Помоги проекту - поделись книгой:
Опустила Соня глаза, и посмотрела на ботинки Ицхака, и сказала: «Ты не слышал о Мительмане, обувном промышленнике? Три года жил Мительман вместе с нами в Эрец, наконец решился уехать. Когда он выехал, хватало у него денег только до Александрии, а не до России. На деньги, высланные ему матерью на дорогу, купил он себе приличное платье и хорошую обувь и новую шляпу, чтобы не уронить честь Эрец Исраэль, и надеялся, что матросы дадут ему возможность добраться до России в уплату за работу, которую он будет выполнять на судне. Когда он сказал об этом прислуге на корабле, те пошли и доложили начальству на судне, что есть тут еврей, желающий оплатить плавание своим трудом. А чиновники эти были черносотенцами и ненавидели евреев. Как только прибыло судно в Александрию в Египте, высадили они его с бранью и выбросили вслед за ним его вещи, а евреи, бывшие на этом корабле, не поняли, что ему была нужна помощь, так как он был одет, как богач. Стоял Мительман на причале Александрии без денег и без единого знакомого. Вспомнил, что есть тут отделение банка „Кармель“ и заведует им один из бывших жителей Эрец Исраэль. Пошел туда и не нашел этого человека. Бродил он по городу и смотрел во все стороны, уже не чуя под собой ног, и начало пестреть у него в глазах. Увидел обувной магазин. Стоял и смотрел на витрину, чтобы собраться немного с мыслями. Вышел хозяин магазина и увидел, что хорошо одетый человек в новых ботинках стоит и рассматривает его товар. Решил он, что это его коллега. Ввел его в магазин и показал ему кое-что из своего товара. Но все эти башмаки не шли ему в голову. Начал хозяин показывать ему еще и еще и приказал подать ему кофе. Развязался язык у Мительмана, и он заговорил. О чем только не говорил он. О производстве обуви вообще и о производстве обуви в Эрец Исраэль и в Сирии. Об упадке сапожного дела в Германии, ведь там фабрики вытесняют ремесленников — и не остается сапожникам ничего иного, кроме как только ставить заплаты на башмаки. Не так обстоит дело на Ближнем Востоке, где еще нет индустриализации, зато есть возможность для предпринимателей нанять себе рабочих и изготавливать все виды обуви, какие требуются в этой местности. И тут начал рассказывать Мительман о еврейских сапожниках и о греческих сапожниках; о том, какую обувь предпочитают в Эрец, и какие есть кожи в Эрец, и какие кожи привозят из-за границы; какая обувь хороша для прибрежных городов с их песчаными почвами и какая обувь хороша в гористых и скалистых местностях. И на протяжении всей своей речи упоминал он о налогах, и о курсе валюты, и о проблемах, связанных с ними. Мительман не шарлатан и не собирался речами привлечь к себе внимание людей, просто оттого, что мы поселились в новой стране, в которой нет ничего, мы привыкли много рассуждать о нуждах Эрец Исраэль и каждый считает себя знатоком. И возможно, что довелось ему, Мительману, услышать что-то об этой профессии, или попала ему в руки статья и он прочел ее, потому что от недостатка книг и избытка времени человек читает все, что попадает ему в руки. Добавим к этому, что Мительман — человек сдержанный и речь его течет плавно. Не сошел он с места, как хозяин магазина пригласил его на обед. Не успев пообедать, получил предложение служить у него. Принял он предложение. А он разбирался в обуви не больше, чем все прочие, кто ходит в башмаках. Но выучил за короткое время все, что требовалось ему знать. Мительман — умный и старательный человек, и если бы было человеку здесь, в Эрец, чем заняться, не пришлось бы ему уезжать за границу. Короче, не прошло много времени, как он женился на сестре хозяина магазина и стал компаньоном в его бизнесе. Теперь он владелец трех магазинов в Александрии, и влияние его распространяется на весь Египет. Так вот, так, друг мой, разумные — уезжают, а слабые — остаются. Что будет с ней, с Эрец, вот вопрос, на который нет ответа. Уже подошли мы к Рабочему клубу. Если хочешь, зайдем. Нет другого такого места в Яффе, где интеллигентный человек найдет себе в зимний вечер чай и газету, только в Рабочем клубе. Газеты мне не нужны, но стакан чая я готова выпить».
Соня не читает газет. Пока газеты доходят до Эрец, они успевают устареть и материалы, помещенные в них, уже принадлежат истории. А она не любит историю, но любит Библию. И за это она должна благодарить доктора Шимельмана, читавшего девушкам курс лекций о пророках. Пока не появился доктор Шимельман, она не могла себе представить, что Библия представляет собой интерес. Просто сперва мы должны исправить ее формулировки. Ты узнаешь, что библейские пророки не были бездельниками, людьми не от мира сего, а были такими же, как ты и я, жили жизнью своего времени и болели бедами своего поколения. Если хочешь знать, они — публицисты и ораторы своей эпохи; есть пророчества, которые в изложении доктора Шимельмана читаются, как современная статья. То же самое можно сказать и о некоторых историях из Священного Писания. Если хочешь, это устные фельетоны, ведь нельзя сказать, что в те времена были газеты. И даже сатиры не чужда Библия. Открой Книгу Ионы, и перед тобой острая сатира на пророка-националиста, скрывшего данное ему откровение и не пожелавшего быть пророком для других народов.
От доктора Шимельмана перешла Соня к другим знаменитым людям ишува: к Аскановичу, без речей которого не проходит дня, к профессору Шацу, основателю «Бецалеля»[23]. В настоящее время работает профессор Шац над табличками из оливкового дерева, на которых будет написано: «Еврей! Что ты сделал сегодня для твоего народа и для твоей земли?» Эту табличку каждый повесит у себя дома, посмотрит на нее и вспомнит, что он должен сделать. От Шаца перешла Соня к рассказу о двух многолюдных собраниях в Яффе. На одном обсуждался вопрос об отсутствии в поселениях общежитий для сельскохозяйственных рабочих, из-за чего рабочие не могут там оставаться; а на другом — обсуждался вопрос о создании объединения, включающего в себя около полумиллиона человек, которое подавало бы петиции в Колониальное общество барона Гирша, чтобы побудить его направить свою деятельность на освоение именно Эрец Исраэль. От этих собраний перешла Соня к рабочим, называющимся рабочими только из-за их страстного желания быть таковыми. Ведь не дают им работы. От рабочих перешла Соня к функционерам ишува, убежденным, что еврейский рабочий подрывает их дело, так как отпугивает предпринимателей от переселения в Эрец. От деятелей ишува перешла Соня к крестьянам в поселениях, говорящих: зачем нам нужны еврейские рабочие, если есть арабские рабочие. От основателей ишува перешла Соня к сионизму, большинство свершений которого осуществляется руками юношей и девушек. Ицхак глотал ее речи. То, что Соня рассказывает, может быть только плодом глубоких размышлений. И тому, кто может так размышлять, наверняка многое дано.
Ицхак не присоединялся ни к одному из кружков и не входил ни в одно товарищество. Не стал он членом ни «Хапоэль Хацаир» и ни «Поалей Цион». И хотя не найдешь в стране человека, не принадлежащего к какой-нибудь партии, Ицхак не вступил ни в одну. Достаточно было ему, Ицхаку, что он сионист. И это, то есть то, что он является сионистом, он доказал на деле, ведь он совершил алию в Эрец Исраэль. Будучи сыном бедного еврея из хорошей семьи, чья жизнь была печальна и бедна событиями, Ицхак рос в мире, где каждому живому существу было предназначено судьбой свое место, богатые наверху — бедные внизу. Удостоился человек, улыбнулась ему удача, он поднимается. Достоин большего, поднимается выше. Но то, что можно изменить порядок мироздания и человек может изменять свою природу по своему желанию, такие понятия Ицхак не только не принимал, мало того — смеялся над ними. Еще у себя в городе смеялся он над социалистами, желающими переделать мировой порядок, который не может быть изменен никогда. И если над социалистами он просто смеялся, то по поводу «Поалей Цион» он сетовал и злился за то, что объединяют они сионизм и социализм в одно целое. И когда создали ячейку «Поалей Цион» в его городе и пришли к Ицхаку, он сказал им: «Как это вы соединяете вместе две концепции, которые не совмещаются, а порой и противоречат одна другой, ведь таким образом вы увязнете в противоречиях?» И в самом деле, сбылось пророчество Ицхака. Когда стало известно, что в город приедет Дейвис Трейч[24] и сионисты решили устроить торжественную встречу в его честь, члены «Поалей Цион» не знали, как им быть. Если чествовать его — так у него есть деревообрабатывающая фабрика в Яффе и ее рабочие бастуют, а если устроить демонстрацию протеста — так ведь он известный сионист. Точно так же, как за пределами Эрец придерживался Ицхак сионизма в его первоначальном виде без всяких добавочных идей, не вытекающих из основ учения, так и в Эрец Исраэль он осуществлял на деле этот сионизм. И уже здесь удивлялся своим товарищам. Ведь они прибыли в Эрец, чтобы восстанавливать страну, а на деле из-за всяких второстепенных идей воюют с крестьянами так, что иногда дело доходит до забастовок, мешающих делу освоения Эрец. Ицхак признавал борьбу, которую вели просветители и, нечего говорить, признавал нашу борьбу с ассимиляторами, но сионисты, приезжающие восстанавливать Эрец, — как же они могут создавать воюющие друг с другом группы, раздирающие Эрец. И поскольку он не принадлежал ни к одному из течений, то не приходил на собрания и не был в курсе противоречий в стране, а если попадал ему в руки номер «Хапоэль Хацаир», то читал там стихи, и рассказы, и публицистику, но не статьи на актуальные темы. Теперь, когда он слушал Соню, даже то, о чем все говорят, было для него открытием. К тому же надо добавить, что приятнее слушать живую речь из уст молодой девушки, чем слушать пылких ораторов или читать помятую газету, прошедшую через многие руки.
От сионистов перешла Соня к остальным людям, «по поводу которых неизвестно, ради чего они прибыли и что привело их сюда. Прослышали о чем-то и прибыли. Виноваты в этом сионистские эмиссары, разъезжающие по городам стран рассеяния и пытающиеся пробудить сердца богатых и побудить их приобрести в Эрец Исраэль участки земли. Богатые не пробуждаются, соблазняются бедняки, лишенные всяких средств к существованию и убежденные, что как только они прибудут в Эрец, тут же дадут каждому из них по колонии. Колонии не дают им, а работать не каждый может, и даже желающие работать не находят работу, вот и наступает вырождение».
И снова вернулась Соня к руководителям ишува и к нашим национальным учреждениям. «Нет сомнения, что они настоящие сионисты, но дела их далеки от сионизма: может быть, заметил ты, что большинство из наших руководителей идут за Ахад ха-Амом?[25] Это не случайно, а в результате идеологии, порожденной страхом. Эти добрые люди боятся любого реального дела. Любо им мечтать о некоем духовном центре; о том, как наполнится вся страна школами и детьми, сведущими в иудаизме, и т. п. Однако нам нужен труд, жизнь, нужен народ, обрабатывающий свою землю и выращивающий хлеб».
От национальных учреждений перешла Соня к их служащим и к Оргелбренду, переехавшему в комнату Рабиновича. А как только упомянула она Рабиновича, стала говорить о нем. «Чудесное качество есть у него, у Рабиновича. Он принимает каждое явление, как данное свыше, но при этом не подчиняется ему и готов в любой момент вырваться из-под его власти. Люди типа Рабиновича — не революционеры и не новаторы, но при определенных условиях они принимают участие в построении общества».
Соня не закончила на этом свои дифирамбы Рабиновичу. Ведь помимо этого качества, которое она нашла в нем, есть у него великолепное свойство, перевешивающее все остальное. Это — любовь к ближнему. И тут начал Ицхак говорить о том, что Соне известно, и о том, что ей не известно. «Сейчас живет Рабинович в Берлине или Вене и, конечно, уже нашел то, что искал. Такой человек, как Рабинович, не пропадет. Тот, кто видел Рабиновича, обивающего крестьянские пороги, и видел его потом, стоящего и примеряющего платье модникам, понимает, что любое место — его место. Через год или два года возвратится Рабинович в Эрец Исраэль и вернется к своему делу». Сказала на это Соня: «Через год или два года вернется он с дочерью своих хозяев, отданной ему ее отцом в качестве придатка к приданому».
Шутка эта — дурная шутка. Такой человек, как Рабинович, вернее золота и не изменяет ради приданого. И возможно, именно Соня явилась причиной того, что он, Рабинович, покинул Эрец, дабы разбогатеть и потом вернуться и жениться на ней и дать ей достойную и счастливую жизнь. Мысль эта, что его друг уехал за границу ради Сони, подняла ее в его глазах, хотя и не понравились ему ее слова.
Почувствовала Соня, что задела его своими словами. Положила обе руки на его руку в знак примирения. Покраснел Ицхак и опустил глаза, как будто в этом прикосновении Сониных рук есть нечто принижающее Рабиновича. Посмотрела она на него удивленно.
Часть девятая
В РАБОЧЕМ КЛУБЕ
Слабый свет освещал обе комнаты клуба. Столы, стулья и вся остальная мебель не радовали глаз. Одни вещи были куплены у отъезжающих за пределы страны, другие поступили от добровольцев. И бывает, что приходит человек в клуб и сидит на стуле, на котором постеснялся бы сидеть дома, а здесь рад и этому стулу, так как другие стулья еще хуже этого.
Это был самый обычный вечер. Не было ни конференций, ни собраний. Сидели товарищи наши — кто пил чай, кто читал газеты, некоторые беседовали друг с другом, а некоторые не пили и не говорили, а просто сидели, погрузившись в себя, и размышляли. О чем они только не думали. О вчерашнем дне, что прошел, и о завтрашнем дне, что придет. Проходит день за днем, и каждый день — серый, как закопченное стекло, заглушающее свет лампы. Неужели так занята буфетчица, что не находит времени почистить лампу? Или оттого, что нечего ей делать, не делает она и то, что обязана сделать?
В конце стола сидел Горышкин и читал книгу. Горышкин сидел, не думая ни о мелких проблемах, ни о проблемах первостепенной важности, а просто сидел и читал. Горышкин — не из тех, кто убежден, что писатель высасывает все только из себя. Он знает: тот, кто хочет стать писателем, должен много читать, много учиться и расширять свой кругозор. Уже оставил Горышкин все свои иллюзии и не желает ничего иного, желает только быть писателем в Эрец Исраэль. Новая жизнь зарождается в Эрец и требует своего писателя. Он еще не начал писать, потому что нет у него своего угла, ведь он живет в одной комнате вместе с тремя своими товарищами, а комната — крошечная, и стол такой маленький, что нет на нем места для листка бумаги. Но главное, он еще не решил, описывать ли ему реальные события, то есть копировать действительность, или писать романы. С одной стороны, его тянуло к действительности, так как настоящая правда — правда деяний, а с другой стороны, романы зажигают сердца и могут побудить к деяниям. Пока что читает он любую книгу, попавшуюся под руку, ведь книги не только расширяют кругозор человека, но для талантливых людей книги подобны удобрению в поле (как говорил Бялик) или — подобны росе для цветов (как говорил Шай Бен-Цион[26]).
Сидит себе Горышкин, товарищ наш, и читает новую книгу, которую по доброте своей дал ему библиотекарь прежде, чем прочитал сам. Голова его погружена в книгу, и кончики усов его бегут от строчки к строчке, как указка в руках учителя, и он не замечает ни Соню, ни Ицхака. Ицхак, не видевший его со дня их первой встречи у Рабиновича, хотел подойти к нему и спросить, как его дела, но неловко ему было оставить Соню. А Соня ничего не замечала. Ей не приходило в голову, что ради такого человека, как Горышкин, кто-нибудь может оставить ее.
Рядом с Горышкиным сидел молодой человек со стаканом чая. Он пил понемножку, каждая копейка у него на счету, и вынужден он считать этот стакан за два. Много дней бродил он без работы, пока не обессилел от вынужденного безделья и от голода; под конец нашел себе дело, но как только приступил к работе, заболел. Собрал все свои силы и не обращал внимания на болезнь, ведь если бы заметили, что он болен, его бы сразу уволили. Временами ему удавалось победить болезнь, временами — болезнь была сильнее его. Внезапно очутился он в больнице. Пролежал там два месяца и выписался. Не ошибся ли в нем врач, сказавший, что он здоров? Если врач и заблуждался, он — не заблуждался. Все члены его дрожат от слабости, и все внутренности истерзаны. Держал он свой стакан и отпивал капля за каплей, прилипая губами к стакану. Сидел так за своим чаем и думал: опять я болен, а поскольку выписали меня из больницы, назад не положат. Что же мне делать? Вернуться на работу я не могу, ведь я болен, и сидеть без работы я не могу, потому что нечего мне есть. Что же будет со мной? Если нет еды, нет сил. А если нет сил, нет еды. Сбылось твое предсказание, отец, когда ты сказал, что у твоего сына умелые руки и что суждено ему стать ремесленником, а не коммерсантом, но не суждено ему быть богатым человеком, и дай-то Бог, чтобы не пришлось ему голодать. Предсказание твое, отец, сбылось, благословение твое не сбылось. Огляделся он вокруг. Там — говорят о политике, а там — беседуют о литературе. И тут и там нет никого, кто бы мог одолжить ему лишнюю копейку в его отчаянном положении.
Но не все посетители таковы. В то время как этот сидит и горюет, сидит здесь Пуа Гофенштейн и радуется; получила она добрую весть, что ее брату удалось бежать из Сибири и он уже на пути в Эрец Исраэль. И Осип Ганрехстан, друг ее брата, радуется вместе с госпожой Гофенштейн. Сидит Осип, опершись на свою толстую трость, ту самую трость, по поводу которой шутили, что трость все толстеет, а хозяин худеет изо дня в день. Осип не выказывает радости, а лишь хмыкает. Однако трость говорит нам о его радости, иначе с чего бы ей плясать в его руке?
Осип худеет и чахнет, и нет в этом ничего удивительного. Ведь покинул Осип страну огромную и просторную и прибыл в эту маленькую страну, закрытую для него наглухо. Арабы говорят на языке, которого ты не слышал никогда. И евреи разделяются по общинам и по языку, и каждая община сама по себе и говорит на своем языке. Сефарды, и ашкеназы, и йемениты, и марокканцы и т. д. и т. п. — поневоле ты должен отказаться от общения с теми, языка которых ты не знаешь. Не остается для тебя никого, кроме ашкеназов. Да и тех, если ты пересчитаешь всех, хватит только на средний город в России. И они тоже разобщены. Жители Старого ишува, для которых смысл их пребывания в Эрец Исраэль — быть погребенными в ее земле, и жители Нового ишува: фермеры, землевладельцы — с одной стороны, и босяки, у которых ничего нет, с другой стороны. Здравый смысл подсказывает, что босяки должны видеть в фермерах врагов, так нет ведь, они помогают увеличивать владения фермеров, а ты не можешь вступить с ними в дискуссию, раз ты не говоришь на святом языке. Есть тут и другая беда: нет у тебя возможности заработать на жизнь. Правда, надо сказать спасибо госпоже Пуа Гофенштейн, что она кормила и поила его за своим столом, спасая его от голода ради его дружбы с братом. Но хотя еда и питье лучше голода и жажды, не радуется он по-настоящему: ведь сидишь ты перед ней и чувствуешь, как погружаешься в изнеженное буржуазное болото, от которого ты бежал.
Были в клубе и другие посетители. К примеру, княгиня Мира Рамишвили-Карцонельон и Маша Ясиновски-Карцонельон, бывшие жены Витторио Карцонельона, знаменитого пианиста с мировым именем, которые открыли совместно шляпный салон. Что же побудило их прийти? Очень просто. Зашла к ним Цина Дизенгоф[27] подправить себе шляпку на зиму и рассказала, что ей попалось в газете имя князя Рамишвили. А князь Рамишвили был первым мужем Миры, до того, как она познакомилась с Карценельоном. И вот пришла она вместе со своей подругой Машей почитать в газетах, что пишут о нем, о князе. Напротив них сидел Саша Тугенгерц, получивший недавно хорошую должность в русском консульстве. Но пока еще не был Саша представлен консулу.
Сидел здесь и Йосеф Агронович. Он все еще был одет, как все остальные наши товарищи в поселениях. В истрепанном платье, и в старых сандалиях на ногах, и в рваной соломенной шляпе на голове, хотя лето уже прошло и приближались дождливые дни. И не держал он в руке кожаный портфель, как другие посетители, а карманы служили ему вместилищем для комплекта «Хапоэль Хацаир».
Увидел его Сильман и рассказал ему, что он готовит газету к Пуриму. Посмотрел на него Агронович искоса и усмехнулся. Внезапно исчезла усмешка из его глаз и морщины на его лбу залила беспредельная грусть. Сказал Агронович Сильману: «Пуримскую газету ты хочешь выпустить? Вызвать смех и потеху шутками, которые ты выдумываешь? Но, просто, если ты хочешь послушать мой совет, опиши то, что делается в Эрец, все, как оно есть, без прикрас, и я ручаюсь тебе, этим ты рассмешишь сильнее, чем любой юморист в мире, только вот нам от смеха такого тошно. — И тут же напомнил ему Агронович то, что уже сделано, и то, что собираются здесь сделать, и одно смехотворнее другого. — Смешнее своих деяний — их творцы, воображающие, будто весь ишув стоит на них. И даже если каждый день — Пурим и ты выпускаешь каждый день шутовской листок, ты не успеешь поведать обо всем. А может, и не пристало пуримской газете брать материал из обыденности? Ведь то, что до боли смешно в наших глазах, используется в галуте в целях пропаганды». Взглянул Сильман на Агроновича, на его печальное лицо, и рассмеялся, потому что лучше смеяться, чем горевать. Взглянул на него Агронович и поразился: плакать надо, а не смеяться.
Были в клубе и другие посетители. Печатники и строители, разнорабочие, безработные, ищущие работу, рабочие, оставившие свою работу из-за болезни и служащие в качестве секретарей, один — в компании, название которой является аббревиатурой слов «Вернись, Израиль, в страну отцов», другой — в компании, которая намеревается в будущем построить новый жилой квартал в Яффе. Весь клуб состоит из двух комнат, одна комната служит столовой, другая — читальней, но никто не пытается читать в комнате, предназначенной для чтения, а есть и пить в комнате, предназначенной для еды и питья. Но тот — ест и читает, а этот — читает и пьет. Тот — входит, а этот — выходит. Тот — член «Хапоэль Хацаир», а этот — член «Поалей Цион». Забылся уже скандал в Пурим, когда вспыхнувшая здесь ссора выплеснулась на улицу и правитель Яффы получил тогда разрешение от русского консула прислать полицейских, турецких арабов, для наведения порядка, и тогда были ранены тринадцать евреев.
Вошел Фалк Шпальталдер и сразу же заказал себе две порции котлет и буханку хлеба. Но хотя он был голоден как собака, буфетчица, Ципа Шоши, не обратила на него внимания, потому что в это время она обслуживала Чернипольского, исходившего своими собственными ногами не одну страну. Люди привыкли здесь, в Эрец, совершать прогулки; из Яффы — в Кфар-Сабу, из Кфар-Сабы — в Хадеру, из Хадеры — в Зихрон-Яаков и возвращаться к ночи. А если есть среди них любители приключений, так те поднимаются до Галилеи и до Метулы. А Чернипольский исходил пешком всю Эрец вдоль и поперек и дошел до горы Хермон, не пропустив ни единой деревни. В одном месте он ночевал, а в другом месте пил гранатовый сок со снегом; в одной деревне он видел свадьбу, а в другой деревне видел еще что-нибудь интересное; только не любит он рассказывать. Человеку важно прятать свои ощущения, и тогда они, спрятанные в сердце, принесут плоды. И действительно, как-то раз на рассвете сидел он на вершине скалы и ел свою питу с чесноком. Ощутил он вдруг такой подъем, какой не всякий человек ощущает. Если бы захотел, написал бы об этом большую поэму в сотни строф. Поэма эта, моя дорогая Ципа Шоши, поэма эта, написанная Чернипольским, стоила бы всех стихов какого-нибудь поэта-песенника.
Горышкин отложил книгу и задумался: то, о чем я прочитал тут, случалось также и со мной, и если не в точности это, то нечто подобное, только не приходило мне в голову об этом написать. И явился этот писатель, и написал, и выпустил книгу. А я сел и прочел его книгу, и завтра появятся другие, и послезавтра — другие, пока не останется ни одного человека в Эрец не прочитавшего ее. А когда приду я и выпущу свою книгу, то скажут, так ведь все это мы уже читали. Похоже, что главное для писателя — это сноровка. Если он поспешит и напишет вовремя, он выгадал, а если нет, придут другие вместо него. Уже пришло время снять для себя отдельную комнату со столом. Мне не нужен письменный стол с зеленым сукном, как у этих учителей в Яффе, где каждый покупает себе письменный стол и ставит перед собой корзинку со стопкой бумаги, чтобы считали его писателем. Достаточно перевернутой бочки, лишь бы можно было положить на нее лист бумаги.
Поднял Горышкин глаза и увидел Соню. Засунул книгу в карман и двинулся ей навстречу. Увидел Ицхака и спросил, как его дела. Сказала Соня: «А про Рабиновича ты не спрашиваешь?» Сказал Горышкин: «Что мне спрашивать? Если бы было что сказать о нем, разве ты не рассказала бы?» Сказала Соня: «И вправду, нечего мне рассказывать о нем: он не пишет мне». Сказал Горышкин: «Если бы было ему о чем писать, написал бы».
Сказала Соня:
— Ты вернулся в Яффу? Что ты делаешь здесь?
— Делаю я то, что годами не делал. Работаю я, работаю, Соня!
— Где?
Дернул Горышкин за кончики своих усов и с гордостью заявил победным тоном:
— На строительстве школы для девочек работаю я, с глиной и камнем.
— Я рада за тебя, что нашел ты работу!
— Она нашла меня. Наконец-то вынуждены они нанимать еврейских рабочих. И мы тянем из себя жилы, и только затем, чтобы не нашли они лживого предлога отстранить нас. И все-таки что пишет Рабинович?
Засмеялась Соня:
— Разве не сказал ты, что если бы было ему о чем писать, написал бы?
— В смысле, что нет у него того, о чем он хотел бы написать?
— Не так, но есть слишком многое, о чем бы стоило ему написать, поэтому он не пишет ничего.
— Пойдем! — сказала Соня Ицхаку.
— Уходите? — спросил Горышкин.
Обернулась Соня и сказала:
— Передай привет Пнине! Вот она идет!
Сказала Пнина Горышкину:
— Не знала я, что ты здесь.
— Если бы знала, не пришла бы?
— Не это я сказала.
— Но в глубине души ты так подумала?
— Что знает человек о том, что — в сердце его друга? Разве что писатели?
— Поверь мне, Пнина, даже они не знают ничего, но, когда ты читаешь их книги, кажется тебе, что они знают.
— Что это у тебя в кармане, новая книга?
— Книга — новая, содержание — старое. Если хочешь знать, то же самое происходило и с тобой и со мной.
— Именно это самое?
— А если и не совсем то, это ничего не меняет…
— Пошли! — сказала Соня.
Соня не относится с пренебрежением ни к Пнине, ни к Горышкину. Пнина — честная девушка, она нравится ей намного больше, чем Яэль Хают, к которой прилепился Хемдат. А если она наводит на тебя скуку, то причиной тому — ее наивность. Горышкин — тоже хороший человек. До того как она познакомилась с Рабиновичем, она проводила время с Горышкиным, и теперь она благодарна ему, что он не слишком сильно ухаживал за ней. Вообще-то не ухаживает мужчина за женщиной, если та не желает этого. И тем не менее спасибо Горышкину, что не дошло дело до этого и она могла смотреть в глаза Рабиновичу даже в присутствии Горышкина. Теперь уехал Рабинович и соединяет в своих письмах ее и Ицхака Кумара. Галициец этот… Похоже, что сердце его чисто. В самом деле — никогда в жизни не разговаривал он с девушкой? Или, быть может, он сказал так, чтобы показаться оригинальным?
Как только вышли они из темного переулка, в котором находился клуб, и подошли к перекрестку, Соня остановилась и простилась с Ицхаком. Безо всякого повода, как принято у нас, жителей Эрец Исраэль, сказала ему: прощай! Попрощавшись и отойдя от него, еще раз сказала ему: прощай!
Часть десятая
У СОНИ
Прошли считанные дни с того вечера, и как-то увидел Ицхак, что Соня идет по улице. Помахал ей шляпой и пошел навстречу. Вообще-то Ицхак сам должен был постараться встретиться с ней — он получил письмо от Рабиновича, и тот спрашивал, как дела у Сони.
— Что пишет наш друг Рабинович?
— Наш друг Рабинович не пишет почти ничего. Если госпоже угодно прочитать — пусть госпожа прочтет.
Взяла Соня письмо и воскликнула: «У…ффф! Едет человек в Европу и не видит ничего, кроме плохого вина в забегаловке и моряков, дерущихся из-за развратной девки. Правда, в любом случае наш Рабинович не станет ссориться из-за девушки». Заслужил Рабинович от Сони похвалы, что не ленится писать им. Но вместо этого она ворчит и насмехается. Ицхак в замешательстве опустил голову, чтобы не видеть ее усмешки, однако лицо ее стояло перед ним. Это было не то лицо, что видел он на корабле, когда стояла Соня на ногах Рабиновича с лицом, прижатым к его лицу. Взглянул на нее Ицхак украдкой и опять пришел в замешательство. То его охватывал трепет, то — радость.
Сказала Соня: «Смотри, ты говоришь: для Рабиновича любое место — его место. Отчасти это верно. Однако не всякое место красит человека. Кумар, ты торопишься? Если нет, то прогуляемся немного».
Идет Ицхак с Соней. То — он рядом с ней, то — позади нее, и она старается приноровить свои шаги к его шагам. Прохожие здороваются с ней. Есть среди них учителя, есть писатели, есть чиновники. И даже если они известные люди, имена которых ты встречаешь в газетах, она здоровается с ними без особого восхищения. Так миновали они несколько улиц и переулков, пока не подошли к ее дому. Остановилась Соня и сказала: «Здесь я живу. Ты спешишь? Нет? Если так, пойдем! Заходи!»
Никогда в жизни не видел Ицхак комнату девушки — и вдруг оказался сидящим в комнате Сони. Комната — не маленькая и не большая, а средней величины, и два окна в ней, одно окно выходит на улицу, а другое окно открывается в такой узенький переулок, что не всякий человек там может пройти. В комнате — кровать, и диван, и маленький стол, и шкаф. Кровать покрыта разноцветным одеялом, на котором вышита желтая собака с палкой в зубах. А под диваном лежит желтая коробка со стаканами и тарелками, блюдцами и ложками, ножами и вилками, всеми столовыми приборами Сони. На шкафу круглая коробка со шляпами. Еще есть там, в комнате, лампа, и тазик для умывания, и кувшин, и два стакана, и портрет Брилли, нашего товарища, убитого арабами. Соня не была знакома с ним, но она заботилась об осиротевшей матери Брилли, приехавшей на его могилу, и получила от нее этот портрет. Все наши товарищи любили его, но Соне казалось, что она знала его больше всех и любила его больше всех. Иногда она даже злится на подруг Брилли, полагающих, что они — ближе к нему, чем она. Ицхак не поднимал глаз над столом, и все, что он видел в комнате, это только несколько деталей, схваченных беглым взглядом.
На ней было легкое красивое платье, облегающее фигуру и подчеркивающее формы. Такие платья носит большинство девушек, но не на каждой девушке платье дышит, как на Соне, платье ее колышется, будто и оно тоже живое. Есть одна тайна у Сони, это — ее пара туфель, сшитых для нее сапожником из Гомеля. Большинство женщин не слышали про него, они заказывают себе обувь у греческих сапожников и не знают, что есть тут бедный еврейский сапожник, который шьет удобные туфли, придающие стройность осанке и красоту походке. Этот сапожник заслуживает того, чтобы про него все знали, но Соня прячет свою тайну и не открывает подругам.
Соня не отличается красотой. Рахель Гальперина красивее ее, Лея Лурье красивее ее, Аснат Магрегот и Яэль Хают — красивее ее. Даже другие девушки, которые не считаются красавицами, может быть, красивее ее. Лицо ее веснушчато, глаза не черные и не голубые. А что касается волос, они стриженые и не блестящие. Однако все эти недочеты находятся у Сони в таком сочетании, что только увеличивают ее прелесть. Недаром тот русский журналист, друг Сониного отца, учивший Соню ивриту, говорил: нет такой, как ты, Соня! Греховодник этот, считавший себя уже стариком, почувствовал себя юношей, когда познакомился с Соней. Как создана Соня притягивать сердца стариков, так создана она притягивать сердца юношей. Гриша увлекался ею, Яркони увлекался ею, Горышкин увлекался ею, а о Рабиновиче и говорить нечего. Сейчас вот сидит Ицхак перед Соней, потому что он — друг Рабиновича, а Рабинович — друг Сони. Ицхак не отличается такой остротой ума, как другие наши товарищи. Но есть в нем нечто притягательное. Соня не знает, что это. Подняла Соня руку и пригладила волосы. Волосы ее подстрижены по-мужски, хотя она не похожа на мужчину. Вначале, когда увидел Ицхак Соню в море, она показалась ему похожей на юношу; сейчас он видит в ней молодую девушку, которую наш друг Рабинович предпочел всем ее подругам в Яффе. Ицхак сидел — и не сидел. Хотя не было у него опыта общения с женщинами, понимал Ицхак, что некрасиво гостю сидеть, когда хозяйка дома стоит. И если он и сидит, то сидит весь напрягшись.
Наклонилась Соня к дивану и вынула из коробки под диваном плетеную корзинку, и две плоских тарелки, и ножи, и бумажные салфетки для рук. Поднялась на цыпочки и сняла со шкафа апельсины. Положила апельсины в корзинку и поставила ее на стол. Села, и взяла нож, и сняла кожуру, и поставила перед Ицхаком очищенный и разделанный на дольки апельсин. Взял Ицхак дольку и съел, а Соня тем временем чистит второй и третий. «Ешь, — сказала ласково Соня, — тут их много». Взял Ицхак еще одну дольку и рассказал ей, Соне, как он ел впервые апельсин. Когда заболела мать, мир праху ее, купил ей отец апельсин. Разделила мать апельсин на части и дала каждому ребенку. В результате не осталось для нее ничего. Сказала Соня: «Да, да… За границей апельсины дорогие, в то время как в Эрец Исраэль они валяются прямо на улице». И рассказала, как однажды приехала в Эрец Исраэль попадья из ее города и зашла повидать Соню. Положила Соня перед ней груду апельсинов. Сказала попадья: «Сонечка, ты обращаешься с этими дорогими фруктами, как мы — с картошкой». — «А вы обращаетесь там, в ваших краях, с картошкой, как мы с апельсинами». — «Да-да, — сказала попадья. — Человек не ценит то, что есть у него, а любит и ценит то, чего у него нет».
— Да-да, — повторила Соня слова попадьи. — Человек не ценит то, что есть у него… Бывает, что ты встречаешь в простом выражении целую мудрость.
Ицхак вытер руки и взял книгу Торы со стола. Взглянул и увидел… тут — вычеркнутую строчку, там — надписанное слово. Сказала Соня: «Это книга моей подруги, которая откорректировала ее согласно поправкам доктора Шимельмана. Ты ведь знаешь доктора Шимельмана? Он произносит речи, как пророк, и проводит исследования, как профессор».
Когда собрался Ицхак уходить, сказала Соня: «Теперь, раз ты побывал у меня, я надеюсь, что ты снова зайдешь». Сказал Ицхак в ответ: «Конечно, конечно». Понимал Ицхак, что его «конечно, конечно» — сомнительно. Но подумал про себя, если встретимся еще раз и она скажет мне: заходи! — не откажусь. Сам — не приду. Как только он вышел, сразу же захотелось ему вернуться.
В небе стояла луна, и из цитрусовых плантаций поднимался аромат, и шумело море, но это был не шум могучих вод, а едва слышный плеск воды. Даже если ты не побывал у такой девушки, как Соня, ты видишь, что эта ночь не похожа на остальные ночи. Луна улыбается в поднебесье, и мир радуется, и аромат апельсинов льется из каждого сада и от каждого дерева; это — тот аромат апельсинов, которые здесь, рядом с тобой, и если протянешь руку к дереву и сорвешь себе плод, не сделает тебе выговор хозяин сада; эти апельсины валяются тут, как картошка за границей. Голод, нужда и унизительные скитания от крестьянина к крестьянину и от конторы к конторе, и другие испытания, которым подвергся Ицхак, исчезли, осталась лишь память о них. Глупец был Рабинович, наш товарищ, что уехал! В эти минуты не было у Ицхака тоски по Рабиновичу, тоска была у него, у Ицхака… — он и сам не знал, о чем. Луна играла сама с собой. Пряталась за облаками и светила сквозь них.
По дороге домой подошел Ицхак к Немецкой слободе. Увидел его сторож-негр и узнал в нем того парня, что малярничал у жителей слободы и был другом дома Бра-бра-но-вича, всегда хорошо одетого. Открыл ему сторож калитку. Вошел туда Ицхак и стал гулять там.
Вышел господин Оргелбренд, как обычно, пройтись перед сном, ибо какой сон без вечерней прогулки. Бывают такие люди, что гуляют себе просто так, но — не Оргелбренд; весь день у него распределен, и на прогулку выделено специальное время. Раньше жил Оргелбренд в песках у моря, и море успокаивало его, навевая крепкий сон. Когда уехал Рабинович из Эрец, пришел он сюда и снял его комнату. И он доволен переменой места. Ему не нужно снова и снова увязать в песке, он ходит по твердой земле. И, возвращаясь со службы, садится он у окна, будто это его собственный сад, и любуется деревьями, и кустами, и цветами, которые пребывают себе в безмятежности, и ничего-то им не надобно. И у него тоже все есть. Получает он свое жалованье каждый месяц, и ест досыта, и прилично одет, и всеми уважаем; тем не менее именно это самое его благополучие заставило его почувствовать, что лишен он чего-то такого, чье отсутствие равноценно потере всего.
Йонатан Оргелбренд, видный чиновник Англо-палестинского банка и дальний родственник Сони, старше ее лет на десять или побольше. Вначале он надеялся, что Соня поймет, что он за человек, и не посмотрит на его годы; но появился Рабинович и погубил его мечту. Когда уехал Рабинович, вернулась к нему мечта о Соне: ведь каждый уезжающий из Эрец Исраэль не скоро возвращается. А если и возвращается, то не возвращается к прошлому. Вышло так, что прервалась связь между Соней и Рабиновичем; хотя на первый взгляд она еще существует, но Соня свободна, и не грех подумать о ней. Внезапно увидел он ее с Ицхаком Кумаром. На самом деле он ничего не имеет против господина Кумара. Рабочий, как и прочие рабочие в Эрец, но, так или иначе, если бы не Соня, которая дружит с ним, он бы на него внимания не обратил.
Оргелбренд повесил свою трость на руку и сдвинул панаму на лоб, ту самую черную панаму, в которой привык он гулять по вечерам возле дома. Его добрые и печальные глаза казались больше, то ли потому, что панама закрывала ему лоб, то ли потому, что увидел он господина Кумара. Оттого что вечер хорош, и луна светит, и встретил он человека, с которым можно поговорить, он заговорил. Сначала о луне, вдвое большей, чем за пределами Эрец, потом о других вещах, отличающих Эрец Исраэль от всех остальных стран, о людях Эрец Исраэль, непохожих на всех остальных людей, о законах бизнеса, а от бизнеса перешел к АПЕКу.
Стоит Ицхак Кумар, ничтожный маляр, выходец из маленького галицийского городка, рядом с Йонатаном Оргелбрендом, ведущим чиновником АПЕКа, и слушает то самое, что в ранней юности взволновало его до глубины души. Два ученых доктора приезжали тогда из Лемберга в его городок и произносили там речи о бюджете для поселений и об акциях, благодаря которым Эрец Исраэль будет принадлежать еврейскому народу, а владельцы этих акций получат в будущем большие прибыли. Как и многое другое, наделавшее много шума и потом забытое, так и это забыл Ицхак, пока не прибыл в Яффу и не увидел большое здание с висящим на нем щитом и толпу народа около него. Это наш банк, которым гордятся сионисты за границей и говорят, что дай Бог им удостоится быть там простыми слугами. Много раз доводилось Ицхаку видеть директора банка, едущего в карете: и кучер в форменной одежде сидит впереди, и каждый встречный кланяется директору, а арабы называют его отцом денег. Бывает, что некоторые коммерсанты жалуются на него за то, что не ссужает он им деньги в трудную минуту, а функционеры ишува возмущаются, что он не приобретает предложенную ему землю. Возможно, правда на его стороне, ведь он знает страну и понимает, что надо делать и чего не надо делать, а может быть, правда на стороне коммерсантов и общественных деятелей — ведь АПЕК создан не только для того, чтобы делать деньги, а ради существования страны и ее жителей. Так или иначе, здорово слушать из уст ведущего специалиста все эти речи об АПЕКе, которым гордится весь ишув.
Прервал Оргелбренд свои рассуждения на эту тему и спросил Ицхака:
— Что пишет наш товарищ, господин Рабинович?
— Что пишет Рабинович, товарищ наш? Всякую ерунду он пишет!
Опустил Оргелбренд глаза, как бы стесняясь, и сказал:
— Тебе он не пишет, а госпоже Цвайринг он пишет?
— И ей он тоже почти ничего не пишет.
Сказал Оргелбренд:
— Как это возможно, что он почти ничего ей не пишет?
И тут же испугался своих слов, совсем не собирался он, Оргелбренд, вмешиваться в чужие дела.
Йонатан Оргелбренд хорошо зарабатывает, он — всеми уважаемый человек. И есть коммерсанты, желавшие выдать за него своих дочерей, и есть девушки, которым он нравится, но он все еще не женился, несмотря на то что проходят его лучшие годы. Из всего, что он зарабатывает, не остается у него почти ничего, ведь большую часть своих денег он посылает родственникам, которые уже и родственниками его не являются. Всю свою жизнь тянет Йонатан Оргелбренд лямку. Вначале — у отца, заставлявшего его тяжело работать. Отец хотел сделать его шляпных дел мастером, а сын хотел изучать делопроизводство, чтобы стать чиновником. Ведь чиновник сидит себе в теплом доме, на вертящемся стуле, и все приподнимают шляпу в его честь; не то что мастеровой, который делает шляпы для всех людей, но не найдется ни одного человека, приподнимающего шляпу в его честь. Пока мать его была жива, он страдал под властью отца. Но когда она умерла и отец женился на другой женщине с тремя дочерьми от первого брака, решился Йонатан и бежал в город Баруха Цвайринга, отца Сони Цвайринг, дальнего родственника с материнской стороны. Предоставил ему господин Цвайринг жилье, и питание, и подыскал ему товарищей из хороших семей, чтобы те научили его письму и чтению; в те времена люди хорошо относились друг к другу и помогали один другому. Оргелбренд усердно учился и не терял зря ни минуты, как человек, жаждущий достигнуть определенной ступени общественной лестницы и знающий цену времени. И какой ступени он стремился достигнуть? Ступени чиновника. И не потому, что чиновник сидит в теплом доме на вертящемся стуле, а в силу склонности, уже стал он мужчиной и задумывался о будущем.
Прошло немного времени, и он поступил на службу в банк. Сначала, в качестве мелкого делопроизводителя, потом стал помощником служащего, а потом — и служащим банка. Услышал он, что собираются основать банк в Яффе и там требуются квалифицированные работники. Поскольку он тянулся к сионизму и считал себя специалистом, он взял с собой целую сумку рекомендательных писем и совершил алию в Эрец Исраэль.
Пришел к директору АПЕКа. Просмотрел директор его письма и сказал: «Посмотрим, так ли ты хорош, как эти рекомендации». Побеседовал с ним и увидел, что не написали о нем даже половины. Дал ему приличную ставку и потом несколько раз повышал ему зарплату. Когда убежал Оргелбренд от отца, не было у него ничего, кроме платья и новой шляпы, взятой без разрешения отца, содержали его — другие. Теперь есть у него три костюма, и он содержит на свои средства других; как только он начал зарабатывать, стал помогать отцу деньгами, вначале — время от времени, потом — постоянно. Тем временем умер отец, и вдова его вышла замуж за другого, так как говорили про него, что он состоятельный человек. А он не был богат, он был болен, и нужно было содержать его. Стала писать она своему приемному сыну письма о своей беде. Пожалел он эту несчастную и начал посылать ей деньги, как посылал отцу. Сперва, чтобы прокормить семью, потом — добавочную сумму на приданое старшей дочери, потом — второй, потом — третьей, кроме денег, которые высылал на лекарства ее мужу. Дело дошло до того, что он высылал половину своей зарплаты вдове своего отца. И уже он привык к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся.
Однажды он встретил Соню Цвайринг. Вспомнил он все то добро, которое видел от ее отца. Как тот поселил его у себя в доме, и кормил за своим столом, и давал ему все необходимое, и нанял ему учителей, пока не достиг он, Йонатан, всего, чего достиг. А теперь его дочь живет здесь среди чужих людей и должна заботиться о своем пропитании, как все остальные девушки. Будучи добросердечным и милосердным человеком, мечтал: если бы я был женат, я поселил бы ее у себя в доме и отплатил бы ей за всю доброту ее отца ко мне. Но что он может сделать? Ведь он одинок, и нет у него дома, и все, что так хорошо было бы сделать, он сделать не в состоянии. Пришло ему в голову, что, может быть, он предложит ей руку и сердце и она тоже отдаст ему свое сердце? Еще не было ему ясно, чего он хочет. Когда же он это понял, ужаснулся дерзости своей мысли, но, несмотря на это, не переставал мечтать, что авось и может быть…
Пока он перебирал всевозможные варианты, Соня стала встречаться с Рабиновичем. Подавил он свое чувство и старался не думать о ней. Тем не менее приглашал ее и Рабиновича в гости и угощал их фруктами и сластями, приучая себя к мысли видеть в них пару. Даже задумывался о подарке к их свадьбе. Тем временем Рабинович уехал за границу. Понял Оргелбренд, что прекратилась между ними связь: ведь если бы были они женихом и невестой, он бы не уехал или она поехала бы с ним. Опять стал он мечтать о ней. Вдруг видит ее с Ицхаком Кумаром. Снова попытался изгнать мысли о ней, но ничего у него не вышло — наоборот, думал он о ней и говорил себе, что уж если торговец Рабинович не пара ей, тем более этот Кумар, рабочий этот. А если скажут: ведь она встречается с ним? Так у городских девушек это принято: они проводят время с молодыми людьми до тех пор, пока не найдут себе суженого; потом они расстаются с бывшими ухажерами — так уж это водится.
Часть одиннадцатая
ПЕРЕМЕНЫ, ПЕРЕМЕНЫ…
Вернемся к существу дела. В один прекрасный день пришел Ицхак с работы. Надел лучшее из своего платья и вышел прогуляться. С чего бы это вдруг надел Ицхак нарядную одежду в обычный день и поторопился выйти? Если бы спросили его, он не знал бы, что ответить. Не всегда дела человека в руках человека.
Поделиться книгой: