Помоги проекту - поделись книгой:
Лодка ныряет вниз и взлетает вверх на ужасающих волнах, и грязно-белая, зеленоватая пена поднимается от них, и соленая вода бьет его по лицу, и по рукам, и кусает глаза. Матросы тащат лодку за нос, и проклятия и рыдания несутся от лодки к лодке. Ударяют они веслами, покоряя упрямые воды, и при этом орут и проклинают друг друга. Огромные скалы выскакивают из моря и хотят продырявить дерзкую лодку, но лодка ускользает от них, а те сердятся и злятся, прячутся в море и выжидают, сидя в засаде, и вновь поднимаются и обдают пеной лодку и сидящих в ней. Но лодка пробирается между ними и плывет себе. Еще не успел Ицхак понять, чем все это кончится, как обхватил его матрос и перенес на сушу.
Книга первая
ЖЕЛАННАЯ ЗЕМЛЯ
Часть первая
НА ЗЕМЛЕ ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ
Стоял Ицхак на земле Эрец Исраэль, увидеть которую мечтал всю свою жизнь. Внизу под его ногами — скалы Эрец Исраэль, а наверху над его головой пылающее солнце Эрец Исраэль, и дома Яффы поднимаются из моря, как воздушные замки, как облака славы, а море отступает и наступает на город, но море не проглатывает город, и город не выпивает море. Еще час-два назад был Ицхак в море, а теперь он на земле. Еще час-два назад дышал воздухом изгнания, а сейчас он пьет воздух Эрец Исраэль. Не успел он привести свои мысли в порядок, как предстали перед ним моряки и потребовали плату. Вытащил кошелек и дал им. Потребовали еще. Дал им. Потребовали еще. Под конец попросили бакшиш.
Как только он расстался с арабами, появился перед ним еврей и взял вещи Ицхака. Повел он его улицами и переулками, дворами и закоулками. Деревья с пышными кронами тянутся вверх, и странные животные жуют жвачку. Солнце шпарит сверху, а песок жжет снизу. Плоть Ицхака — огненное пламя, и жилы его — пламенеющий огонь. Горло его хрипит, и язык — как лепешка, и губы пересохли, и все тело — сосуд, полный пота. Вдруг подул ветерок и принес с собой жизнь. Но как появился внезапно, так внезапно и исчез. И опять будто бы засунули его в огненные ножны и в бассейн с кипятком. Смотрел он на то, что перед ним, и поражался. Привел его этот человек в какой-то двор и ввел в мрачный дом, полный мешков, и свертков, и пакетов, и корзин, и ящиков, и коробок, и множества других пожитков, и сказал ему: «Уже накрывают на стол и вот-вот пригласят господина отобедать». Нащупал Ицхак те самые письма, в которых написали о нем наши предводители в Лемберге; надо показать их хозяину дома, дабы тот убедился, что не ошибся в нем.
Хозяин дома не ошибся в Ицхаке, зато Ицхак ошибся в хозяине дома. Дом этот служил заезжим двором, а хозяин дома был хозяином заезжего двора и старался он для Ицхака только с одной целью — получить с него плату за кров и стол. Если бы пошел Ицхак со своими попутчиками на корабле, не попал бы в эту гостиницу с тощей едой и жирными клопами, которые высасывали из него кровь ночью, подобно их хозяевам, что высасывали из него деньги днем. Или, может, и те, с кем он познакомился на корабле, владельцы гостиницы и вся их дружба ради выгоды? Смирился Ицхак и принял все с любовью. Сказал себе Ицхак, завтра я выхожу в поле, и не нужны мне эти деньги, привезенные из изгнания, и не важно, много взяли с меня или мало.
Провел Ицхак этот день и ночь в гостинице. Много пил, и мало спал, и ждал рассвета, чтобы отправиться в поселение. Как только наступило утро и решил он уйти, сказал ему хозяин: «Позавтракай сперва, а потом пойдешь». После того, как он поел и собрался идти, сказал тот ему: «Куда?» Сказал он ему: «В Петах-Тикву». Сказал тот ему: «Уже ушел дилижанс». Хотел он поехать в Ришон ле-Цион, сказал тот ему: «Сегодня нет туда дилижанса». Хотел отправиться в другое место, сказал тот ему: «Это поселение захватили арабы и разрушили его». Всегда находил хозяин гостиницы предлог, чтобы задержать Ицхака. В то время гостиница стояла пустая, и уж если попадался постоялец, держал его хозяин, пока не кончались у того деньги. Понял Ицхак намерения хозяина. Собрался и пошел искать повозку.
Вышел Ицхак искать повозку. Не успел шагу ступить, как увяз обеими ногами в песке. Это — песок Яффы, который подбирается под тебя, чтобы проглотить тебя. Не успеваешь ты ступить на него, как он осыпается под твоими ногами и превращается в сплошные ямы.
Солнце стояло в зените и ударило в голову Ицхака. Глаза его наполнились соленой влагой, но огонь кипятил и пожирал ее. Одежда его отяжелела, и ботинки обжигают как угли. Выглаженная рубашка, надетая в честь Эрец Исраэль, прилипла к телу, как размокшая маца, а шляпа ниспосылает на его лицо соленую росу.
Бесформенные дома разбросаны в песке, и песок перекатывается через порог и трется о стены. Окна заперты, и жалюзи на них сверкают на солнце. Не видно никаких признаков жизни в этих домах, только лужи с помоями, полные до краев и источающие дурной запах, свидетельствуют о том, что человеческие существа обитают здесь.
Идет Ицхак по пустыне. Ни человека на земле, ни птицы в небе. Только солнце стоит между небом и землей как некая ужасная сущность, не терпящая под собой никакого другого бытия. Если он не сгорит на солнце, изойдет потом. Уже перестал Ицхак ощущать свою одежду и башмаки и слился с ними в одно целое. Под конец и себя самое перестал ощущать, будто не его это тело.
Милостию Божией не потерял он сознания. Помнил Ицхак дорогу назад и понимал, что может вернуться в гостиницу. Собрал он все свои силы и не повернул назад. Говорил: сегодня я прихожу в мошаву, и вхожу в лес, и сажусь в тень под дерево, и никакая жара в мире не страшна мне. Фантазером был Ицхак и полагал, что жители поселений сажали леса, чтобы сидеть в их тени.
Прошло время — выбрался Ицхак из песчаной пустыни и попал в населенное место. Верблюды, и ослы, и мулы, нагруженные товарами, стояли себе, будто не на них лежит поклажа. Сидели арабы с разноцветными длинными трубками во рту и глазами, поднятыми к небу. Тут же стояли евреи и болтали с арабами.
Обратился Ицхак к одному из парней. Сказал ему: «Сударь, где могу я найти здесь повозку, которая идет в одно из еврейских поселений?» Протянул юноша руку и поздоровался с ним. Посмотрел на него приветливо и сказал: «Новый человек, новый человек!» Наклонил Ицхак скромно голову и сказал: «Вчера я прибыл и теперь хочу поехать в Петах-Тикву или в Ришон ле-Цион. Может быть, знает господин, где я могу найти повозку?» Ответил ему юноша: «Видит гойсподийн мой ряд зельеных деревьес? Если да, пусьть соблаговольит гойсподийн мой повернуть к тьем зеленьим деревьес и там найдет гойсподийн мой повозкейс, которые гойсподийн мой ищейс, это тье, что ийдуйс в Пейсах-Тиквэ и тье, что ийдуйс в Рехойвес и в Ришойн ле-Цийэн и тье, что ийдуйс в другие пойселейнейс братьев наших, сынов Исроэйля, заселяющих Свяйтую Землю в Святой Стране». Почему он так говорил? Потому что смеялся над ашкеназским произношением Ицхака. Разговорился с ним Ицхак, и зашли они в кафе выпить лимонада.
Войдя, увидели там компанию бедно одетых молодых людей, молча сидящих вместе. Подняли они усталые глаза на Ицхака. Один из группы протянул руку, поздоровался с ним и протянул: «Но-о-о-венький!», растягивая «но-о-о», как человек, который хочет заглушить свои мысли и кричит: «Но-о-о, ша, ша». Поздоровался с ним Ицхак и сказал: «Вчера удостоился я прибыть в Эрец Исраэль, — обмахнул шляпой лицо, вытер пот и добавил, — жарко тут, жарко тут». Вскричал один из них в удивлении: «Еще не кончился ияр, а уже жарко ему!» Взглянул другой на одежду Ицхака и сказал: «Воодушевляется солнце от таких патриотов, как ты».
Заказал Ицхак лимонаду себе, и своему собеседнику, и его товарищам. Пил и не мог напиться, пил и не мог напиться. Еще до того, как влага проникала внутрь его тела, она выступала на его лице. Держал он стакан и вытирал пот, вытирал пот и снова пил. Напиток этот, вначале кисло-сладкий, потом режет внутренности и оставляет неприятный привкус во рту. Заказали себе его приятели черный кофе, чтобы убрать этот привкус.
Спросил один из них у Ицхака: «Что нового в мире?» Ицхак, убежденный, что мир — это Эрец Исраэль, ответил: «Я новый человек в стране и еще ни о чем не слышал. Напротив, может быть, я от тебя услышу, что нового в стране?» Вступил в разговор другой и сказал: «Новости ты хочешь услышать? Так слушай. Место это — что это? Кафе, не так ли? И человек, который говорит с тобой, — кто он? Рабочий в Эрец, не так ли? И день сегодня — что за день? Будний день, не так ли? Если так, что делать рабочему в будний день в кафе? А дело в том, что обошел он всех „эффенди“ в поселениях Эрец Исраэль и не нашел работы. А почему не нашел работу? Потому что используют там арабский труд. А почему бы не наняться ему на стройку? Ведь здесь, в Яффе, на средства еврейского филантропа и при поддержке одесского комитета „Ховевей Цион“[9] строится еврейская школа и наверняка требуются рабочие руки. Однако заказчики отказывают нам и говорят, что уже переданы все строительные работы в руки подрядчиков, а подрядчики отказывают нам, потому что удобнее им иметь дело с чужими рабочими, ведь труд иноверцев обходится им дешевле. А чтобы не говорили про них, что они отказывают нам, потому что это им дорого и невыгодно, они клевещут на нас, что мы не способны к строительным работам. Мало того что лишают нас пропитания, еще и пачкают наше имя. Что ты смотришь на меня? Или ты не понимаешь язык человеческий?»
Ицхак понимал и не понимал. Понял, что строят еврейскую школу, и не понял, что делают подрядчики. Понял, что обошел этот рабочий все поселения, и не понял, что все было напрасно. А почему не понял? Ведь он слышал иврит? Просто говорил тот на сефардском варианте иврита, вплетая при этом в свою речь русские и арабские ругательства, получившие новую жизнь в Эрец. До чего дорога была для Ицхака беседа с этим человеком! Все — на иврите и в Эрец Исраэль!
Вступил в разговор еще один и сказал: «В то самое время, как некоторые из чиновников наших национальных учреждений получают губернаторские оклады, сетуют они на нас, на рабочих, что мы просим зарплату в два-три бишлика в день? Что они, умнее нас? Просто слишком много взяли на себя, считают себя благодетелями ишува, расселись в конторах и строчат докладные записки, тогда как с нас сдирают шкуру и все беды падают на нашу голову».
Указал другой на Ицхака и сказал: «Зачем вы пугаете его?» Сказал тот, что говорил первым: «А что, идиллию про Эрец Исраэль сочиню я для него?» Возразил тот ему: «Это я оставляю поэтам и туристам, но вот я спрошу вас: только вы страдаете? Ведь есть тут люди, приехавшие раньше нас, и, если мы начнем перечислять все несчастия, павшие на них, мы никогда не кончим. Прибыли они в пустынную страну, место убийственной лихорадки, с бандами разбойников, и суровыми законами, и жестокими властителями. Построили себе дома — явились царские слуги и разрушили их. Посеяли хлеб — пришли их соседи и напустили свой скот на их поля. Прогнали они их — те подняли крик перед султаном, что евреи напали на них. И если оставалось у них немногое от урожая, не знали: или оставить семена на посев на следующий год, или подкупить ими чиновников, чтобы не навлечь на себя несправедливый приговор. А то, что спасали они от рук человеческих, погибало у них волей Небес. Но они не отчаивались, и выстояли, несмотря на все невзгоды, и в муках своих заложили ишув, построили дома и превратили пустыни Эрец Исраэль в поля и виноградники». И оттого, что упомянул он об их страданиях, стал он говорить об их мужестве, и по ходу его рассказа вступали в беседу его товарищи, и еще рассказывали, и еще добавляли. Так сидели они и рассказывали об их страданиях и об их подвигах; рассказывали о тех, что в низине, и о тех, что в горах, о тех, что в песках, и о тех, что в болотах. О тех, что едят урожай со своих полей, и о тех, которых поедает Эрец. Мала наша страна, но велики ее беды. И так как они говорили о поселениях, то стали рассказывать об их основателях. И рассказывая, удивлялись, что не понимали раньше, до этого разговора, какие это были герои.
До чего хорошо было Ицхаку в эти часы сидеть в Эрец Исраэль в кругу рабочих Эрец Исраэль и слушать рассказы о возрождении Эрец Исраэль! Эрец Исраэль не дается нам иначе, как через страдание. И тот, кому дорога Эрец Исраэль, и тот, кто принимает страдания с любовью, тот удостоится увидеть ее возрождение.
Сидят они, сидят, и начал их донимать голод. Встал один из компании и сказал: «Пришло время обеда». У кого был бишлик или полбишлика, принялся соображать, сейчас пообедать или вечером, а у кого изначально не было ни гроша, был свободен от подобных размышлений. Ицхаку было тяжело расстаться с собеседниками, и он пригласил всех разделить с ним трапезу. Вообще-то он собирался поехать в мошаву, но, пожалуй, стоит пропустить ему один день ради них. Сидели они и ели все вместе. Они — с аппетитом, он, не привыкший к кушаньям Эрец Исраэль, ел мало и даже это через силу. Когда все наелись и напились, он расплатился. До чего же тяжелые монеты в Эрец Исраэль — и каких тут только нет? И франки, и меджиды, и бишлики, и митлики. Если положить все монеты на одну чашу весов, а все кушанья на другую, монеты явно перевесят.
Часть вторая
РАССКАЗАНО МАЛО, А ПЕРЕЖИТО МНОГО
В конце концов попал Ицхак в мошаву. Кто опишет радость Ицхака в те минуты, когда он удостоился увидеть еврейские дома в еврейском поселении, окруженные полями и виноградниками, оливковыми рощами и апельсиновыми плантациями? Те самые поля и виноградники, оливковые рощи и апельсиновые плантации, что видел он во сне, видит их наяву. Похож был Ицхак в эти минуты на жениха под хупой, которому недостает только свидетелей.
Зашел Ицхак к одному из крестьян наняться на работу. Увидел, что тот сидит на застекленной веранде и пьет чай. Солнце играло в стеклах веранды, и деревья в саду отбрасывали тени, похожие на веер, и безмятежный покой расстилался над крестьянином и над его столом. Откалывал себе крестьянин кусок сахара, и пил чай вприкуску, поглядывая благожелательно на Ицхака. Поприветствовал Ицхак хозяина дома, и хозяин дома поздоровался с ним в ответ и произнес умиротворенно: «Новый человек, новый человек!», как хозяин дома, довольный приходом гостя. Ответил Ицхак скромно: «Уже два дня, как я совершил алию в Эрец Исраэль, чтобы обрабатывать ее землю. Может, найдется здесь работа для меня в поле, или винограднике, или на плантации?»
Пососал хозяин кусочек сахара во рту, и отхлебнул из стакана, и вежливо ответил: «Опередили тебя другие». Позавидовал Ицхак тем, другим, опередившим его в поисках работы, и пожалел, что задержался так в гостинице. Потом сказал себе: как повезло другим, так повезет и мне. Попрощался с хозяином дома и ушел.
Как только вышел, одолели его сомнения: может быть, он вел себя неприлично, может, надо было задержаться немного и показать хозяину свое расположение за то, что тот принял его так благожелательно и, конечно, взял бы на работу, если бы не опередили его другие? Но понадеялся, что крестьянин не будет на него в обиде, ведь видно, что он срочно ищет себе работу.
Пошел Ицхак к его соседу. Не встретил тот Ицхака приветливо и не посмотрел на него благожелательно. Стыдно сказать, но даже не ответил ему на приветствие. Решил Ицхак в его оправдание, что, может, у него неприятности и не до того ему. Обратился к нему со словами утешения. Взглянул на него крестьянин зло и сказал что-то на русском языке, а что — Ицхак не понял. Подошла жена крестьянина и сказала ему, чтобы он обратился к их соседям, и показала налево. Извинился Ицхак перед ней за то, что побеспокоил ее и ее мужа. Покачала она головой в знак сочувствия к еврейским юношам, которые сбивают себе ноги, обходя место за местом в поисках работы. Попрощался с ней Ицхак и пошел к ее соседу.
Поправил Ицхак галстук, обмахнул лицо шляпой и постучал в дверь — не ответили. Постучал еще раз и не получил ответа. Обошел дом и нашел другую дверь. Постучал — не открыли ему. Забрался на карниз окна и заглянул внутрь дома. Увидел, что комната пуста. Пошел и заглянул в другое окно. Услышал шорох и увидел мышей, хозяйничающих в доме. Как странно, дом покинут хозяевами, а его соседи — не знают.
Повернулся и пошел к другому дому, утопающему в тени деревьев и цветов и окруженному железным забором, увенчанным бронзовыми цветами, с колокольчиком у входа. Увидел Ицхак — ворота открыты и не надо звонить в колокольчик и возвещать о своем приходе. Вытер он ноги, поправил галстук, поднялся по каменным ступеням и вошел в красивый коридор с красивой мебелью. Такой красивой обстановки и такого дома не видел Ицхак у себя в городе. Почувствовал он гордость за брата своего, еврея, и в то же время ощутил всю свою незначительность, что характерно для маленьких и обыкновенных людей, попадающих в большой и великолепный дом.
Встретил там Ицхак молодого человека, стоявшего в коридоре подобно нищему у двери. По одежде и сандалиям его видно было, что он рабочий, однако трудно было представить себе, что рабочий в Эрец Исраэль так плохо одет. Но на всякий случай снял Ицхак шляпу с головы и зажал ее в руке так же, как сжимал тот свою шляпу. Послышались слова из внутреннего помещения на языке, которого Ицхак не знал, но понял, что это французский. Открылась дверь, и вышла хорошо одетая, накрашенная и надушенная дама. Закрыла она дверь за собой и сказала что-то на языке, которого Ицхак не знал, но понял, что это русский. И тут же вернулась в комнату и опять закрыла за собой дверь. Сказал молодой человек Ицхаку: «Тебе нечего тут ждать, как и мне». Понял Ицхак, что нечего ему тут делать.
Снял молодой человек свои сандалии, взял их в руки и вышел. Пошел Ицхак за ним следом и вышел с ним вместе. Спустились они по каменным ступеням и закрыли за собой ворота. Колокольчик звякнул. Посмотрел Ицхак на землю, увидел, что ноги юноши — босы. Сжались ноги его в ботинках, как будто напоролись на колючки.
Сплюнул тот и спросил: «Ты пил чай?» Взглянул Ицхак на него и удивился. При чем тут чай? Но он так устал, что просто потащился вслед за своим спутником, который шел, и молчал, и сандалии в его руке.
Солнце село и увенчало мошаву золотой короной. Улицы начали заполняться стариками и подростками, женщинами и девушками. Старики шли на молитву, подростки вышли встречать дилижанс, возвращающийся из города, а женщины пришли встречать своих мужей, возвращающихся в дилижансе. Были и такие, что просто вышли на улицу. Одни обсуждали деревенские новости, а другие прогуливались молча. Безмятежная тишина простиралась над всей деревней, и нечто вроде чуть заметного тепла трепетало и поднималось от земли. Сверху струился аромат цветущих деревьев, и снизу поднимался аромат цветущих кустов, и заходящее солнце венчало лица людей и делало их необыкновенно милыми. Вдруг разверзлась земля, и поток арабов запрудил мошаву. Идут они группами по двое-трое; не прошло и часа, как заполнилась мошава арабами, и не прошло и часа, как растворились евреи среди множества народу этого. Начал Ицхак опасаться — не попал ли он на ярмарку иноверцев. Опустил его спутник руку ему на плечо и сказал: «Видишь ты этот народ? Это арабы, работающие у наших братьев, крестьян. Сколько пыли они поднимают. Пойдем, друг мой, пойдем и прополощем наши глотки стаканом чая!»
Дошли они до окраины мошавы и подошли к развалине, одной из тех, что остались там, как образчики домов первых поселенцев. Обошел спутник Ицхака развалину и вошел вместе с ним в комнату, стены которой разломаны, и потолок покосился, и под ногами земля и камни, и две дыры глядят из двери, и сквозь них проходит свет. Положил хозяин дома руку на плечо гостя и сказал: «Мой дом — твой дом!» Усадил Ицхака на кровать и сказал: «Сейчас напьемся чаю».
Вышел, принес воды из колодца, взял чайник и керосинку. Наполнил водой чайник и зажег фитиль. Воспламенился фитиль и осветил комнату. Расстелил хозяин дома номер «Хапоэль Хацаир» поверх ящика, поставленного вертикально, жестом человека расстилающего скатерть на своем столе, и ласково посмотрел на Ицхака. Вынул хлеб, и маслины, и помидоры и сказал: «Бери и ешь!»
Ни разу в жизни не ел Ицхак за чужим столом и ни разу в жизни не пробовал маслины и помидоры. Он не знал еще, что помидоры можно употреблять в пищу, так как в его городе помидоры называли дурными яблоками, и умные не дотрагивались до них. Внезапно Ицхак оказался за чужим столом, и помидоры лежат перед ним. Стал донимать его голод и подсказывать ему: «Ешь!» Взял он кусок хлеба и две-три маслины, которыми славилась Эрец Исраэль, а к помидорам не притронулся. Попробовал маслины и скривился. Улыбнулся хозяин дома и сказал: «Как ты кривишь от них свое лицо сегодня, так ты будешь радоваться им завтра. Возьми помидор и ешь». Взял Ицхак дольку помидора, попробовал и отложил ее, как человек, говорящий «Не надо ни меда твоего и ни жала твоего». Посмотрел на него его товарищ и сказал: «Если ты хочешь жить в Эрец Исраэль, ешь то, что есть. Пододвинь стакан, и я налью тебе чаю». Пододвинул Ицхак свой стакан, и налил ему хозяин дома чай, который любил больше всех других напитков. Ицхак, непривычный к большому разнообразию напитков, никогда так не наслаждался всеми напитками, что доводилось ему пить, как наслаждался он в тот час этим стаканом чая.
Напившись чаю, взглянул он на хозяина дома и подумал: правильно ответил я тому старцу на корабле, спросившему, есть ли у меня родственники в Эрец Исраэль, а я сказал ему, что все евреи — братья, тем более в Эрец Исраэль. Близкий друг лучше дальнего родственника. Ведь среди всех его родственников не нашлось ни одного, любящего его. Не разделяли они его преданности сионизму и из-за различия во взглядах отвернулись от него. Есть среди родственников Ицхака хасиды и есть среди родственников Ицхака просвещенные люди. Хасиды видят в нем еретика и безбожника, просвещенные — видят в нем дикого хасида. Одни отдалились от него из-за его неверия в Бога, другие отдалились от него из-за его излишней веры в Бога. Есть среди родственников Ицхака и такие, что считают его лодырем, не желающим пальцем пошевелить, чтобы заработать на жизнь. И товарищи по хедеру и ешиве тоже не сблизились с ним. Из богатых семей — оттого, что он был беден, из бедных — завидовали ему, что он превзошел их в сионизме. Короче говоря, до приезда в Эрец Исраэль не было у Ицхака друга. Как только прибыл он в Эрец Исраэль, нашел друга.
Фамилия нового друга была Рабинович. Если встретил ты десять русских евреев, знай, что девять из них носят фамилию Рабинович. В городе Ицхака не было человека с фамилией Рабинович. Но из книг и из газет знал Ицхак это имя, потому что были писатели и известные сионисты по фамилии Рабинович. Полюбился Ицхаку Рабинович сам по себе и из-за его имени.
Спросил Рабинович Ицхака: «Хочешь еще пить? Нет? Если так, погасим керосинку и зажжем лампу». Как только зажег он лампу, пожаловали комары и прочая крылатая мошкара, что мечется с места на место, с лица хозяина дома на лицо гостя и с лица гостя на лицо хозяина дома. И пока Ицхак ежится и поднимает плечи, уклоняясь от комаров, Рабинович подпрыгивает и убивает сандалией скорпиона на стене. Выбросил его и сказал: «Это обычные гости у меня в доме. Что ты так дрожишь? Теперь поговорим немного о твоих делах. Итак, ты приехал из Галиции? Скажи мне, отчего не торопятся твои сограждане уезжать в Эрец Исраэль? Может, ждут, что император Франц-Иосиф доставит их сюда в золотых вагонах? Сдается мне, что, кроме рабби Биньямина[10] и доктора Тагона, не удостоился я встретить кого-либо из Галиции. Они из твоего города? Нет? Но со статьями рабби Биньямина ты знаком?»
Послышался шум у двери, и вошел молодой человек. Поздоровался он с хозяином дома и удивленно посмотрел на гостя. Сказал Рабинович: «Честь имею представить тебе нашего нового гостя. Ой! Забыл спросить его имя, раз так, назовем его собратом в беде». Пожал товарищ его руку Ицхаку и сказал: «А я товарищ по несчастью». И чтобы не подумал тот, что скрывает он от него свое имя, повторил: «Правда, так зовут меня, товарищ по несчастью».
Товарища по несчастью звали Горышкин. А почему прозвали его так? Потому что, куда бы ни приходили его товарищи в поисках работы, работу не находили, а находили Горышкина. Нет такой работы в поле, и винограднике, и на плантации, которую он не просил бы для себя, и нет такого места, где не предпочли бы арабов. Одно только оставили ему арабы — винодельню, собирается он отправиться в Ришон ле-Цион или в Зихрон-Яаков, может, там найдется работа.
Потрогал Рабинович чайник и убедился, что он горячий. Взял стакан, налил ему чаю и сказал: «Наверняка ты не ужинал. Возьми и ешь». Сказал Горышкин: «Дай мне сперва вспомнить, когда я ужинал?» Сказал ему Рабинович: «Поешь сначала, а потом займемся историографией голодных дней. Вот хлеб, и вот маслины, и вот помидоры. Положи сахар в стакан и подсласти себе жизнь».
Отрезал себе Горышкин большой кусок хлеба и ел с аппетитом, запивая сладким чаем, и смотрел на помидоры, как смотрит голодный на дорогое кушанье. Сказал ему Рабинович: «Возьми помидор и сделай себе бутерброд». Сказал Горышкин: «Эти чудесные плоды — откуда они у тебя?» Улыбнулся Рабинович и сказал: «Оттуда, откуда все помидоры берутся: с арабских огородов». Взял Горышкин помидор, и протер глаза, и проговорил: «Загляденье! Загляденье!» Вонзил в него зубы и слизнул сок со своих усов.
Сказал ему Рабинович: «Ты все еще жалуешься на наших крестьян?» Горышкин взглянул на него с удивлением. Продолжил Рабинович: «Давайте будем признательны крестьянам за то, что не берут они нас на работу в свои хозяйства, ведь благодаря этому и я и ты наслаждаемся свежими помидорами». Сказал Горышкин: «Если нет работы, откуда деньги? И если нет денег, откуда помидоры? Попалась мне работа — нет у меня времени бегать за помидорами. Известно, что наши крестьяне в Иудее не выращивают овощи, а покупают их у арабов — те доставляют им и овощи, и птицу, и яйца. А когда они приносят все это? В рабочее время, когда рабочие заняты. И я не могу выйти к арабам и купить себе помидоры, поэтому ем хлеб со старой селедкой, от которой крутит в животе, а пойти в столовую и заказать себе горячее блюдо я не могу из-за хозяев гостиниц, требующих с меня долг». Подкрутил Рабинович кончики усов и затянул на мотив «А шейне мейделе»[11] — «Ох, дурень ты! Зачем? И почему? Если бы дали мне работу крестьяне, не было бы у меня времени покупать себе помидоры. Теперь, раз я хожу без дела, есть у меня время покупать себе помидоры».
Поев и попив, вернулся Горышкин к рассуждениям об Эрец и о труде, о крестьянах и о рабочих, пока не подошел к истории, когда несколько крестьян решили пригласить египетских рабочих. Мало того что они заполнили мошаву арабскими рабочими, но захотели еще добавить к ним египтян, чужеземцев, а это — опасно для ишува.
Знал Рабинович: известно Горышкину, что крестьяне от этого уже отказались, но чтобы дать ему возможность излить свой гнев, не прерывал его. Горышкин понял это. Снизил тон и сказал: «Однако надо сказать спасибо „Хапоэль Хацаир“, предупредившему об опасности». И хотя он, Горышкин, является членом «Поалей Цион» и не любит «Хапоэль Хацаир», слишком интеллигентный по его мнению, он воздает ему должное за то, что тот грудью встал на защиту еврейских рабочих. И уже напечатал поселенческий совет письмо, в котором отрицал свою причастность к этому делу. И хотя все знают правду, все же это опровержение сыграло положительную роль — крестьяне убедились, что не все им дозволено.
Рабинович сидел и улыбался. Казалось, улыбка эта предназначена его товарищу, убежденному, что совет поселения испугался статьи в газете, а крестьяне испугались этого письма. Но на самом деле он смеялся и над собой, и над своим другом: они все еще не излечились от своей наивности. Сказал ему Горышкин: «Почему ты смеешься?» Ответил ему Рабинович: «Были бы у меня деньги на дорогу, поехал бы я в Иерусалим и поставил там свою мотыгу в музее „Бецалеля“». И снова улыбнулся. Однако грусть на его лице была свидетелем того, что ему не до смеха.
Время перевалило за полночь, и у Ицхака начали смыкаться глаза. Увидел хозяин дома, что он хочет спать, и стал советоваться с Горышкиным, где уложить гостя, — кровать Рабиновича была узка для двоих. И даже если бы он сам лег на пол и предложил кровать гостю, сомнительно, чтобы гость мог на ней отдохнуть, ведь она не раз разваливалась и сбрасывала с себя своих хозяев. Перебрали они имена нескольких своих знакомых: учителя, чей дом был открыт для гостей, и рабочих, которых поместили в яффскую больницу, и кровати их свободны. Ударил Рабинович себя по лбу и сказал: «Ведь Яркони уехал вчера за границу, и его комната еще не сдана, давай отведем нашего гостя туда, пусть он поспит на нормальной кровати в хорошей комнате, ведь Яркони из богатой семьи, и его комната лучше комнат других наших товарищей».
Потушил хозяин дома лампу. Вышли они, трое друзей, и пошли по мошаве. Дома прячутся среди декоративных и плодовых деревьев, а между деревьями проложены трубы с водой для орошения насаждений. Яровые источают свой аромат, а из арабских деревень, окружающих мошаву, идет запах горелого бурьяна и сожженного мусора. То слышится завывание шакалов, то слышится голос скота в хлеву. То побеждает голос диких животных, то побеждает голос домашней скотины, и среди этих звуков слышен голос воды, которая льется из труб, и орошает землю, и взращивает деревья.
Вся деревня спит крепким сном; кто на пуховой перине, а кто на соломе; кто сладким сном, а кто сном труженика. Жители деревни не занимались ни политикой, ни чем-либо иным, не связанным напрямую с поселением, но каждый делает свое дело — спит, когда положено спать, и бодрствует, когда положено работать. Не было между ними разногласий, кроме небольших недоразумений, но это случается в любом месте, где живут люди. Находились фанатики в Иерусалиме, которые пытались распространить свои склоки на деревню, и находились склочники, которые принимали в этом участие. Но всякая свара прекращалась, едва начавшись, потому что земля не оставляет земледельцам времени на ерунду. Около двух тысяч евреев жило там в то время. Владельцы полей и виноградников кормились от винограда и урожая со своих полей, а владельцы цитрусовых садов кормились от своих плантаций. Тот, кто оставил свои поля невозделанными, отдавал свой скот в аренду другим или нанимался сам на работу; у кого был в руках капитал, жил за счет этих денег; ремесленники кормились своим ремеслом. И они тоже были владельцами земли, некоторые из них обрабатывали землю сами, а некоторые — нанимали рабочих. Кроме того, было там около тридцати или сорока лавок, доходы от которых зависели и от местонахождения лавки, и от сезона.
Вот друзья в комнате Яркони. Она больше комнаты Рабиновича, на стенах висят картинки из французских журналов, однако она не стоит тех похвал, что ей расточали. Дали друзья Ицхаку обвыкнуть на новом месте. Посмотрели на картинки и вернулись к разговору обо всем том, что обычно их волновало. За одну ночь понял Ицхак то, чего не понимал все предыдущие годы. Ведь все эти годы представлял себе обновленную Эрец Исраэль как единое целое; за одну ночь узнал, что и она также соткана из противоречий.
Лежал себе Ицхак на кровати рабочих и укрывался одеялом рабочих. «Нормальная» кровать была составлена из ящиков, в которых доставляют бидоны с керосином, а на ней — тюфяк, набитый соломой и трухой. Ицхак, измученный дневными скитаниями, как только лег — заснул. Но как только он засыпал, тут же просыпался. То — от зуда комаров, затеявших свадебное торжество у него на лице; то — от омерзительной грызни крыс, разгуливавших вокруг. Шлепал он себя по лицу и лупил ботинком вокруг себя, пока не опустились у него руки и не задремал он. Приснился ему кошмарный сон и напугал его.
Стал Ицхак ждать рассвета. Как только занялся день, одолел его сон, и он заснул. Но тут же все ослы, которые прибыли с арабами, начали реветь, а курицы, которых принесли арабки на рынок, начали кудахтать. Укрылся Ицхак с головой. Если бы одеяло не было дырявым, возможно, спасся бы он от шума, но теперь, раз одеяло продырявлено, просачиваются сквозь него звуки и продырявливают ему уши. Внезапно солнце залило комнату и стало жечь ему глаза. Ворочался он на кровати, пока не пришел Рабинович и не сказал: «Вставай и пойдем! Может, найдется для нас работа».
Часть третья
НА РЫНКЕ ПОДЕНЩИКОВ
Отправились оба товарища наши, Ицхак Кумар и Едидья Рабинович, наниматься на поденную работу. Воздух был свеж, земля еще не высохла и не царапала ноги, деревья блистали в каплях утренней росы, и душистый запах разносился от одного конца мошавы до другого. Белесое небо начало синеть и наливаться теплом, и птицы пели высоко в поднебесье. Забыл Ицхак все свои мучения, и надежда будоражила ему душу.
Оказался Ицхак со своим спутником на рынке, куда приходят крестьяне нанимать себе рабочих. Прибыли толпы арабов с воплями и криками, напоминающие вражеские полчища, осаждающие город. Но орудия труда на их плечах свидетельствовали, что идут они не на войну, а на работу. Съежившись в своей рваной одежде, стояло там несколько человек из наших, и в руке каждого — маленькая корзинка с половиной буханки хлеба и двумя-тремя кабачками. Одни стояли как люди, которым уже все безразлично. Страх и надежда сочились из печальных глаз других. Надежда — найти себе заработок на день, и страх, что их опередят арабы.
Небо посинело, и солнце налилось жаром. Еще было слышно пение птиц, но голоса их были уже усталыми и хрипловатыми; и мухи, и комары, и мошки жужжат и перелетают с зеленого гноя в глазах арабов на корзинки с едой в руках молодых людей. Потом поменялись они местами. Те, что сидели на больных, почти без ресниц, глазах, облепили еду; а те, что сидели на еде, прилетели и облепили больные глаза.
Прибыл толстый Виктор, сердце которого заплыло жиром, как и его тело. Верхом — на ржущей Фатьме, симпатичной миловидной кобыле, красивее и умнее которой не сыщешь во всем поселении. На голове Виктора — тропический шлем, свисающий над его жирными глазками, и полотняный костюм на нем, и в руке его кожаный хлыст. Вытягивается хлыст во всю длину, и тень его мечется туда и сюда, расступается перед ним воздух, убегает прочь, и слышится нечто вроде стона человека, которого высекли. Стоит Фатьма, красивая и умная, и не трогается с места, знает Фатьма своего хозяина и понимает, что не ее он имеет в виду, а эти человеческие существа, которые забывают сегодня то, что было вчера. И вот она уже предвкушает радость увидеть, как господин ее скажет им, этим босякам: «Разве не видите вы, что я не нуждаюсь в вас?» И они останутся стоять пристыженные и опозоренные, как стояли вчера и позавчера.
Прибыл Нахум Теплицкий, низенький человечек с головой, ушедшей в плечи, и зеленоватые глаза его слезятся оттого, что не выносят яркого света. Зажмуривает он глаза, и сжимает коленями бока своего осла, и кусает свои тонкие губы от зависти и ненависти. От ненависти к босоногим, считающими себя цветом нации, и от зависти к этому толстяку, умеющему обращаться с ними. В прошлом был Нахум тоже босяком и приходил на рынок так же, как и мы наниматься на поденщину. Внезапно получил его дядя со стороны матери наследство и поставил его надсмотрщиком. Едет себе Нахум Теплицкий на осле, и кнут в его руке, и он кричит: «Яяалла! Давай!», и многие товарищи наши пугаются от его крика.
Следом за ним прибыли еще двое верхом на мулах, с залатанными плетками в руках. Не от старости латаные они, а потому что чересчур часто применяют их. Стоят четыре работодателя, один из них — уполномоченный маститого сиониста из Иерусалима, трое — самостоятельные хозяева, а напротив них стоят евреи-работники, и смотрят на них, и надеются, что, может быть, наймут их на работу и найдут они заработок на этот день.
Стоит красавица Фатьма и думает: неужели животные эти, все, как один, прибывшие со своими хозяевами, ничего не понимают, не понимают, что происходит здесь? Однако мулы, хотя Создатель дал им особо чуткий слух, стоят себе, будто ничего не слышат. А этот длинноухий осел, будто уши его созданы зря, не понимает тоже? Но на самом деле не ускользало от них ничего. Стоял осел и думал: стоило бы этого подлеца, сидящего на мне, сбросить, но, если я сброшу его здесь, так ведь тут — земля рыхлая, и не стоит это всех тех побоев, что я получу потом от него за это. Лучше я вооружусь терпением и, как только достигнем мы скалистой местности, скину его. Опасаюсь только, что он никогда не получит наказания: как только мы подходим к каменистому месту, он слезает и идет пешком… От отчаяния заревел осел и испортил воздух. Улыбнулись мулы и испражнились катышками.
Огляделся Виктор по сторонам, и казалось, что он посмотрел благосклонно на товарищей наших и решил выбрать себе из них рабочих. Но воображение — оно, как проходящая тень, в которой нет ничего от реальности, как летящая пыль, на которой нельзя посеять и вырастить хлеб. Пока воображение тешит их, махнул Виктор рукой и рассек кнутом воздух на несколько частей. Повернулся к арабам и нанял рабочих из них. А из тех, что оставил Виктор, нанял себе рабочих Нахум, а из тех, что оставил Нахум, наняли себе рабочих два его приятеля.
Пристыженные и опозоренные стояли мы на земле этой, возделывать и беречь которую мы приехали, и, если вчера и позавчера не нашли себе работу, все еще надеялись поддержать свое голодное существование работой, которую получим сегодня, хоть какой-нибудь работой. И опять мы очутились в невыносимом положении. От этой злой напасти и позора иссякли наши силы, и не раскрыли мы рта.
Но товарищи наши, которым, казалось, все было безразлично, очнулись вдруг, и такой огонь засверкал в их глазах, что мы вздрогнули и подались назад. Швырнули они свои корзины на землю, и вернули земле ее скудные плоды, и резко заговорили с работодателями. От гнева и волнения смешались их речи, и нельзя было понять ни слова. Опустились у них руки, и они произнесли ясно: «Несчастные!» Не про себя они сказали, а про них, про тех, в чьих руках земля, но не допустили они нас к работе на ней. Взглянул на нас Виктор, и его желтые жирные глаза заплясали в глазницах, как яйца на сковородке. Хотел ответить нашим товарищам также нечленораздельно и заикаясь, но лень ему было пошевелить своим тяжелым языком. Уложил он степенно свой кнут и сказал: «Разве вы не видите, у меня — достаточно работников». И то же самое, что Виктор, сказали им трое других нанимателей. И в самом деле, уже было у них достаточно работников, потому что из всех арабов, что были там, не осталось ни одного. Как ликовала красавица Фатьма, когда увидела лицо Ицхака! И если бы не излишняя надменность в его лице, пригласила бы остальных животных разделить свою радость. Прищурившись, бросила Фатьма беглый взгляд на них: почувствовали ли вьючные животные эти, что произошло здесь?
Не прошло много времени, как опустел рынок, и не осталось там никого, кроме товарищей наших, которых окутала пыль, поднятая ногами арабов. Солнце начало раскалять небо и припекать землю. От разогретых деревьев шло тепло, согревающее душу и тело. Трава полевая поникла, цветы опустили головки. С печальным звуком растрескивался сухой бурьян. Стояли наши товарищи и смотрели на землю, поглотившую звук шагов их соперников в борьбе за труд. Потом — заслонили глаза от палящего солнца; потом вернулись, кто — в свой дом, а кто — на свою койку. Положил Рабинович руку на плечо Ицхака и сказал: «Пойдем и попьем чаю!»
Пошли оба товарища наших, Ицхак Кумар и Едидья Рабинович, пить чай. Присоединились к ним еще несколько наших друзей и пошли с ними, потому что у каждого из них не хватало чего-нибудь для чая. У одного не было фитиля для керосинки, а у другого — сахара, а у третьего — заварки, в то время как Рабинович — хозяин дома, у него есть все, что нужно, и он готов щедрой рукой отрезать кусок хлеба тому, у кого его нет точно так же, как и они отрезали бы свой кусок хлеба, если бы был у них.
Налил Рабинович в чайник воды и расстелил номер газеты «Хапоэль Хацаир» поверх ящика, поставленного вертикально, жестом человека, расстилающего скатерть на своем столе. Вынул хлеб, и маслины, и помидоры, и каждый, у кого был в корзинке кусок хлеба или кабачки, достал их и положил на газету. Сидели ребята на кровати хозяина дома и на полу, и ели, и пили. Когда поели и попили, принялись обсуждать тот самый больной вопрос, с которым мучаются они все это время. Как объяснить крестьянам, какое зло они творят и для себя, и для всех евреев? Ведь отталкивая еврейских рабочих, они приводят к тому, что арабы поднимают голову, а евреи голову опускают.
Раз уж коснулись мы темы, связанной с поведением крестьян, то должны заметить, что говорили об этом рабочие с гневом. Ведь в конце концов мы приехали отстраивать страну, а крестьяне не дают нам встать на ноги из-за мнимой выгоды, ведь эти работодатели ошибочно полагают, что еврейский рабочий обходится дорого, а арабский рабочий — дешево. И они не понимают: все, что еврейский рабочий зарабатывает, возвращается к ним же в руки. Еврей снимает себе комнату в мошаве и покупает все необходимое в ее магазинах, тогда как Махмуд и Ахмед получают деньги в мошаве, а тратят их в арабских городах, и копейка, выходящая из рук еврея, не возвращается к нему назад. Гнев рабочих можно понять, но на самом деле это был гнев евреев, любящих других евреев, гнев человека, упрекающего своего друга и требующего от него справедливости. Такая любовь помогала им позабыть о себе ради общего блага. Мало того, они обращались к своим братьям в странах рассеяния с призывом совершить алию и обрабатывать с ними вместе землю Эрец Исраэль. И это было не напрасно. Нашлись такие, что услышали их и приехали. И если часть из них вернулась, так другие укоренились в Эрец. И хотя утекло у них время между пальцами, хотя не сумели они осуществить все задуманное, предало их время, но остались они в Эрец Исраэль и страну — не предали. Построили деревни и поселки, и усилили влияние еврейских рабочих, и возродили иврит — сделали его разговорным языком, — и вернули нам честь, почти утраченную нами. Благодаря им смогли поднять голову репатрианты, приехавшие до них; и благодаря им смогли выпрямиться во весь рост репатрианты, приехавшие после них.
То, что произошло с нашими друзьями сегодня, произошло с ними и на следующий день. Куда бы ни приходили они искать работу — нигде не находили ее. Одни отказывали им из милосердия, другие отказывали им по иной причине. Из милосердия… Как именно? Говорили: как это будет работать еврей на еврея, брата своего? По другой причине… По какой именно? Все еще было широко распространено мнение, что еврейский рабочий обходится дорого и не признает над собой власти. И те и другие говорили, что большинство молодых рабочих сбросило с себя ярмо Торы и заповедей и нужно быть подальше от них, чтобы они не подавали дурного примера. Находился хозяин, предоставивший работу еврейскому рабочему, — считали его чудаком. Находился еврейский рабочий, который нанялся к еврею, — считали его счастливчиком.
Бредет Ицхак в Эрец Исраэль меж еврейских полей и виноградников. Тут растет пшеница, а тут зреет виноград. И тут, и там полно арабов, а хозяин поля или хозяин виноградника, сам лично или его надсмотрщик, разъезжает верхом среди них, кричит на них и шутит с ними, а те принимают их окрики с любовью и смеются над их шутками, потом делают перерывы на молитвы и на обед, и перерывы — не маленькие. Известно арабам, что земля не горит у них под ногами. А вот Ицхак бредет голодный и несчастный, потому что исчез последний грош у него из кармана и он не может найти работу. Хорошо было ему, Ицхаку, когда он сидел у себя в городе. Полей и виноградников там не было, но зато он не голодал. И если там — презренное изгнание, так ведь в отвращении к изгнанию и в надежде на алию в Эрец Исраэль он находил немного утешения. И когда жители его городка насмехались над ним, не было в этом ненависти. И когда говорили они ему: «Если ты теряешь время попусту, как ты прокормишься?» Говорил он им в ответ: «Там, в Земле Обетованной, в селениях наших братьев, встану я за плуг, и не нужно мне будет ни о чем беспокоиться». Теперь, когда он — в Эрец Исраэль и идет по деревне, никто не говорит ему: «Приди в мой виноградник! Вскопай землю в моем саду! Поработай на моем поле!» Еще в гостинице в Яффе почувствовал Ицхак, что не все так прекрасно, но считал, что есть разница между жителями города и жителями деревень. Сейчас, увы, он видит, что нет между ними никакой разницы, просто одни приближают человека ради своей выгоды, а другие — отталкивают его ради своей выгоды. От вынужденного безделья, и переживаний, и недоедания иссякли силы Ицхака, и он заболел. День лежит он в лихорадке, на другой день — ищет работу и не находит. Раньше карманы его были полны франками, меджидами и бишликами, теперь даже митлика нет у него — купить себе хинин.
Бродит Ицхак по мошаве и встречает поселенцев, которые прибыли в страну с пустыми руками, а сейчас они владельцы полей и виноградников, и дома их полны всякого добра — может быть, это дано им благодаря их вере и выполнению заповедей? Но ведь билуйцы отошли от Торы, а тоже владеют землей, но они — из России, а я — из Галиции, выходцы из которой основали только одну маленькую мошаву, да и та — разрушена. Конечно, есть здесь люди, прибывшие из России, которые тоже не находят работу и голодают, но оттого, что он был занят своими переживаниями, он не думал об их страданиях. И когда он шел по мошаве и видел поля, заросшие колючками, в душе его рождался крик: что стоило бы их хозяевам пригласить меня вырвать эти колючки? Но ни один человек не позвал Ицхака вырвать эти колючки. Приходил Ицхак к Рабиновичу и к товарищам Рабиновича, ел вместе с ними, и голодал вместе с ними, и мечтал вместе с ними податься в Галилею, ведь жители Галилеи не похожи на жителей Иудеи. Крестьяне Иудеи предпочитают арабского рабочего еврейскому рабочему, и даже на тех работах, с которыми еврей справляется прекрасно, заняты у них арабы, потому что не может хозяин позволить себе обращаться с евреем, как с рабом. А крестьяне Галилеи берут к себе на работу еврейских рабочих и обращаются с ними по-братски. В первое время и крестьяне Иудеи использовали еврейский труд, в особенности для подрезки виноградной лозы и для прививок, где требуются способности и умение. Но в дальнейшем, как только арабы освоили эти профессии, уволили крестьяне еврейских рабочих и стали нанимать арабов, способных убирать свое «я» перед хозяином. Мечтали парни поехать в Галилею, но не было у них денег на дорогу. И они оставались на своих местах, и унижали себя, и обивали крестьянские пороги. В конце концов взвалил Ицхак свои пожитки на плечи и пошел в Яффу.
Вернулся Ицхак в Яффу и принялся обходить всякого рода конторы, учреждения, канцелярии; и увидел там подавленных и измученных просителей, дрожавших от лихорадки; и секретарь, измазанный чернилами, бурчит что-то, так что невозможно понять смысл ответа. Почему же не пошел Ицхак к руководителям ишува? Ведь лидеры Галиции дали ему рекомендательные письма к своим друзьям в Эрец Исраэль. Потому что он уже убедился, что толку от этого меньше, чем вреда для башмаков. Действительно, однажды он пришел к одному из них, к господину Аскановичу[12], речи которого гремели по всей Эрец Исраэль. Увидел он, что тот стоит перед картой Эрец Исраэль с делегатом от Сионистского объединения диаспоры и показывает ему, какие земли стоит выкупить и что можно сделать там. Постеснялся Ицхак беспокоить своими ничтожными делами человека, занятого проблемами, выше которых нет ничего. Стоял, смотрел и поражался. Это — не цветная открытка колонии, а карта всей Эрец Исраэль, а человек этот, стоящий перед картой, человек этот… делает вид, будто вся Эрец Исраэль в его владении и он может делить ее по своему усмотрению и предлагать каждому, кто пожелает. Оглянулся господин Асканович и заметил Ицхака. Вытащил тот письма и подал ему. Заглянул в них Асканович и протянул: «Ну… итак…» — как бы говоря: ты гордишься ими?! Клянусь тебе, что нечем тут гордиться. Не спросил он ни о чем Ицхака и не сказал ему ничего. С тех пор не ходил Ицхак ни к каким деятелям. Возможно, кто-нибудь из них помог бы ему хорошим советом, но тот, кто обжегся на одном, опасается обжечься на других.
Нечего было Ицхаку делать, и он направился в порт. Корабли отплывают — и корабли приплывают. Грузчики грузят и разгружают товары, которых мы не видели никогда в жизни. Весь порт гудит. Торговцы и агенты, чиновники и посредники волнуются и шумят, и торговцы напитками стучат кружкой о кружку, и запах кофе проникает в желудок Ицхака. Размечтался Ицхак, и перед его внутренним взором предстала следующая картина. Будто он находится здесь по делам коммерции. С чего это он занимается коммерцией? Нанял его один торговец, пересекающий морские просторы. Плывут они по морям к далеким островам. Поднялась сильная буря на море, и корабль потерпел крушение. Прыгнул Ицхак в море вместе со своим хозяином, взвалил его на спину и доставил на сушу. Привел его торговец в свой дом и сказал ему: «Ты спас меня от смерти, а я спасу тебя от голода». Тут же отдал он приказ своим приказчикам, чтобы те представили ему опись всего имущества, оставшегося в его распоряжении, и поделил его с Ицхаком поровну. И те средства, что попали в руки Ицхака, были во много раз больше тех, что принадлежат всем функционерам ишува, вместе взятым.
Бредет себе Ицхак и грезит. Однако чудеса не случаются с каждым человеком, тем более с таким, как Ицхак, для которого Создатель не видит смысла совершить чудо. Ушел Ицхак из порта еще более усталый и измученный, чем был прежде. Тащил он свои ноги по разбитым и кривым мостовым, по пылающему песку, которому нет конца, и ступни его поджаривались, как мясо на углях.
Покинуло его воображение, не захотелось ему тащиться вместе с ним по этой тяжелой дороге. Увидел Ицхак пещеру, одну из тех пещер, где ночевали первые репатрианты, ведь Яффа лежала долгие годы в развалинах, и невозможно было найти комнату в городе. И все, направляющиеся в Иерусалим, чтобы покоиться, когда придет срок, в земле его, ночевали в углублениях и пещерах, пока не нанимали верблюда и не поднимались верхом на нем в Святой город. Забрался Ицхак в пещеру, чтобы охладить свое измученное жарой тело и усыпить хоть немного чувство голода. Не дал ему голод сомкнуть глаза. Лежал Ицхак с открытыми глазами и говорил себе: до чего же несчастья человека затемняют его разум, что он дурачит себя всякими невероятными фантазиями. Но не был он слишком высокого мнения о собственной персоне в данные минуты и перестал думать о себе. И как только отбросил Ицхак мысли о себе, в сердце его поселились мысли о праведных и цельных людях, о прадеде его реб Юделе, хасиде, и о трех его скромных дочерях; о том, как беды захлестнули их выше головы и как привел их Всевышний в пещеру, и как нашли они там клад. Приподнял Ицхак голову, и заглянул в глубь пещеры, и сказал себе: однако здесь — нет клада. Посмеялся он сам над собой, что ожидал найти здесь кошелек с деньгами или две-три копейки на кусок хлеба. Нечего говорить, что не нашел он ничего и очень расстроился: без чуда не было у него никакой надежды найти копейку, купить себе кусок хлеба и спастись от голодной смерти.
Часть четвертая
РЕМЕСЛО
Спаси и сохрани вас от этого, дорогие друзья! Ицхак был на пороге полного отчаяния, но сжалился над ним Всевышний и помог ему другим способом. Дело было так. Однажды бродил он по городу. Попал в Немецкую слободу и зашел в сад барона отдохнуть. Сморил его сон, и он задремал. Когда проснулся, увидел стоявшего над ним старца — и зеленое ведро у него в руках, и малярная кисть в ведре. Сказал ему старец: «Возьми ведро и кисть и закончи свою работу!» По-видимому, нанял старик рабочих и по ошибке принял Ицхака за одного из них. А может быть, догадался, что Ицхак заснул, потому что ослабел от голода; сжалился он над ним и предложил ему работу, чтобы тот получил плату за труд, купил себе хлеб и не умер с голоду. Поднял Ицхак ведро и пошел за стариком. Показал ему старик забор, который надо покрасить. Приступил Ицхак, сам того не ожидая, к работе. Эта работа была легкая и не требовала подготовки. Нужно было только окунать кисть в краску и переносить ее на доски забора. Вечером заплатил ему заказчик два бишлика и сказал: «Если увижу, что ты не ленишься, дам тебе больше».
Кто опишет радость Ицхака! Сколько дней и сколько недель не мог он заработать хотя бы на хлеб и чай, вдруг упал к нему в руки заработок — целых два бишлика за один раз, и мало того — обещано ему, что завтра получит еще.
Купил Ицхак себе хлеба и молока. Макал хлеб в молоко и ел, чего не делал ни вчера, ни позавчера, обходясь сухой коркой хлеба и водой, ведь не было у него лишней копейки на чай. Наевшись досыта, растянулся он на постели, чтобы набраться сил на завтра.
Одолели его сомнения и стали нашептывать ему: «Дай Бог, чтобы не был твой приход завтра напрасным, чтобы не понял твой заказчик, что ты не маляр, и не прогнал бы тебя с позором. И дай Бог, чтобы трапеза твоя не была последней!» Но Ицхак не поддался отчаянию. Сказал он себе: «Тот, кто сотворил со мной чудо сегодня и послал мне в руки два бишлика одним разом, сотворит со мной чудо завтра, и я не умру от голода». Подтянул одеяло и укрылся по самую шею. Закрыл глаза и заснул.
Сладостен был для него этот сон. Со дня прибытия в Эрец не наслаждался он так сном, как в ту ночь. Постель приняла его и была добра к нему. И его постоянные враги, мухи и комары, тоже помирились с ним и дали ему спать.
Лишь только наступило утро, охватил Ицхака страх, что, может, он опоздал и отдана его работа другому. Выглянул в окно, убедился, что день еще только занимается, и понял, что не опоздал. Потом он испугался, что заказчик его принадлежит к миссионерам, делающих добро евреям, чтобы поймать их души. Потому что история эта приключилась с ним в Немецкой слободе, где жило достаточно выкрестов. Дело в том, что однажды прибыли изгнанники из России в Эрец Исраэль, и нечего им было есть, погибали они от голода. Повстречались им миссионеры и принялись лечить больных и кормить голодных, но вместе с едой, питьем и лекарствами давали им понемножку маленькими порциями основы своей веры. Не прошло и двух месяцев, как изгнанники переменили веру и вышли из среды еврейского народа, ведь таково искусство миссионеров — лечат тело и калечат душу. Как только подумал об этом Ицхак — встал, возложил тфилин и помолился от всего сердца, чтобы укрепил его Бог Израиля, и не оставил его, и не отринул его, и помог бы ему идти дорогой праведных, и послал бы ему достойное пропитание. Закончив молитву, прочел тринадцать принципов веры и недельную главу Торы «И открылся…». Помолившись, совершил омовение рук, доел то, что осталось со вчерашнего дня, и пошел в Немецкую слободу. И тот самый старец приветливо встретил его и послал работать. А вечером заплатил ему три бишлика и велел ему прийти завтра. Зажал Ицхак в руке деньги, как если бы сжимал камею. Никогда в жизни деньги не имели в глазах Ицхака такой ценности, как эти бишлики, заработанные в Эрец Исраэль.
Хотя Ицхак не учился ни одному из ремесел, он умел многое, как большинство выходцев из бедных семей, которые красят и чинят все в доме своими руками, осваивая любую работу. Тем более, Ицхак. Будучи самым старшим из детей, он сам делал им игрушки: волчки для Хануки, и погремушки для Пурима и луки со стрелами для Лаг ба-Омера, и сукку для праздника Суккот… все, что нужно, — делал. И дни, когда он помогал помощнику повара на корабле, тоже сослужили ему службу, он научился от него держать малярную кисть в руках. Теперь, когда попалась ему работа маляра, старался выполнить ее как можно лучше. Заметил это старец, и понравился ему Ицхак. Поэтому, когда кончилась у него работа, отвел его к соседу, а когда кончилась работа у этого соседа, — к другому соседу. Не находил Ицхак работу сегодня, находил — завтра. Отныне и впредь избавился он от угрозы голода.
Многое рассказывают о нем, об этом старце. Кое-что из этих рассказов — легенда, а кое-что — истина. Но даже истина эта похожа на сказку. Рассказывали о нем, что отец его учил детей Торе в одном из городов Польши. И он сам тоже учил Тору. Не смогла насытиться его душа хлебом Торы, и отправился он на поиски мирского хлеба. Ушел из своего города в другой, а из другого — в третий, и так скитался с места на место, пока не добрался до городов Германии. Попал он в Германию и там буквально умирал с голоду. Встретил его там один старик из его родного города, которого еще в юности забросила сюда судьба в поисках счастья. Пожалел его и взял с собой сидеть у ложа умерших евреев до их погребения и читать с ним вместе отрывки из Мишны[13] на поминовение души. А еще он нанимался голодать во время поста за тех, кто выкупал себя деньгами. А еще сгребал снег и подметал улицы. И все равно не мог спастись от голода.
Скитался он с места на место, пока не попал в Лондон, надеясь, что там богатые евреи помогут ему. Не успел он добраться до высокопоставленных единоверцев, как оказался в руках мерзавца, который занимался бедняками. Привел его тот к миссионерам. Дали они ему «хлеб, чтобы есть, и одежду, чтобы одеться». Тело его отяжелело, а душа его «похудела». Полюбил он свое тело больше, чем свою душу. Сменил легкое на тяжелое и нелюбимое на любимое. Нашли ему миссионеры несложную службу у одного генерала. Со временем получил генерал назначение на пост военного наместника в одну из африканских колоний. Взял тот с собой своего слугу и назначил своим ординарцем. Когда генерал умер, король поставил ординарца военным наместником. Всю свою жизнь этот вероотступник надеялся вернуться к Богу Израиля, да только сегодня — он занят был войной с королевскими врагами, а завтра — выдавал дочерей замуж, пока не увяз в своем отступничестве. Таково коварство злого начала: как только человек попробует вкус зла, не отпускает оно человека, пока не поработит его.
Как-то заболел он и поехал в Европу посоветоваться с врачами. Сказали ему врачи: «Не возвращайся в Африку, там тяжелый климат, и не переселяйся в Европу, так как здешний холод вреден для тебя, а поезжай в Эрец Исраэль, климат которой — нечто среднее». Приехал он в Яффу, и построил себе большой дом, и разбил красивый сад, и надеялся вернуться к Богу Израиля, но ради дочерей, выданных им замуж за господ из других наций, тянул и не возвращался к вере отцов. Если бы не ослабла вера в том поколении, вернулся бы он тотчас же и освятил бы имя Всевышнего, но евреи, с которыми он сталкивался, не слишком соблюдали заповеди, а он был слабым человеком. Думал: раз не хожу я в церковь и не поклоняюсь изображениям, то я — как еврей. Вел он себя, как гой, а считал себя евреем. Но было в нем одно хорошее качество — поддерживал он евреев и давал им заработать. В тот день увидел он Ицхака в беде. Поднял его и поставил на ноги.
Поделиться книгой: