Помоги проекту - поделись книгой:
Заплатил Ицхак все свои долги и стал сам себе хозяином, может купить все необходимое в том магазине, где захочет, и пообедать в том месте, где пожелает. И нечего говорить, что он снял себе комнату, ведь с того времени, как пришел в Яффу, ночевал он в прихожей дома врача, уехавшего за границу на лечение и оставившего сторожа в доме, который позволил Ицхаку ночевать с ним вместе.
Но врач умер, и продали все его имущество, а дом сдали; выгнали сторожа, и остался Ицхак без своего угла. Ходил Ицхак от товарища к товарищу и из квартиры в квартиру до того самого дня, пока не снял себе лично комнату. Купил он себе также легкую одежду, и легкую панаму, и легкие башмаки, в которых можно ходить по песку и не вязнуть в нем. Больше не беспокоит он солнце своими тяжелыми одеждами и не принуждает его греть сильнее. Эрец Исраэль дарит новую душу своему народу, но одежду для тела должен каждый сам приспособить для себя. Благодаря этой новой одежде забылось имя «новенький», прилипшее к нему с первого дня в стране, имя, сопровождающее неудачника. Да и сам город раскрылся для него, ведь раньше от стыда за свои долги перед торговцами обходил он их магазины стороной. Теперь, когда он не должен никому ни копейки, вся страна открыта перед ним.
Что еще сделал Ицхак? Купил себе спиртовку, и чайник, и стаканы, и кувшины, и тарелки, и ложки, и хлеб, и чай, и маслины. Готовит сам себе еду и не тратит время в столовых, удовольствия от которых мало, а расходов — много. Днем работает он у чужих, а вечером возвращается в свою комнату, и зажигает лампу, и приносит воду из колодца, и наливает ее в чайник, и пьет чай, и ест все, что душа пожелает: хлеб, и помидоры, и маслины. Уже узнал Ицхак особые свойства маслин, услаждающих душу и спасающих от лихорадки. Бывает, что приходят к нему гости из города или из поселений, и вот они угощаются все вместе, и пьют чай, и балуют себя рюмкой вина. Что вы думаете, благословение на вино создано только для богатых? И простому рабочему тоже может достаться поцелуй вина. Когда все поедят и попьют, стелит Ицхак постель гостю. Довольно с человека того, что есть у него крыша над головой и каменный пол под ногами. И если кладет он свою одежду под голову и если найдется, чем ему укрыться, он засыпает крепким сном.
Часть пятая
ИЦХАК — МАСТЕР СВОЕГО ДЕЛА
И все еще Ицхак новичок в ремесле — кисть руководит им, а не он руководит кистью. Окунает он кисть в ведро и наносит краску на вещь, не видя заранее мысленным взором то, что он хочет получить. Прибавляет — там, где надо нанести немного краски, и убавляет — там, где надо прибавить. И если выходит из его рук хорошо сделанная вещь, так это дело случая. Не уроним мы достоинства Ицхака, если причислим его к малярам, носящих имя пачкунов, которые протягивают руки к краскам и при этом надеются, что кисть сделает все за них, а им — лишь бы им плату получить. Спустя некоторое время научился он кое-чему на опыте. Наука эта… Не бывают розы без шипов. Привыкаешь к работе, но и к ошибкам привыкаешь тоже. Но если и замечал он, что сделал что-то нехорошо, не знал, как это исправить, потому что не учился этому ремеслу и не совершенствовался в нем.
Чтобы как следует овладеть ремеслом во всей его глубине, он должен был пойти учеником к мастеру на год или два. Станет сам мастером — должен будет работать у него за два бишлика в день. Но ведь два бишлика в день недостаточны Ицхаку для пропитания, не говоря уже о тех двух годах, когда ученики вовсе ничего не получают. Кроме того, он не может найти того, кто бы мог научить его. Маляры, жившие в Яффе, не нанимали помощников не потому, что боялись в будущем соперников, а просто потому, что не нуждались в них. Есть маляры в Яффе, которым не хватает заказов в городе, и они обходят поселения; а есть такие, что соглашаются на первую попавшуюся работу. В летние дни они штукатурят и белят квартиры, а в зимнее время изготавливают ящики для апельсинов, которые отправляют за границу, ведь ремесло маляра не обеспечивает заработок в любое время года и не может прокормить мастера. Ицхак как неженатый человек мог прокормиться этим ремеслом; глава семьи, обремененный кучей детей, не был в состоянии прокормить семью только ремеслом маляра.
Занимался Ицхак своим ремеслом и зарабатывал — иногда поменьше, иногда побольше. В конце концов, стало тошно ему от этого дела; ведь любое ремесло, если ты им не владеешь в совершенстве, надоедает тебе. Во все эти дни не нашлось даже часа, принесшего ему удовлетворение. В течение дня он машинально водил кистью, а ночью видел перед собой своих коллег, пожимающих плечами и говорящих: «Маляр ты?! Не маляр ты, а пачкун!» И снилось ему, что он подглядывает из ящика или из шкафа, как работает мастер. Что же делает мастер? Окунает кисть глубоко в краску, выплескивает ему в глаза и ослепляет его. Карабкается Ицхак на конек крыши, чтобы подглядывать оттуда. Выдергивает мастер лестницу из-под него, и он летит в котел с красками. И уже отчаялся Ицхак, махнул на все рукой и нес свое бремя с камнем на сердце, подобно тем, что учились своему ремеслу от случая к случаю и теперь тянут лямку, словно осел на мельнице, который крутит жернова с завязанными глазами, пока не испустит дух.
Как-то раз пошел Ицхак на церемонию открытия синагоги объединения ремесленников в Яффе. Когда он пришел туда, большинство присутствующих было уже навеселе. Шенкин, закончивший свое приветствие, сидит во главе стола и напевает без слов хасидскую мелодию, и синагогальное начальство вторит за ним следом: бам, бам, бам… и они раскачиваются и барабанят по столу пальцами. А весь остальной народ? У каждого в руке стакан, один — пьет, другой — в рот своему соседу льет, а тот — пляшет перед бочкой с вином, которая быстро опустошается. Ицхак — не член объединения, но в час веселья не разбирают, кто есть кто. Поднесли ему стакан. Заметил он, что один человек лежит в луже вина и люди измываются над ним. Спросил Ицхак у рядом стоящих: «Что это?» Засмеялись они и сказали: «Пьяный он, как Лот!» Пожалел его Ицхак, отставил стакан и подошел к нему. Поднял его на ноги, и подпер его, и потащил за собой, и привел в свою комнату, и уложил на свою кровать, и ухаживал за ним, пока тот не очнулся и не протрезвел.
Человек этот — звали его Йонатан Ляйхтпус — владел многими ремеслами. И хотя обычно мы не очень-то доверяем «мастеру на все руки», к этому мастеру мы отнесемся иначе, ведь Создатель благословил его золотыми руками — что бы он ни делал, он делает прекрасно, будь то из железа, из дерева, из камня. Он был высокого роста, худой, и лицо его было полно морщин. И когда он говорил, все его морщины смеялись, и из его маленьких глаз сыпались искры смеха и презрения. Называли его Сладкая Нога. Почему? Однажды ночевал он в винограднике в долине Шароны, и приползла змея, и ужалила его в ногу. Пошел он к врачу. Сказал ему врач: «Нужно ампутировать ногу, иначе яд разойдется по всему телу и ты умрешь». Пошел он в синагогу помолиться о себе. На обратном пути бросился на землю, раскинув руки и ноги, и зарыдал навзрыд. Проходил мимо старый араб и спросил его: «О чем ты так плачешь?» Сказал он ему. Осмотрел араб его ногу и сказал: «Подожди, пока я вернусь». Пошел и привел с собой осла, груженного халвой. Обложил ему вздувшуюся ногу халвой. Высосала халва яд, и он вылечился. Стали называть его — Сладкая Нога, пока не забылось его имя.
Он жил в песках у моря, далеко от людей, в бараке, выстроенном им для себя; и там он насыпал себе хорошей земли и посадил немного зелени и немного цветов, и не шел на работу, пока не кончались у него запасы еды. И любую работу — для себя ли, для других — делал он с удовольствием. Но иногда он оставлял работу незаконченной, и все уговоры заказчика не приводили ни к чему. И хотя вся Яффа знала его характер, он пользовался большим спросом, клиенты вставали к нему в очередь, потому что он был большой мастер и любое изделие его рук было совершенно. Он жил один, без жены, но, бывает, приходит к нему женщина и сидит с ним, пока он не говорит ей: «Довольно, сестра моя! Отныне и впредь желает человек этот чесать свою ногу». Среди тех женщин, что обычно навещали его, была дама, вдова американского раввина, которая вышла за него, за Сладкую Ногу, замуж, но через семь дней они разошлись. Иногда приходит она к нему, чтобы посоветоваться с ним, за кого ей выйти замуж, и заодно убедиться, жив ли он — ведь он не питается, как все остальные люди, а довольствуется свежей зеленью со своего огорода или окунает свою питу в отвар инжира, и тем довольствуется. И когда она приходит, то приносит с собой две корзины, одну с едой и одну с питьем, и сидит у него, пока он не говорит ей: «Довольно, сестра моя! Отныне и впредь желает человек этот чесать свою ногу». И остается он один, и сидит перед своим бараком, и раскладывает по местам остатки продуктов или обучает свою собаку всяким хитрым прыжкам.
Не прошло много времени, как оказался Ицхак в краях Сладкой Ноги. Увидел его Сладкая Нога и пригласил к себе. Сидят они, и он рассказывает ему немного о себе. Отец его, уроженец Кишинева, был иконописцем. Оставил он свой город и свои иконы и отправился в Одессу — писать там декорации для театров. Но через некоторое время вернулся в Кишинев и открыл свою иконописную мастерскую, где работали у него пятеро помощников. Был у него, у отца его, приятель, уехавший в Иерусалим после кишиневского погрома. Написал он отцу: «Приезжай в Иерусалим, и я обещаю тебе заработки в изобилии». Отец, глубоко религиозный, который не выпьет капли воды без благословения до и после, как только услышал, что можно жить в Иерусалиме, Святом городе, взял жену и детей и уехал. В Иерусалиме он получил массу заказов. Русские покупали его иконы и щедро платили за них, и остальные христиане, старосты иерусалимских церквей, ссорились из-за него, один просил отреставрировать его иконы, другой — отреставрировать его иконы. И нашелся там один армянин, который был посредником между ними, потому что отец не знал всех языков Иерусалима. Нет в Иерусалиме церкви, которая не пользовалась бы его услугами, и все были довольны им, его мастерством, его неподкупностью. Увидели это молодые греки и стали завидовать ему. Пришли к нему учиться и были уверены, что, когда они выучатся мастерству, уже не нужен будет здесь еврей. А отец, будучи добрым человеком, согласился и обучил их. И не боялся, что они станут соперничать с ним, более того — смеялся над конкурентами, ведь очень часто это ему шло на пользу, так как заказчики обращались к нему с просьбами поправить то, что те испортили, как это было в их храме на улице Виа Долороза, и в храме в Бейт-Лехеме, и в монастыре Св. Онуфрия. Сейчас отец его не работает, а только сидит и читает псалмы. А прежде чем оставить свое ремесло, он расписал синагогу рабби Иегуды ха-Хасида[14], и сделал это так хорошо, как не делал ни для одного христианина. И не просил платы, потому что все сделал ради Всевышнего.
Вначале хотел отец, чтобы и сын его стал иконописцем, но сын не захотел, он с раннего детства тянулся к ремеслам, связанным с повседневностью, и когда слышал удары молота, то, еще будучи трехлетним ребенком, бросал еду и бежал к кузнецу. Сейчас, в настоящий момент, привлекли внимание Сладкой Ноги примусы, шум которых невозможно вынести, но дрова и уголь подорожали, и все стали пользоваться примусами. И вот делает он что-то вроде венчика или ободка вокруг головки примуса, чтобы уменьшить шум. Также делает он некое подобие короны для свечи, чтобы оградить ее от ветра, ведь в летние ночи в открытые окна задувает ветер и гасит свечу, а если это — субботняя ночь, то беда двойная. Еще много вещей начал он делать, только не знает, что сделает в первую очередь, так как, только он приступает к одной вещи, как тут же являются другие, и начинают щекотать ему пальцы, и просят, чтобы он занялся ими.
Сидел Ицхак со Сладкой Ногой, впитывал каждое его слово и боялся только одного: чтобы не прервал он свой рассказ. Сладкая Нога не останавливался — наоборот, все говорил и говорил, так как уже несколько дней не забредал к нему ни единый человек, кроме бывшей жены, запутавшей его вариантами своего сватовства. И когда распрощался он с нею и появилась у него возможность поговорить с человеком, раскрылся его рот, как бьющий ключом родник. Эта беседа была для Ицхака почти откровением, он понял из нее то, в чем прежде было ему трудно разобраться, и познакомился с подходом к проблемам, о которых не имел понятия. И когда Ицхак попрощался с ним, то решил обязательно зайти к нему, если окажется в этих местах.
Через два дня завернул Ицхак сюда. В это время кормил Сладкая Нога свою собаку и не взглянул на гостя. Почувствовал Ицхак себя лишним и решил уйти. Сказал ему Сладкая Нога: «Завтра я работаю в одном месте (и объяснил, где именно). Если ты хочешь, приходи и поработай со мной, но я не ручаюсь тебе, что ты найдешь меня». Взял он собаку и поднял ее высоко к лицу, посмотрел ей в глаза и спросил: «Наелась?» Потом повернулся к Ицхаку и сказал: «Если найдешь меня — найдешь, а если не найдешь меня — не найдешь».
Назавтра пришел Ицхак и увидел его за работой. Сощурил тот свои маленькие глазки и засмеялся. Положил кисть и сказал: «Знал я, что ты придешь, и ты пришел, и даже кисти и краски ты принес с собой. Молодец, вижу я, что разбираешься ты в людях. Теперь возьми кисть и обмакни ее, и будем учиться друг у друга, что надо делать и чего не надо делать. Вообще-то я все люблю делать не так, как делают другие. Однако тебе я советую работать так, как работают все мастера».
Взял Ицхак кисть и начал работать с ним. Иногда забирал тот кисть из рук Ицхака и поправлял, иногда смеялся и говорил: «Ты как будто учился у всех маляров на свете. Обещаю тебе, что ты будешь таким же пачкуном, как и они».
Вечером привел он его в свой барак и поделился с ним своей едой. Сидят они при свете погнутой лампы без стекла (раз стекло вечно разбивается, он отказывается от стекла заранее). Сидят они, и рассказывает Сладкая Нога о разных ремеслах, и о разных людях, и о кое-каких женщинах, убежденных, что не может человек существовать без них. А человек должен отдаляться от них. И если он не отдаляется от них, то это признак, что сам он похож на женщину. А если он как женщина, понятно, что тогда в нем нет нужды. В мире достаточно существ женского пола.
Было уже далеко за полночь, а Сладкая Нога все сидел и говорил. Море возвысило свой голос, и волны с силой бились о песок, как будто стучались в запертые двери, и подул прохладный и влажный ветер. Сверкнул синеватый с оттенком серы свет, и казалось, что и море и сушу объял ужас. Собака залаяла во сне, заскребла когтями и испуганно сжалась. И снова сверкнуло грозное сияние от края и до края небес, и море взревело могучим рыком. Ицхак почувствовал, как тело его разомлело в подступающей дремоте, но сердце — бодрствовало. Внезапно погасла лампа, Сладкая Нога замолк и заметил: «Завтра не выйдем на работу». Встал и приготовил себе постель. Пошел Ицхак к себе домой. Крикнул ему вслед Сладкая Нога: «Но через пару дней на славу поработаем!»
Прошло два дня. Встал Ицхак рано утром и пришел к нему. Увидел, что тот стоит и подогревает себе фруктовый отвар. Заметил Сладкая Нога Ицхака и сказал ему: «Раз уж ты пришел — садись, а раз уж ты сидишь — пей!» Напомнил ему Ицхак то, что тот сказал ему два дня назад. Рассмеялся Сладкая Нога и сказал: «Хорошая у тебя память, прямо как календарь». Притянул к себе за уши собаку и спросил ее: «Что ты думаешь, Цуцик, об этом господине?» Потом поднял несколько предметов из хлама на полу и о каждой вещи стал рассказывать всякие истории. Когда уже Ицхак решил про себя, что день пропал зря, позвал его Сладкая Нога и сказал: «Пошли!»
Запер Сладкая Нога дверь, и положил ключ перед собакой, и сказал: «Беги! Положи его на место». Взял пес ключ в зубы и убежал в известное им двоим место, потом вернулся и потерся головой о его башмаки. Погладил Сладкая Нога его по голове, почесал ему шею, поднял высоко на уровень глаз, открыл ему пасть и заглянул в зубы, вернул на землю и сказал: «Теперь беги и не слишком шали». Посмотрел ласково ему вслед и сказал Ицхаку: «Пошли!»
Пошли они и прибыли в большой дом, похожий на дворец. Хозяин дома стоял на пороге, и казалось, что он тотчас выплеснет весь свой гнев на опоздавшего мастера. Сладкая Нога потер свой нос, как человек, пришедший осмотреть свои владения и увидевший там человека, которого не звал. Пригнул хозяин дома голову и принялся лебезить перед мастером. Не обращая на него внимания, Сладкая Нога сказал Ицхаку: «Если ты хочешь начать, начнем!»
Работали они там два дня, потом надоело Сладкой Ноге, прервал он работу и сказал Ицхаку: «Крась ты, а я потом приду и закончу все». Когда он вернулся, спросил его Ицхак: «Хорошо я сделал?» Взглянул на него Сладкая Нога и сказал: «Это должен человек сам знать». Увидел он, что Ицхак расстроился. Взял кисть и стал водить ею туда и сюда, пока не осталось ни единого места, покрашенного Ицхаком, которое бы он не исправил, и так стоял он до полуночи и красил все заново. Когда пригласил он его на следующий день, спросил его Ицхак шепотом: «Что должен сделать человек, чтобы ты был доволен?» Рассмеялся Сладкая Нога добродушно и сказал: «Не все ли тебе равно? Так или иначе — не буду я доволен твоей работой».
Ицхак понимал, что он все еще далек от совершенства. Но, несмотря на это, на душе его стало легче, и рука его стала легкой. Ремесло это, бывшее для него за семью печатями, стало раскрывать ему свои секреты, которые даже Сладкая Нога не открыл ему. Перестал он спрашивать, хорошо ли он сделал, и Сладкая Нога тоже не говорил ему ничего. То ли потому, что разочаровался в нем, то ли видел в нем такого же ремесленника, как и все остальные его собратья в Яффе. Так или иначе, вздохнул Ицхак с облегчением, и рука его стала легкой, как у мастера, знающего свое дело.
Больше не видел он себя во сне карабкающимся на конек крыши, чтобы подсматривать оттуда, как работает мастер. И маляры тоже не брызгали на него краской и не слепили ему глаза. И Сладкая Нога, тот самый, что днем насмехался над ним и называл его кисть треснувшей, был приветлив с ним во сне. Вытягивался Ицхак на своей кровати после трудового дня, засыпал и вбирал в себя силы и жизнь.
В те времена Ицхак радовался каждому новому дню и каждой новой работе. И не только из-за денег, а потому что он полюбил свое ремесло и кисть его теперь была послушна его мысли. Был он сыт и здоров, жизнь его вошла в колею. Были у него заказы — работал, не было работы — сидел у себя в комнате и читал книги или писал письма отцу, братьям и сестрам, а вечерами гулял по берегу моря, заходил к Сладкой Ноге или к кому-нибудь другому. И когда Ицхак надевал приличную одежду, он выглядел как все остальные молодые люди из хороших семей, которые оставили отцовский дом и ищут свое место здесь, в Эрец.
Часть шестая
ХОРОШИЕ ВРЕМЕНА
Жизнь его шла своим чередом, тихо и спокойно. Заработок был ему обеспечен, и не должен он был беспокоиться о завтрашнем дне. И уже привык он к климату Яффы. Солнце не дробило ему мозги днем, а ночная влажность не изнуряла его кости ночью. Не боялся он ни ветров и ни зноя. И если люди жаловались на хамсины[15], высасывающие влагу и высушивающие кожу, говорил он им: «А я, наоборот, люблю хамсины, я погружаюсь в них, как в солнечный бассейн». И даже если он малость преувеличивал, так ведь это было от его любви к Эрец.
Особенно любил он море. То самое море, к которому он вначале боялся подойти близко: вдруг оно поднимется и смоет его. Теперь он входит в него и не боится. И летом после работы, и нечего говорить, в канун субботы, окунается он в море. Но нечто от того восхищения, охватившего его, когда открылось ему море впервые по дороге к Триесту, все еще заставляет биться его сердце. И как дивится он на море, так дивится он сам на себя, купающегося в море, и на детей, играющих в море. Воды эти, способные покрыть всю землю… Маленькие дети играют с ними и не боятся. И это ничто по сравнению с гимназистами, которые устраивают в море пирамиды из своих тел, и как только пирамида поднимается высоко вверх, прыгают все разом в глубину. А потом один из них становится кораблем, и его товарищи плывут на нем. А иногда исчезает кто-то из компании и появляется вновь далеко от берега на судне, стоящем в море.
В дни, когда море бурное и купаться в нем нельзя, гуляет Ицхак по берегу. Ужасные валы поднимаются из моря, и накрывают друг друга, и накатываются на сушу, и зарываются в песок, и песок шипит и исчезает, и буря кипятит пучину, и страшный шум поднимается из глубин моря, и все пространство вокруг дрожит и трепещет, а ты гуляешь и не боишься.
Подумай-ка, маленькая речка есть в нашем городе, похожая на каплю по сравнению с морем, и не проходит года, чтобы она не смывала скот, утварь и даже дома; а море это не переходит границ, установленных для него Господом, Благословен Он, в момент, творения. А назавтра, приходит человек и видит, что море успокоилось и волны его улыбаются друг другу, одни зеленоватыми глазами, другие синеватыми глазами, а песок сияет перед ними как сверкающее зеркало, в которое глядятся, красуясь, щеголи.
Теперь обратимся к тому, что является основой существования человека, и поговорим немного о кушаньях, которыми отличается Эрец Исраэль. И действительно: даже те кушанья, что были поначалу чужды ему, Ицхаку, теперь нравятся ему. Баклажаны, поджаренные в растительном масле с томатным соусом, а также многие другие блюда, принятые в Эрец, теперь — это его ежедневная пища, не говоря уж о маслинах и помидорах.
Немыслимое наслаждение доставляли Ицхаку абрикосы. Не учили мы о них в Пятикнижии, и не слышали мы о них, пока не попали в Эрец Исраэль; внезапно открылись они нам, и до чего же они хороши, до чего прекрасны! Господь, Благословен Он, любит Эрец Исраэль и дает ей больше обещанного. Обещал Он нам страну пшеницы и ячменя, а дает нам и другие прекрасные плоды. И когда Он дает? Между Песахом и Суккотом, в то время, когда апельсины исчезают с рынка. Одной рукой — берет, другой рукой — дает.
Еще не насытился ты абрикосами, а уже весь рынок кишит виноградом. Винограда такого не ел ты в своем городе. Покупал обычно отец ко второму дню Нового года кисть винограда, чтобы прочесть над ним благословение «что дожили мы до этого времени…», и если бы не назывались эти плоды виноградом, можно было бы подумать, что это смородина, ведь отец — человек бедный и выбирает из отбросов. А здесь покупаешь ты за грош унцию… и две унции… сладкого и спелого винограда. А сколько сортов есть тут! И вкус одного не похож на вкус другого. Знал Ицхак, как и другие наши товарищи, прибывшие из северных стран, что есть виноград белый и черный, но что и тот и другой подразделяются на несколько сортов, и у каждого сорта — свое название, было ему неведомо. А теперь, когда он это знает, выбирает себе самый лучший сорт. Хотя нужно заметить, что и средние сорта достойны похвал.
Еще полон рынок виноградом, а уже другой плод поглядывает на тебя. Это — сабра[16], из побегов которого делают живую ограду вокруг садов; если человек наступит на него, он прокалывает ему подошву его ботинок. Это тоже благословенный плод, услада для души. Глаза Всевышнего прикованы ко всей Эрец, и если Он захочет, то придаст чудесный вкус даже колючкам забора. Сидят арабы на обочинах улиц и чистят тебе за грош столько сабр, сколько в тебя влезет. Пока ты сидишь и лакомишься саброй, проходит перед тобой другой араб, а на голове его — корзина полная клубники из Дамаска.
Проходит время, и заполняется рынок грудами огромных арбузов, каждый величиной с голову человека и крупнее. Кожура их зеленая, и белые пятнышки мерцают на кожуре, а внутренность их красная и сочная, и черные зернышки глядят из нее, а ты ешь нутро, и выплевываешь зернышки, и выбрасываешь кожуру. Вспоминаются осенние вечера в твоем городе, как ты смотришь на рыночных торговцев, сидящих при свете маленьких фонарей, — и половинки арбузов лежат перед ними, и ты так хочешь попробовать эти сладкие плоды, но карман твой пуст, и ты не можешь купить себе даже маленький кусочек. Здесь же берешь ты целый арбуз и ешь его день… и два дня…
Еще не кончились арбузы, а уже наполнился весь рынок инжиром. Инжир этот, у которого нет ни кожуры снаружи и ни косточки внутри, съедается целиком, и ты кладешь его в рот безо всяких проблем — как плод, очищенный от всех отходов и пригодный в пищу. Не кончился еще инжир, а уже заполнился весь рынок финиками, сладкими как мед. Фрукты эти, которые мы ели за пределами Эрец Исраэль раз в году, на Новый год Деревьев, один плод инжира и один финик, чтобы прочесть благословение над ними и побудить нашими благословениями силы высших сфер пролить в изобилии святость на плоды Эрец Исраэль, — покупаем мы здесь за один грош унцию и две унции инжира и фиников. Вне Эрец Исраэль инжир и финики слаще всех остальных фруктов в мире, а в Эрец Исраэль они слаще во сто крат, ведь не похож вкус плодов в изгнании на вкус плодов в месте их произрастания. Одновременно с инжиром и финиками появляются гранаты. До того как прибыли мы в Эрец Исраэль, гранат служил в наших устах лишь притчей, вроде внутренность его — ешь, а оболочку — брось; когда же мы прибыли в Эрец Исраэль, превратилась притча в реальность.
От фруктов, которыми славится Эрец Исраэль, перейдем мы к другим фруктам, растущим в Эрец для ее жителей. Апельсины, крупные и спелые, наполняют Эрец, и аромат их, как аромат мира иного, и золотой свет исходит от них, и их чудесный вкус — во рту. Все то время, что жил ты за границей, вряд ли мог ты купить себе целый апельсин, а если и покупал — один, и уж два — точно не покупал; а здесь протягивают тебе три и четыре — за матлик. Особое свойство есть у Яффы — город этот благословен чудесными плодами и предлагает их тебе со всей щедростью в изобилии. Вместе с апельсинами появляются мандарины. Мандарин — поздний ребенок в семье плодовых деревьев Эрец Исраэль, младшая сестра апельсина, которая ловит тебя в сети своей красоты, и аромата, и вкуса. И закутана она в легкое покрывало, так что очистить ее кожуру не представляет труда.
А теперь, братья наши, измученные хамсинами, и жарой, и всяческими другими напастями в Эрец, изнуряющими человека! Вам ведь известно, что с наступлением сезона апельсинов слабеет сила солнца и надвигается желанная прохлада, и ласковые облака парят в небесах, и солнце смотрит сквозь них с грустной любовью, и кажется нам, что и вправду — мы в Земле Обетованной, в особенности здесь, в Яффе, где нет снегов и холодов, но есть тут желанные ветры и ласковое солнце. Здесь не должен человек бояться, что застынет кровь в его жилах от пронизывающего холода, да тут и вовсе не страшен холод, ведь даже в зимние дни поднимается солнце в небе и греет нас к всеобщему удовольствию. Знает Господь, Благословен Он, что мы бедны и не можем купить себе теплую одежду и достать себе печку, поэтому дал он нам удобный климат, чтобы смогли мы выстоять. И когда вспоминает Ицхак отцовский дом, где зимой под кроватью нарастает лед и иней и все болеют от стужи, он не знает, вздыхать о них или радоваться, что он — здесь.
Полегоньку-потихоньку перестал Ицхак вспоминать свой город и начал привыкать к обычаям в Эрец. Черешня, смородина, земляника и другие ягоды и фрукты, как мелкие, так и крупные, стали забываться. О кушаньях и напитках, к которым привык он у себя в городе, Ицхак тоже перестал думать. И как привык он к климату страны, так привык к ее языку и вплетал в разговор арабские и русские слова, не важно, говорил ли он на идише, говорил ли на иврите, подобно другим всем нашим друзьям в Эрец.
Да и во всем остальном он вел себя, как большинство наших товарищей. Не ходил в синагогу, и не накладывал тфилин, и не соблюдал субботу, и не чтил праздников. Вначале он делал различие между заповедями повелевающими и заповедями запрещающими. Остерегался нарушить запрещающую заповедь и ленился исполнить повелевающую заповедь, в конце концов, перестал делать различие между ними. И если приходилось ему нарушить одну из запрещающих заповедей, не боялся. Так поступал он не в результате особых размышлений о вере и о религии, а оттого, что жил среди людей, пришедших к выводу, что религия не важна, а так как не видели они необходимости в религии, не видели необходимости в соблюдении ее заповедей. Напротив, они, будучи честными людьми, считали бы себя двуличными, если бы исполняли заповеди религии, тогда как сердце их далеко от нее.
Смутная мысль владела Ицхаком независимо от него, смутная, неясная идея, которая направляла его действия. Ведь Эрец Исраэль делится на Старый ишув и на Новый ишув, эти ведут себя так, а те — иначе. И если он отождествляет себя с Новым ишувом, зачем ему вести себя, как жители Старого ишува? И хотя некоторые его взгляды изменились, в этом он был тверд. Но при всем том он тосковал о прежних днях, об отцовском доме, о субботе и праздниках, однако не шел в синагогу, а сидел дома, не двигаясь, или же напевал знакомую хасидскую мелодию, пока не забывал хмурую действительность с ее горестями.
В этом отношении не был Ицхак исключением. В те времена Яффа была полна молодыми людьми, отошедшими от Торы, но, когда они собирались все вместе, чтобы провести время и на душе у них было тоскливо, они услаждали свои души хасидскими историями, и хасидскими напевами, и толкованиями текстов из Торы. Предыдущее поколение пело песни Сиона; это поколение — другое, потускнели для них эти песни, но, если тоскующая душа томится, она просит то, что потеряла. Каждый, умеющий петь, поет нигуны[17], привезенные из родных мест, и каждый, умеющий рассказывать, сидит и рассказывает; а митнагеды[18], незнакомые с хасидизмом, превращаются в проповедников и произносят драши[19]. И тут случалось то, чего не бывало у их отцов; сыновья митнагедов наслаждались хасидскими историями, а сыновья хасидов с удовольствием слушали ученые комментарии, и не отличали они подделку от оригинала, лишь бы воспрянуть душой. От любви ко всем этим вещам, соль которых чаще всего могла быть передана только на идише, они иногда оставляли иврит (лишь бы не в присутствии большого скопления народа) и на маленьких товарищеских вечеринках не слишком обращали внимание на язык. Чем отличался Ицхак от большинства наших товарищей? Тем, что не состоял ни в одной из партий и не ухаживал за девушками. Не состоял ни в одной из партий, потому что принимал сионизм во всей его полноте, а не ухаживал за девушками, потому что — не ухаживал. Если бы хотел, нашел бы себе девушку. Этим отличался Ицхак от своих товарищей. Пожалуй, было еще нечто, что отличало его от них: иногда он чувствовал в своем сердце проблеск раскаяния, желания вернуться к Торе, но оттого, что уже отвык соблюдать заповеди, он умиротворял свое доброе начало исполнением какой-либо легкой заповеди, не требующей больших усилий. Вроде того что читал «Шма»[20] перед сном. И делал это не столько для того, чтобы исполнить заповедь, а потому, что это помогало ему заснуть.
Это были лучшие дни Ицхака. На хлеб ему хватало, пусть и не на хлеб с маслом, но он не голодал. И жил он один в комнате, не как большинство его друзей, деливших комнату на троих-четверых. Ицхак был верен обычаю своих отцов, бедняков из хороших семей, скрывать свою нищету и «не выносить сор из избы», лишь бы не видели их нужду. Поэтому снял он комнату для себя одного и тратил на жизнь столько, сколько тратил, главное — чтобы не видели его бедность.
Чем еще хороша отдельная комната? В свободное от работы время человек может сидеть и читать книги. И надо сказать, что Ицхак не пренебрегал этой возможностью и много читал. Расширял область своих прежних познаний и изучал вещи, о которых не слышал раньше. Кроме книг, которые он читал в своей комнате, он читал книги в библиотеке «Врата Сиона». И Азер[21] был добр с ним и давал ему все, что тот ни попросит, кроме книг, в которых находил элементы неверия. Он видел, что многие напасти, падающие на головы молодых евреев, происходят от понятий, приобретенных из антирелигиозных книг, поэтому он прятал от них любую книгу, которая могла бы принести им вред. Кроме того, Ицхак читал газеты и журналы на иврите и на идише. Иногда — для удовольствия, а иногда — для самообразования. Что-то он понимал, а чего-то не понимал: не хватало ему основ знаний. Однако в любом случае чтение это приносило пользу: когда он слышал, как его товарищи говорят о чем-то, то не стоял, как истукан.
Еще одно преимущество есть у отдельной комнаты — в ней хорошо мечтать. Ицхак, такой фантазер, со дня своей алии в Эрец Исраэль не мог предаваться грезам; зато теперь, бывало, сидит он у себя в комнате и видит чудный сон наяву, вроде того, как брат его Юделе приезжает к нему, и он приводит его к себе в комнату. Боже Всемогущий! Ицхак, у которого в отцовском доме не было даже кровати, распоряжается комнатой, как хозяин. Ведь только ради этого, дорогие друзья, стоит заплатить за целую комнату. И если с Божьей помощью будут у него лишних два-три франка, то купит он себе стул. В данный момент нет у него ни одного стула, кроме того, на котором сидит, но уже подумывает он купить себе второй стул. На самом деле Ицхак, товарищ наш, не желает слишком уж многого, но тем не менее не мешает человеку завершить меблировку своего дома и добавить себе еще стул. Ведь есть у него комната, и друзья приходят к нему, не помешает, если будет у него к его услугам стул, дабы предложить его гостю. Как мы уже сказали, не желал Ицхак, товарищ наш, слишком многого. Того, что он зарабатывал, хватало ему на его нужды. Ицхак не привык к лакомствам и не жаждал деликатесных блюд. Но зато покупал себе каждый день стакан молока, а иногда даже яйцо и, нечего говорить, хлеб, и овощи, и фрукты, а иногда шел в столовую и ел горячее блюдо с маленьким кусочком мяса: надо прислушиваться к мнению людей, считающих, что без мяса человек слабеет.
И еще вот что сделал Ицхак. Купил себе ткань и отдал сшить шесть новых рубашек, ведь те, что привез из дома, порвались; не потому порвались, что были ветхими, а потому, что он работал в них. И он должен быть благодарен прозелитке, стирающей его белье. Это она намекнула ему, что пришло время приобрести новые рубашки, и он послушался ее; но не последовал, ее совету, когда она попросила его принести в стирку также талит, ведь по своей наивности она даже не могла предположить, что есть евреи, не соблюдающие заповедь носить талит.
Все было в порядке у Ицхака, и дома и вне дома. Что нужно еврею? «Хлеб, чтобы есть, и одежда, чтобы одеться»[22], и дом, чтобы жить в нем, и вот ведь все эти три вещи были в его руках. И он уже начал откладывать копейку к копейке, чтобы купить себе зимнюю одежду. И уже тешил себя надеждами и думал: куплю я себе зимнюю одежду и буду снова откладывать копейку к копейке, накоплю десять-пятнадцать франков — и пошлю их отцу, чтобы помочь ему погасить часть долга, сделанного, чтобы добыть деньги мне на дорогу. Если бы не отдал Ицхак повару на корабле кожаный жилет, он не нуждался бы в другой одежде на зиму и отложил бы эти деньги для отца. Но то, что сделано, — сделано, да и нужно было это сделать, ведь повар кормил его в море. Тем не менее не выходил у него из головы этот жилет, спасавший отца от стужи. Ведь отец не подумал о себе и отдал его ему. Теперь, когда пришла зима и царит там жуткий холод, — что будет делать отец без этого жилета?
Ицхак много думал о своем отце. Теперь, когда он был далек от своего города и от дома и затихли все его споры с отцом, понимал Ицхак своего отца, видел, как велико его милосердие к своим сыновьям и дочерям, как тяжко он трудится для них. То, что Ицхак считал раньше само собой разумеющимся, стало подниматься в его глазах. На самом деле ничем не отличался отец Ицхака от остальных простых людей из народа, но даже в самом простом еврее, если захотим, можно увидеть величие и исключительность.
Итак, жил себе Ицхак со спокойной душой. Ничто не нарушало хода его жизни. Новый стул он еще не купил себе и не приобрел одежду на зиму, но приобрел себе новых друзей и не потерял старых.
И Рабинович, наш товарищ, тоже обосновался в городе. В Яффе был магазин готового платья, хозяева которого состарились, и было им трудно управляться с клиентами. Как-то раз одному из знакомых Рабиновича нужно было выехать за границу, и пошел с ним Рабинович, чтобы помочь подобрать для него одежду, ведь наш приятель Рабинович отлично разбирался в одежде — до своей алии он много лет служил в магазине готового платья у своего отца. Поняли хозяева магазина, что этот босяк — специалист. Заговорили с ним и спросили, не хочет ли он поработать у них в магазине. Подумал тот и принял предложение.
Два года прожил Рабинович в Эрец. Не было деревни, где бы он ни побывал. Находил работу — ел в этот день. Не находил работу — голодал. Устал он от превратностей судьбы и пошел служить в магазин. Два года прожил Рабинович в Эрец и, говорят, побывал даже в Галилее. Отвернулась от него Эрец и была с ним жестока. Мотыга его покрылась ржавчиной, и зубы его потемнели от голода. Как только подвернулась ему возможность заработать в другом месте, отдал он мотыгу своим товарищам и остался в городе. Когда покидал Рабинович, товарищ наш, магазин своего отца, не приходило ему в голову, что он вернется в торговлю, все его мысли были о деревне, а в результате оставил он деревню и ушел в город.
Служил Рабинович в магазине и зарабатывал больше, чем тратил. Ел и пил как человек, и жил в доме как человек, и был одет в приличную одежду и обут в лаковые туфли. О туфлях этих говорил Ицхак Рабиновичу: «Нравишься ты сам себе в этих лаковых туфлях, а я люблю тебя в твоих стоптанных сандалиях». На самом деле Ицхак любил Рабиновича всегда, но приятно ему было напомнить Рабиновичу тот день, когда увидел он его в стоптанных сандалиях.
Хотя оставил Рабинович свою мотыгу, идею завоевания труда не оставил. Он по-прежнему член «Хапоэль Хацаир», и подписан на газету «Хапоэль Хацаир», и следит за своими взносами строже, чем в бытность свою рабочим, и бережно хранит каждый номер газеты. Когда он был рабочим, служил ему «Хапоэль Хацаир» скатертью для стола, на который он ставил хлеб и маслины, а теперь лежат номера газеты — и нет на них ни пятнышка. Да только тогда не было ни одной статьи, не прочитанной им, а сейчас откладывает он газету в сторону, не заглядывая в нее, пока хозяйка дома или одна из ее дочерей не убирают ее в шкаф.
Хозяйка дома, где живет Рабинович, убирает ему комнату, и готовит обед, и стелит постель, и чинит его белье и носки. И относится к нему с любовью, как к родному, хотя он — еврей, а она — христианка. И дочери ее любят его, потому что есть им теперь с кем поговорить. До того как поселился у них Рабинович, они были близки к тому, чтобы позабыть человеческий язык, ведь христиане считают их еврейками, а выкресты делают вид, что не знакомы с ними, дабы не сказали про них, что «свояк свояка видит издалека». Предки их были евреями и баловали бы их, но они… родились христианками, и ни одна душа не желает приблизить их к себе. Уже прошли старые времена, когда их деды и прадеды служили в церкви певчими, казначеями, священниками. И даже поднимались до сана епископов. И дамы, и господа, и консулы со своими женами приходили послушать их проповеди. А сейчас стоят эти девушки в церкви, загнанные в дальний угол, и все сторонятся их. Как поступают христиане, так поступают и евреи. Только христиане отдаляются от них, потому что их предки были евреями, а евреи отдаляются от них, потому что их предки крестились. В прежние времена новым христианам достаточно было общества друг друга, так как с каждым годом присоединялись к ним все новые христиане. С тех пор как стали прибывать сюда сионисты, перестали евреи креститься, и вот — они погибают тут от одиночества.
А отчего их предки переменили свою веру? Когда бежали они из своих краев от ярости притеснителей в Эрец Исраэль, то попали в пустынную разрушенную страну и не находили никаких средств к существованию. Скитались они по помойкам без куска хлеба и без угла, пока не заболели от голода и страданий. Прицепились к ним миссионеры и стали лечить их от болезней и от истощения. Не успели они встать на ноги, как окунулись в воды крещения. Думали: что станется с нами, если прольют на нас немного воды? Но воды, в которые погрузилось тело, дошли до души. Пробили они брешь в народе Израилевом и вышли из еврейства. Их примеру последовали другие. И казалось, что придет конец ненавистникам евреев, ибо исчезнут евреи. Вдруг произошло нечто, и изменилось лицо Эрец Исраэль. Из России, и из Румынии, и из других стран прибыли молодые евреи, и не как их отцы — умирать в Эрец, а пахать и боронить ее землю. Глядели на них люди и поражались — не в силах Эрец прокормить человека, и не в силах еврея обрабатывать ее землю, ветер посеют и пожнут бурю. Но хотя не имели они никакой поддержки, пошли и купили себе землю, и основали поселения. Вспахали свои земли, и засеяли поля, и насадили виноградники, и вырыли колодцы, и построили себе дома. На полях созрел урожай, и в виноградниках поспели гроздья винограда. Жили они в мире и выращивали свой хлеб. А на евреев, покинувших свой народ, пало проклятие, и сгинули они. А те, что остались из них, доживали свой век в одиночестве.
Бродят эта женщина и ее дочери по своему деревянному дому, полученному в наследство от родителей в Немецкой слободе. Порой они поражаются, глядя на него, на жильца этого, еврея, который ведет себя так, будто бы вся страна ему принадлежит. И возносят хвалу и благодарность Творцу за то, что послал Он человека, вернувшего им уважение к самим себе. Порой одна из девушек поднимает глаза на Рабиновича и вновь отводит их, но Рабинович — в руках другой. Порой одна из девушек поднимает глаза на Ицхака и вновь отводит их, но Ицхак — скромен и не смотрит на женщин.
Часть седьмая
ИЦХАК ПРОЩАЕТСЯ СО СВОИМ ДРУГОМ И НАХОДИТ СЕБЕ ПОДРУГУ
Как большинство молодых людей из Галиции в том поколении, Ицхак отличался поразительной скромностью. Друзья — были у Ицхака, а вот подруг — не было. Все то время, что жил Ицхак в своем городе, он не говорил ни с одной женщиной, кроме матери и сестер, как это принято в хороших семьях, где не знакомятся с девушками до обручения. Исключением были гимназисты и студенты, которые нарушали неписаный закон и ухаживали за девушками. И находились девушки, отвечающие им взаимностью и гуляющие с ними в открытую.
Как вел себя Ицхак в своем городе, так он вел себя в Эрец Исраэль: не интересовался женщинами и не искал их дружбы. И возможно, ему даже не приходило в голову, что молодой человек, вроде него, может подойти к девушке, хотя и видел он, что некоторые из его друзей так поступают. Воспитание, полученное Ицхаком с детства, давало себя знать в юности. А раз он так привык, то привык. И это была заслуга его матери, что он относился серьезно к вещам, к которым другие относились легкомысленно. И если вставал перед ним образ матери, она не выглядела увядшей, какой была перед кончиной, он видел маму своего детства, когда казалось ему, что во всем мире нет мамы, прекраснее ее. То она представала перед ним одетая во все белое, как в Судный день, и голос ее был полон милосердия. То он видел ее, как в давние времена, в голубой ротонде, которую привез ей отец с ярмарки. То он видел только ее белую руку, протянутую ему, когда подвели его поздравить маму с рождением сестренки. А иногда соединялись все эти картины в единый образ, и было ясно ему, что нет в мире такой женщины, как его мама. И раз уж мама его умерла, женщина, которая придет на ее место, должна быть такой же скромной и милой, как мама. Безобразные страдания не замутили его душу, человеческие пороки не коснулись его сердца благодаря матери его, которая была совершенна. И даже когда ослабла его вера, скромность его не поколебалась.
Вышло так, что Рабинович уехал из Эрец Исраэль. Когда он приступил к работе в магазине, то сделал это только для того, чтобы спастись от голодной смерти. Со временем позабыл он причину и снова стал торговцем — тем, кем он был в своем городе. Только все те годы, что он жил в своем городе, магазин был для него второстепенным делом, а Эрец Исраэль — главным в жизни; с тех пор как начал служить в магазине в Эрец Исраэль, магазин стал главным делом в его жизни. И опыт, приобретенный им в отцовском магазине, и страх перед угрозой голода, пережитый им, способствовали тому, что он приобрел славу отличного работника и все вокруг были довольны им. Покупатели — потому что они получали желаемое; хозяева магазина — за то, что он умел привлечь покупателей. Администратор и бизнесмен, лавочник и чиновник стали постоянными клиентами магазина, ведь с того дня, как там появился Рабинович, они могут найти здесь подобающее себе платье. И даже тот, у кого сутулая спина или слишком выдается живот, — находят для него решение проблемы, вроде металлического стержня, поддерживающего воротник пиджака, и он получает одежду, подходящую к его фигуре. И уже после того, как расплатился покупатель, подает Рабинович клиенту пиджак, и разглаживает его на нем рукой, и подводит его к зеркалу и показывает ему, что товар этот стоил того, чтобы его приобрести. Покупатель в магазинах Эрец Исраэль не привык, чтобы с ним много возились, тем более когда уже уплачено, потому что большинство лавочников Эрец Исраэль считают, что покупатели созданы только лишь для их обогащения, а потому видит клиент внимание к себе, приветливость Рабиновича, и приходит к нему в магазин.
Заметил Рабинович, что имеются в Эрец Исраэль педанты, которые всегда стараются в одежде следовать моде и, выезжая за границу, покупают себе там одежду, так как торговцы платьем в Эрец Исраэль привозят товар из Вены уже вышедший из моды и купленный там по дешевке, и не каждому подходит этот товар по размеру. Принялся он уговаривать своих хозяев привозить качественный товар и нанять опытных портных, чтобы обслуживать людей со вкусом, но хозяева не слушали его и не желали изменить своим привычкам: тратить мало, а получать много. Короче, они не хотели менять свои привычки, а Рабинович не хотел поступиться своим мнением. Начал он искать работу в других магазинах и нашел хороший магазин, чьи хозяева держали постоянных портных, шивших одежду для богатых христиан и турецких офицеров, однако владелец магазина брал к себе на службу только своих родственников. Начал Рабинович подумывать о Бейруте и Египте. Как только стал думать о загранице, решил, что лучше отправиться в Европу и научиться там тому, чему не научишься в левантийских странах. А что касается «завоевания труда», так ведь и эту профессию надо «завоевать». Несмотря на то что торговля готовым платьем уже в руках евреев, не все евреи, особенно те, что любят хорошо одеться, покупают одежду в Эрец Исраэль, не находят они здесь для себя то, что им нужно. Яркони — из богатой семьи и отец посылает ему деньги, поэтому он уехал изучать агрономию; я, у которого нет богатого отца и нет денег, поеду учиться торговать: как сельское хозяйство, так и торговля помогут Эрец стать на ноги. Итак, оставил Рабинович, товарищ наш, Эрец Исраэль, как многие после него и как многие до него. Приезжают идеалистами, а уезжают реалистами.
Поднялся Рабинович на корабль вместе с другими пассажирами, покидающими Эрец Исраэль. Неласково приняла их страна, оставляют они Эрец Исраэль и возвращаются в галут. Часть из них радуется, что избавляется от мучений в Эрец, часть — печалится, ведь неизвестно, что ожидает их там. Когда совершали они алию в Эрец, знали, зачем приехали, когда уезжают из Эрец, не понимают, ради чего они это делают. Пожалуй, единственный тут из них, Рабинович, товарищ наш, знает, ради чего он уезжает: чтобы потом возвратиться и открыть здесь магазин готового платья, где каждый найдет себе подходящую одежду. Три года потерял Рабинович в Эрец Исраэль, пока наконец понял, что ему надо. И как только понял, принял решение и расстается с Эрец Исраэль ради Эрец Исраэль. Он надеется, что в будущем все те, кто сейчас осуждают его, скажут в день его возвращения: «Правильно сделал, что уехал, ведь ради благополучия Эрец ты уехал: Эрец нуждается в земледельцах, но точно так же она нуждается в грамотных торговцах».
Это был субботний день, день, когда каждый еврей, даже не соблюдающий субботу, не работает, поэтому проводить своих друзей пришло много народу. Одни плачут и жалеют своих друзей, вынужденных покинуть Эрец Исраэль, а другие завидуют, что те едут в Европу, точно так же, как плакали или завидовали их друзья, когда они сами отправлялись из своего города в Эрец Исраэль.
И Ицхак тоже пришел проводить своего друга, отправляющегося в плавание. Со дня прибытия в Эрец Исраэль и по сей день не был Ицхак на корабле, теперь, когда его друг уезжает за границу, поднялся Ицхак на корабль, чтобы побыть с ним до отплытия корабля.
Стоит огромный корабль в водах Яффы, а мы позабыли уже, как приплыли мы на нем в Эрец Исраэль и представить себе тогда не могли, что настанет день и мы отправимся на нем в галут. Запахи гари и моря сменяют друг друга. То — пахнет гарью, то — пахнет морем. И еще один запах, вкусный аромат готовящихся блюд и выпечки, исходит от судна как аромат того мира, где сидят и едят, и пьют в покое и безмятежности хорошо одетые люди, похожие на этих господ и дам, стоящих на корабле и глядящих в море.
Рабинович занят своим багажом и всякими другими проблемами отъезжающих, а Ицхак стоит неподалеку от него, чтобы не мешать ему в том, в чем не в состоянии помочь, ведь Рабинович — человек расторопный и любит все делать сам. Стоит Ицхак и смотрит на друга, который что-то завязывает и развязывает, завязывает и развязывает, и думает: вот уже друг покинул его. И он жалеет его: ведь придется тому скитаться в далеких краях, и одновременно завидует ему: ведь все эти далекие края стали дороги его сердцу. Вспомнил Ицхак все города, и деревни, и горы, и реки на пути в Эрец Исраэль. И все города, и деревни, и горы, и реки эти — те самые, что он видел в пути и не обращал на них внимания, ведь глаза его и сердце были в Эрец Исраэль — все они встают перед его взором, одно прекраснее другого. Возносятся вверх огромные здания, и раскинулись великолепные сады и парки, и забавные скульптуры изрыгают фонтаны воды, и хорошо одетые люди сидят в кафе, и разносится аромат толстых сигар вместе с ароматом кофе и пирожных. Проносятся мимо холмы и горы, и с гор доносится запах снега, и вечнозеленые леса машут своими ветвями, и ручьи играют в долинах, и площади городов заполнены народом, и проносятся роскошные кареты, и господа, мужчины и женщины, сидят в них, развалившись на подушках из красного бархата и шелка. И вдруг исчезли все эти чудные видения, и вновь Ицхак видит себя на том месте, где он стоит, в той самой Яффе, которую его друг покидает. Пока что он и его друг стоят на корабле, но еще немного, и поплывет один за пределы Эрец, а другой вернется в Яффу. И снова потекут дни без перемен.
День проходит за днем и неделя за неделей, и раз в неделю или в две недели приходит письмо от отца, и раз в неделю или в две недели пишет отцу он. Письма, что он пишет отцу, и письма, что отец пишет ему, похожи друг на друга, как близнецы, и нет в них ничего, кроме вздохов. Огляделся Ицхак вокруг и увидел людей, готовых пересечь море. Подумал про себя: не сойду я с корабля, пока не приплывет он в Европу и я не попаду в те края, где люди пребывают в покое, наслаждаясь миром. А что касается расходов на дорогу, наймусь прислуживать на судне, как поступали некоторые из наших товарищей, отправляясь в путь без гроша в кармане. О чем мне жалеть? Может, о мебели в моем доме надо мне жалеть или о ведре с краской и о кисти стоит мне жалеть? В эти мгновения настолько легко было ему, Ицхаку, уехать из Эрец Исраэль, насколько тяжело ему было несколькими годами раньше приехать в Эрец Исраэль. И он не спрашивал себя, что он будет делать в Европе, чем он будет зарабатывать себе на хлеб. Ведь нет в его руках ничего, кроме этого ремесла, в котором он не самый большой специалист. Стоит он на корабле и видит себя в Европе разбогатевшим. Вот он заезжает в свой город, погашает все долги отца и еще дает отцу денег на жизнь и на приданое сестрам, а братьев забирает с собой и делает их богачами. Как завидуют ему горожане! Одни завидуют, что он был в Эрец Исраэль, другие завидуют, что он жил в столицах, и те и другие завидуют, что он разбогател.
Пока он видит себя в мечтах в Европе, раздается гудок корабля, готового к отплытию. Схватил Рабинович Ицхака и поцеловал его прощальным поцелуем. Когда прощался Ицхак с отцом, и с братьями, и с сестрами, целовали они его и плакали у него на шее, но не знал Ицхак тогда вкуса поцелуя друга. Взглянул он на лаковые туфли своего товарища, сверкающие в этот день сильнее обычного, и отвернулся, чтобы подавить слезы. Нежная голубизна разливается в небе, и резкая синева надвигается с моря, и все пространство белое и свежее, как цветок миндаля, и что-то такое трепещет в воздухе, чего страстно желает душа человека.
Пока стоит так Ицхак, видит он Соню Цвайринг, девушку Рабиновича, в его объятиях, и две ее руки обвивают его шею, а шляпка сползла ей на ухо. Лицо ее болезненно и бледно. Похожа Соня в эти минуты на больного юношу.
Снова раздался корабельный гудок. Бегут матросы, торопятся и спешат. Одни готовят судно к отплытию, другие торопят провожающих сойти с корабля. Выпрямилась Соня, встала на туфли Рабиновича и поцеловала его на прощание. Повернулся Рабинович к Ицхаку и сказал ему: «Прощай!» Вытащил платок из кармана и вытер свои туфли. Спустились Соня и Ицхак по лесенке с большого корабля в маленькую шлюпку. Сдвинулся с места корабль со страшным грохотом и поплыл в открытое море, а маленькая шлюпка заюлила в водах бухты.
Молча сидели они рядом. Матросы гребли и вели лодку между валами и скалами, поднимая фонтаны соленой воды. Вода была холодной, а холод — соленым. Соня посмотрела назад. Большой корабль удаляется, а Яффа приближается. Не ждет ее приятный сюрприз. Вспомнила Соня троих или четверых молодых людей, с которыми встречалась в Эрец, а также одного русского журналиста, приятеля отца, учившего ее ивриту. Вспомнила, как он снимал кольца со своих пальцев перед тем, как обнять ее. Меж ними вклинился Гриша, раздражительность которого невозможно вынести. Даже обнимая ее, он смотрел на нее сердитыми глазами. Если бы не Рабинович, она была бы до сих пор в его власти. Пока она вся в этих мыслях, подошла лодка к причалу.
Прыгнула Соня и поднялась на сушу с ловкостью юноши. Посмотрели на нее матросы и одобрительно засмеялись. Следом за ней выбрался Ицхак с помощью двух матросов. Отряхнула Соня платье и разгладила его складки. Появились еще мужчины и женщины. Они тоже провожали своих знакомых, которые отправились за границу. Соня остановилась и сказала: «Эти уезжают, а другие не приезжают, и Эрец пустеет».
Портовая улица многолюдна и шумна. Грузчики и моряки торопятся и бегут. Грузчики — по домам, а моряки — в увеселительные заведения. Чиновники выходят из здания таможни, клерки из торговых домов и магазинов выходят им навстречу приветствовать их. Спешат почтальоны из шести почтовых отделений, опускают сюда — письма и газеты, туда — газеты и письма, почту, прибывшую на кораблях из-за границы. Человек пять евреев в субботнем платье смотрят на набитые почтой сумки почтальонов и спрашивают робко: «Есть для меня что-нибудь?» Если почтальон расположен к ним, подает им. Не расположен — желает им доброй субботы и отворачивается от них. И они отступают назад, оглядываясь по сторонам, не видел ли их кто. Соня подняла глаза на Ицхака и сказала: «В следующую субботу мы получим письмо от Рабиновича».
Осенняя тишина, закутанная в прохладу, объяла все вокруг. Пространство как бы сжалось, и запахло морем и гнилыми апельсинами. Ицхак и Соня шли и молчали, пока не вышли из песков порта и не вступили на городскую улицу. Остановилась Соня и купила себе букет жасмина, понюхала, заложила его за спину и сказала: «Почищу-ка я себе ботинки». Поставила одну ногу на ящик чистильщика обуви и приподняла подол платья. Выпрямил чистильщик ее ногу и погладил ботинок. Взял волосяную щетку, плюнул на нее, ткнул в гуталин и начал чистить, пока ботинок не заблестел как зеркало. Вспомнил Ицхак, как встала Соня на ноги Рабиновича и поцеловала его в лоб. Провел Ицхак рукой себе по лбу и заглянул внутрь ладони. Поставила Соня вторую ногу перед чистильщиком и велела ему, чтобы сделал все как можно лучше, будто эта нога — главная. Потом… что же было потом? — спросил себя Ицхак и ответил сам себе, — потом вытащил Рабинович шелковый платок и стряхнул им пыль со своих туфель. «Довольно!» — крикнула Соня, дала арабу деньги и пошла, а Ицхак идет с ней, то рядом, то чуть поодаль.
Молча пришли они на центральную улицу с большими магазинами, и консульствами, и министерствами, и конторами, и — магазином, где служил Рабинович. В связи с субботой магазин был закрыт и не почувствовал, что Рабинович оставил его и уехал. А над магазином — балкон и на нем белая вывеска, где написано синими буквами КОНТОРА ДЛЯ СПРАВОК. Много раз стоял Ицхак в этой конторе со своими товарищами, подавленными и огорченными, как и он. Немая печаль сковала ему губы.
Соня посмотрела на вывеску закрытого магазина и сказала: «Рабинович уехал и не скоро вернется. Как поступил Яркони, так поступил и Рабинович. Приезжают с шумом, уезжают потихоньку. Теперь Горышкин считает себя единственным в мире. Ты знаком с Яэль Хают? Горышкин ухаживает за ее подругой Пниной. Не знаком с ней? Если нет, ты ничего не потерял. Ты видел усы Горышкина? Как два банана, нависли они над его ртом». Соня поднесла букет цветов к носу и понюхала их.
Ицхак считал, что он ниже Сони. Все ответы его были: да или нет. Если бы пришло ему на ум что-нибудь стоящее, сказал бы ей. Хотя он и не придавал ей особого значения, он уважал ее, так как она была девушкой его друга. Молча шел он рядом с Соней. Поскольку он не привык к женскому обществу, то строго следил за каждым своим шагом, будто она княжеская дочь или дочь герцога. Поведение это смешило Соню и сердило ее, сердило ее и смешило. Смерила она его взглядом и спросила: «Неужели так ведут себя у вас там, в Галиции, с женщинами?» Опустил Ицхак глаза, покраснел и сказал: «Никогда не разговаривал я с женщинами, кроме мамы и сестер».
Много раз встречала Соня этого галицийца и удивлялась, что такого нашел в нем Рабинович, что приблизил его так к себе? Взглянула на него и закрыла глаза. Подправила оба конца своего воротничка и приложила руку к сердцу.
Когда прибыли они в Неве-Шалом, указала Соня Ицхаку цветами в левой руке на один из переулков и сказала: «Здесь я живу». Показалось ему, что хотела она сказать ему что-то. Однако она передумала, подала ему руку и попрощалась с ним. Соня вошла в переулок, а Ицхак пошел домой.
Часть восьмая
СОНЯ
Яффа, красавица морей, город седой древности. Яфет, сын Ноаха, построил его и дал ему свое имя. Однако от всей красоты Яфета не осталось у города ничего, разве только то, что люди не в состоянии отнять у него, и город меняет свой облик в зависимости от природы своих обитателей. Белые дома его сверкают среди песчаных холмов, и зеленые сады венчают его прекрасными деревьями, как короной; грустное сияние солнца лежит на нем, морские ветры овевают его темные кипарисы, и морская синева играет с его песками; и чудный аромат разносится от его виноградников и от самых разных декоративных деревьев, украшающих людям их жизнь в Яффе.
Как и все большие города, построенные в древние времена, видела Яффа много перемен. Многие народы воевали у его стен, одни разрушали город до основания, другие строили на его развалинах. Вначале владел им Египет, потом Ассирия и Вавилон. Жили здесь филистимляне, и многие другие народы гнездились внутри его стен, пока не забрал Господь, Благословен Он, город из их рук и не отдал его нам, потомкам Авраама, его любимца, потомкам Ицхака, единственного сына Авраама, потомкам Яакова, первенца Ицхака. К берегу Яффы доставлял древний Тир кедры на строительство дома для Бога нашего, что в Иерусалиме, и из Ливана в бухту Яффы прибывали кедры для строительства Второго Храма. Цари из династии Хасмонеев вели здесь войны, а в море выходили корабли с еврейскими героями на борту за добычей, дабы отнимать награбленное, когда напал на них преступный Рим. Но за великие грехи наши была отнята у нас Яффа, и римляне и византийцы разрушили его. Следом за ними пришли арабы, и за ними — франки, потом — египтяне и за ними — турки. Но хотя город был под властью чужеземцев, находили мы в нем убежище под сенью мусульман. И если не была Яффа частью Святой Земли, зато удостоилась она чести стать воротами в Святую Землю, так как все, направляющиеся в Святой город Иерусалим, прибывают сперва в Яффу. А в будущем все серебро, и золото, и драгоценные камни, и жемчуг с кораблей, потерпевших крушение в Средиземном море, извергнет море в Яффе для праведников в мире ином. Поколение за поколением не была Яффа заселена евреями из-за древних запретов, не разрешавших евреям задерживаться в Яффе и селиться там. Потому что они хотели увеличить еврейское население Иерусалима и потому что они боялись рыцарей Мальты, совершавших разбойничьи налеты на города побережья. Когда был снят запрет и когда ослабела Мальта, снова стала Яффа городом Эрец Исраэль.
В те времена, что мы жили в Яффе, это уже был большой и шумный город. Корабли прибывали издалека, привозя товары, и Яффа посылала свою продукцию в дальние страны. Туристы, приезжающие осматривать страну, не проходили мимо Яффы, а из поселений Иудеи каждый день приезжали крестьяне по торговым делам и женщины за покупками. Новые районы — Неве-Цедек и Неве-Шалом были построены в Яффе. Население Яффы достигло сорока тысяч человек, а может, и больше, и среди них — около пяти тысяч евреев — ашкеназов, сефардов и йеменитов. Многие из них жили в песках Неве-Цедек и Неве-Шалом, на побережье, и в районе Аджами, и между цитрусовыми плантациями на пути к Шароне. Из Неве-Цедек до порта — около получаса пути, а из порта до конца Аджами — тоже полчаса пути, и все еще не обогнул ты всю Яффу. Есть места в Яффе, похожие на окраину, а на самом деле это центр города, просто тянутся огромные плантации, а затем опять появляются дома, а за домами снова плантации и снова дома. Тут дом скрывается в саду, а тут выглядывает дом из сада, а иногда просто встречаются группы смоковниц, или виноград, или гранатовые деревья. И все еще не прекратилось заселение города, и случается, что за ночь вырастает новый дом. Есть места в Яффе, где ты не встретишь ни одного приятеля или знакомого, но, когда ты возвращаешься в свой квартал, ты встречаешь всех, так как все живут в трех-четырех соседних кварталах. И уж если ты не встречаешь всех, часть из них наверняка встречаешь, и тех, о ком не думаешь вовсе, и тех, о ком думаешь постоянно. А порой попадается тебе навстречу человек, которого ты начисто забыл, однако это не мешает тебе помнить о нем хорошенько.
Вернемся к Ицхаку. Не прошло восьми-девяти дней, как повстречалась ему Соня. Обрадовалась Соня, что встретила Ицхака, так как пришло письмо от Рабиновича и в нем привет ему, господину Кумару. Вот так чудо: все то время, пока письмо было в пути, не попадались они друг другу, но, как только дошло письмо, встретились. На самом деле это не письмо вовсе, а только иллюстрированная открытка, но это знак, что он помнит нас.
Вынула Соня открытку и прочитала Ицхаку. Кончив читать передала ему открытку и сказала: «Прочти!» На самом деле он не должен читать ей, потому что она уже прочитала, но, если хочется ему прочесть ей, пусть прочтет. Большого труда это не составит, все письмо в открытке занимает только три строчки и среди них одна строчка вовсе не относится к ней, а только к господину Кумару. «Ну вот, — сказала Соня, — он написал эту открытку в Александрии, а Мительмана не упомянул. Ты знаком с Мительманом? Есть у нас друг по имени Мительман, ты о нем ничего не слышал?»
Поделиться книгой: