое наши мастера земляных работ выбрали для лагеря, – на склоне холма, который опускался до самой Самбры. От его подножия поднимались вверх живые изгороди, но я мог хорошо видеть реку и противоположный берег – гору, почти такую же крутую, как наш холм. Тот берег был чуть ли не весь покрыт густым лесом, кроме примерно семидесяти ярдов у подножия горы. В этом лесу, несомненно, и скрывались войска противника: мы видели их передовые конные дозоры на открытом участке над берегом.

В течение всей войны против бельгов энергичное наступление стало моим правилом. В конечном счете это сберегало жизни. Поэтому, как только наша конница прибыла на место, я приказал ей атаковать противника, переправившись через Самбру, глубина которой в этом месте была примерно три фута. Я считал, как и оказалось на самом деле, что наша высокая дисциплина более чем уравновесит неудобства, создаваемые характером местности. Я даже надеялся, что поражение конницы заставит противника полностью потерять мужество: такое бывало раньше.

Моя конница построилась и пошла в атаку. Конечно, нельзя было и думать о том, чтобы атаковать этот лес пехотой, пока конница не прощупает позиции и не возьмет пленных, которые могли бы рассказать нам о намерениях противника. На тот день нашей задачей стало установление своего лагеря. Поэтому я отправил легионы окапываться, как обычно.

– Оставив, разумеется, один легион для охраны, – сказал Помпей.

– Ты сразу нащупываешь мои слабые места, – улыбнулся Цезарь. – Но я не стану краснеть. Нет, не оставил. Я был слишком беспечен по причинам, которые уже назвал в общих чертах. Я думал, что у нервиев не будет большого желания сражаться. Я даже не знал, все ли их войска уже пришли к месту сбора: мы сами прибыли позже намеченного срока. И кроме того, я полагал, что обоз и те легионы, которые охраняют его, подойдут с минуты на минуту. Так что мои солдаты разбились на рабочие команды и стали копать рвы, рубить все деревья, какие могли найти, обтесывать колья для ограды. На той стороне конница продвигалась так, как я ожидал. Наши воины взобрались на берег и оттеснили противника до самой границы леса, но из осторожности не пошли дальше. Вскоре нервии, перестроившиеся в лесу, предприняли очередную атаку, встретили энергичный отпор и снова отступили.

Внезапно из леса появились в огромном количестве пешие воины нервиев. Они всей своей массой атаковали нашу конницу, мгновенно обратили ее в бегство и сразу по открытому участку подбежали к реке, явно собираясь переправиться через Самбру и ударить по моим легионам раньше, чем те успеют стать в боевой порядок. Я увидел, что происходило, почти сразу, то есть как только смог поверить своим глазам. Река была широкой и достаточно глубокой. Берег на нашей стороне был крутым. Нервиям, как я уже говорил, пришлось атаковать нашу конницу и пересечь открытое пространство на своем берегу. Выдержать такой бег с препятствиями в полном вооружении и быть в силах сражаться, добежав до финиша, – настоящий подвиг.

Думаю, у меня было меньше десяти минут на то, чтобы построить своих людей. Тогда этот отрезок времени показался мне короче, но позже я пришел к выводу, что он был именно таким. Я послал кого-то бегом поднять красный флаг – знак, что идет бой, – над моей палаткой, место для которой было размечено, но которая еще не была поставлена. Потом приказал трубачам играть тревогу и, не дожидаясь ни своего коня, ни шлема или щита, со всех ног поспешил на левый фланг, где строился десятый легион, пробежал мимо его рядов, давая самые важные указания, крикнул солдатам, чтобы они сохраняли спокойствие, и поспешил к девятому.

Там бой уже начался. Часть солдат еще подбегали оттуда, где было сложено их оружие, скидывали чехлы со щитов, надевали на головы шлемы и пристраивались к ближайшему подразделению, которое могли найти. Говоря правду, исход этого боя решили месяцы тяжелых тренировок, которые проводил Лабиен в то время, когда я вернулся сюда, в Ближнюю Галлию, и занимался судебными делами. Я сделал что мог, но настоящая заслуга принадлежит Лабиену, центурионам и самим солдатам, а не мне.

Слева боеспособные части девятого и десятого легионов находились недалеко от места сражения. Поэтому они смогли построиться как надо и метнуть дротики. Получив это небольшое преимущество, солдаты перешли в наступление на те силы противника, которые сражались напротив них, продолжали преследовать нервиев на другом берегу реки и гнали до самого их лагеря на дальнем берегу. Соседям этих частей, одиннадцатому и восьмому легионам, пришлось труднее, но они тоже отбросили противника назад и с боем оттеснили его к воде.

Двенадцатый и седьмой легионы, занимавшие правый фланг, остались одни. Кроме того, они оказались совершенно не защищены с фланга; войска противника поднялись вверх и обошли эти легионы, хлынув в щель, возникшую в рядах, когда наш центр выдвинулся вперед. Крупные силы нервиев, направленные их главным военачальником, который сумел быстро использовать удачный случай, окружили эти легионы. Еще больше нервиев начали подниматься выше, к нашему недостроенному лагерю. Наверху они столкнулись с нашей конницей, которую сами же вытеснили с противоположного берега реки. Конники отступали вверх по холму дальше слева, обходя по краю поле боя, чтобы добраться до безопасного места. Как только их стало видно из лагеря, нервии ударили по ним оттуда и быстро согнали вниз как их, так и толпу спутников армии, которые имели неосторожность слишком рано помчаться, рискуя собой, за победоносными девятым и десятым легионами в поисках добычи.

К тому времени хаос стал ужасным. Люди из обоза, который к этому времени добрался до нас, разбегались во все стороны. В этот момент появился конный отряд, присланный нам на помощь племенем, которое называется треверы. Подъехав к лагерю и увидев такую сумятицу, эти треверы повернули назад, возвратились домой и сообщили своему народу, что римляне полностью разгромлены.

В это время я бежал к двенадцатому легиону. Я нашел его в очень тяжелом положении. Этот легион не смог развернуться в боевой порядок, поэтому его штандарты сгрудились в одном месте, и солдаты, пытаясь собраться вокруг них, сбились в кучу из-за нехватки места. В четвертой когорте все шесть центурионов были уже убиты. Знаменосец легиона был зарублен насмерть, орел потерян. Первый центурион Секстий Бакул, который сражался геройски, лежал, опираясь о скалу, обливаясь кровью, из-за многочисленных ран, но продолжал кричать своим боевым товарищам, чтобы они шли вперед. Некоторые, однако, пробирались назад и убегали из строя.

Нельзя было терять ни минуты. У меня не было резервов. Я выхватил щит у ближайшего солдата и бросился в передние ряды, окликая центурионов по имени и указывая знаменосцам когорт, как им разойтись в стороны. Я не мог уделить никакого внимания противнику, так что, полагаю, верность лучших людей двенадцатого легиона спасла мне жизнь. Как бы то ни было, мой приход перетянул чашу весов на нашу сторону. Двенадцатый легион собрался и начал разворачиваться в боевой порядок. Теперь я смог уделить немного внимания седьмому, который находился в похожем положении. Я постепенно придвинул эти легионы вплотную один к другому и поставил их спина к спине. После этого бой стал выглядеть более равным.

К этому времени мои новые легионы, которые шли за обозом, поднялись на вершину холма. Более того, Лабиен, который с девятым и десятым легионами захватил лагерь противника на другом берегу, наконец увидел оттуда, что происходит. Не теряя ни минуты, он отправил десятый легион назад – окружить противника сзади.

И вот все снова изменилось. Нервии, расколотые на части, оказались зажаты между свежими легионами сверху – седьмым и двенадцатым на поле и десятым сзади них. Конники тоже справились со своим страхом и бросились смывать с себя позор своего бегства. Даже спутники армии раздобыли себе где-то оружие и пошли в атаку.

Нервии поняли, что мы сильнее, но даже не подумали бежать. Обычно, когда вожди и лучшие воины побеждены, оставшаяся часть галльской армии превращается в никчемный сброд. На этот раз было не так. Воины нервиев вскакивали на тела своих убитых сородичей, чтобы продолжить бой. Когда они тоже падали, те, кто был сзади, пользовались кучей трупов как прикрытием. Когда у нервиев не хватало боеприпасов, они ловили в воздухе наши дротики и пытались использовать их против нас. Они заслужили наше восхищение, но погибли там, где стояли.

Это сражение было таким кровавым, что, когда женщины, дети и старики нервиев встретили своих выживших мужчин, они стали умолять о мире. По их словам, в совете знати из шестисот человек осталось три, а из шестидесяти тысяч воинов едва ли уцелело пятьсот. Они преувеличивали, как делают все галлы, но действительно этот народ лишился всей своей силы. Я позаботился, чтобы соседние племена ничем не вредили им: нервии это заслужили.

– Значит, ты усмирил эти племена? – спросил Красс.

Цезарь кивнул и сказал:

– Почти без труда. Один город сдался, а потом попытался устроить предательское нападение. Я продал этих людей в рабство. Их было примерно пятьдесят три тысячи.

Все немного помолчали.

– Хорошая прибыль для тебя! – зло отметил Красс.

Цезарь пожал плечами: ни один настоящий римлянин не бывает мягкосердечным в делах войны.

– Прибыль, которую по справедливости заслужили скорее твои легионы! – бросился в словесную схватку возмущенный Помпей: он заметил, что, принижая собственные энергию и мужество и признавая свою ошибку, Цезарь покорил своих слушателей. Его выводило из себя, что кто-то может фактически хвастаться своим неумением командовать войсками. – Ясно, что обязанность военачальника заботиться о своих войсках, – продолжил он. – Но в этом случае, похоже, армия заботилась о тебе.

– По-моему, главная обязанность военачальника – обучить свои легионы так, чтобы они были непобедимы. И я осмеливаюсь сказать, что я сделал это, – вежливо возразил Цезарь.

– Надо мне будет попросить тебя, чтобы ты научил меня своим методам! – проворчал в досаде Помпей. На минуту он почти забыл, как трудно переспорить Цезаря и как сильно он его не любит.

Первая высадка в Британии. 55 год до н. э.

Могущество Цезаря, как вода Тибра во время паводка, увеличивалось и распространялось все шире. Теперь он и его армия знали друг друга и считали, что для них нет невозможного. Чтобы покорить венетов, потребовалось целое лето тяжелого и неблагодарного труда. Этот приморский народ возвел свои укрепления на скалистых мысах, которые выдавались далеко в море и при высоком приливе оказывались почти полностью отрезанными от берега. Когда римляне с большим трудом возводили плотины, чтобы отгородиться от океана, и доводили свои осадные постройки до высоты стен, жители крепости просто уплывали на лодках в другое место. Они оставляли нам голый, поросший травой холм: каменные хижины и круглую стену, которую мы спокойно могли рушить, если хотели: венеты со своими детьми, своими козами и даже чайками, которые питались их мусором, уже снова расселялись по домам в нескольких милях от этого места. Поскольку венеты жили за счет рыбной ловли и торговли, они не боялись умереть от голода.

Венетов можно было завоевать только с моря. Цезарь собрал в устье Луары кораблестроителей со всей провинции. Когда корабли были готовы, он посадил на них своих воинов. Легионеры натирали мозоли на своих огрубевших руках, учась грести. Центурионы заучивали новые команды. Военные трибуны изучали трудности плавания по известной своими штормами Атлантике. Кораблестроители Цезаря знали только Средиземное море, где воды спокойные и почти нет приливной волны. Для условий Атлантики подобная конструкция кораблей и строительные материалы не подходили.

Армия преодолела все эти трудности и стала настолько сильна, что один ее отряд с Публием Крассом во главе был послан на юг для покорения племен, живущих на границе с Испанией, а Сабин прошел на север и захватил полуостров Котентин. Армия была опьянена победой и своей мощью, мечтала совершать чудеса, чтобы прославиться, жаждала добычи и прежде всего была молода: блеск ее успеха притягивал из Италии честолюбивых молодых людей самого разного происхождения – всех, кто хотел подняться в обществе, добыть себе богатство и поймать славу в морях крови.

Одним из них был Гай Волусен, который поступил на службу к Цезарю в звании военного трибуна – не совсем удачное начало. Эти младшие офицеры, как правило, были непрофессионалами. Политические сторонники Цезаря, которым он давал высшие командные должности, имели хоть какой-то опыт, служивший оправданием для их честолюбивых надежд на военную службу. Военные трибуны не имели подобного опыта и чаще всего не интересовались продвижением по службе: их будущее было связано с политической жизнью Рима. Лишь немногие среди них, те, кому понравилась солдатская жизнь, могли рассчитывать в будущем на должность командира легиона в армии какого-нибудь другого полководца. Большинство военных трибунов были богаты и недисциплинированны.

Утомительные обязанности на зимних квартирах были для них тяжелым испытанием, и военные трибуны менялись быстро. Цезарь использовал их, чтобы передавать приказы, командовать небольшими отрядами, решать мелкие второстепенные задачи. Но он доверял им лишь в тех редких случаях, когда человек проявлял себя очень хорошо.

Гай Волусен был одним из таких редких случаев. Прежде всего, он не был знатным по рождению. Его будущее зависело от его собственных усилий, а не от связей. Он действительно собирался подняться в обществе с помощью военной службы, как это сделал Марий, который был дядей самого Цезаря и создателем новой римской армии. Высокий, смуглый, высокомерно державшийся Волусен скорее вынуждал других считаться с собой, чем был популярен, и все же добился зависти своих коллег тем, что никогда не терялся и добивался результатов.

Волусен приехал, чтобы участвовать в боях на море, но вскоре разочаровался в происходящем. Он быстро обнаружил, что на наши неуклюжие корабли нельзя положиться. Тем не менее он выполнял свои обязанности умело и деятельно участвовал в морском бою, который положил конец силе венетов. Это сражение произошло во время мертвого штиля, и римляне выиграли его потому, что их корабли, имея весла, могли маневрировать. Бой был тяжелый, но принес мало славы, и Волусен оказался на зимних квартирах, где невозможно было выполнить то, чего он так упорно добивался, – привлечь к себе внимание Цезаря.