Суть в том, что эта маленькая сущность — сердце — меня удивляет. Я чувствую, как оно разбухает внутри, трогаю новую поросль кровеносными сосудами и стенками прежде пустой полости. Я бы повернула процесс роста вспять, но не знаю в точности, какое именно волшебство следует применить. Наверняка существует какой-то способ разучиться желать, но меня ему не научили. Думали, что такая наука мне не пригодится. Увы, в моем блестящем образовании, как выяснилось, имеются пробелы. Я родилась с умением разбивать сердца; меня следовало обучить, как разбить свое собственное.

Все свое время я провожу либо в холодной башне, где вырываю очередное сердце, когда оно подрастает до крошечной зрелости; либо в теплом терапевтическом центре, куда я обращаюсь за утешением. Не знаю, понимает ли Фрэнсис, что я выбрала ее. Несомненно, она знает много больше других. А я уже не так сильна, чтобы полностью изолировать ее от правды. К тому же, она проницательнее, чем те двое. Наверное, думает, что это она выбрала меня, что я в ней нуждаюсь. Возможно, так и есть. Разумеется, я нуждаюсь в ее физической мощи. И у нас с этой широкой женщиной есть время — длинные сумерки после раннего солнечного заката тянутся, вбирая в себя и объятья, и поцелуи. Шторы задернуты, на улице темно, но мы оживляем комнату чистым светом насыщенного секса. В нем есть и борьба, и укусы, и царапины, но ни следа не остается на мне. Мы сосем, трогаем, пробуем на вкус, мы едим друг друга; и когда она кончает, я полна. И опустошена. Я оставляю ее в лучшем состоянии, чем она была перед моим приходом. Когда я кончаю вместе с ней, мне становится лучше. Это «лучше» не исчезает сразу. Но когда я возвращаюсь в тишину башни, тоненький стук уже поджидает меня.

Я видела желание в других, наблюдала, как они мучаются от тоски. Я насмехалась и радовалась их страданиям. Теперь я насмехаюсь над собственным страданием, но не радуюсь. Игры с Фрэнсис отвлекают меня от мыслей от Джошуа; моя сексуальная тяга к нему идет на убыль, но сердце мое ничто не в силах отвлечь. Джошуа вызвал к жизни первое сердце, и каждый новый орган вырастает на этой удобренной грядке. Каждое сердце рождается с желанием внутри. Я могу возвратить мою плоть в естественное состояние, но не могу освободиться от желания. Кто-то другой должен положить этому конец. Неужто они все страдают от такой боли? Любовь, конец которой кладет только новая любовь. Постоянная тоска — точно лишний кусочек головоломки, неизвестно куда его вставить, разве что спрятать на груди нового любовника, потом еще более нового, потом новейшего. Жуть. Не удивительно, что они все такие слабые.

Я растерянно жду. Я птица, затихшая перед землетрясением. Чую конец, испытывая страх и облегчение.

Он все ближе и ближе.

38

Принц Дэвид появляется в терапевтическом центре следом за первым клиентом. Принц не записывался на прием, ему нужна лишь пустяковая консультация. В интересах своей миссии он вывихнул большой палец. Намеренно. Простой, но эффектный жест, которому он научился на седьмой неделе занятий по обрядовой медицине: левой рукой выдернуть из сустава большой палец правой руки и оставить его беспомощно болтаться, крепкие мускулы не дадут ему отвалиться. Беспроигрышный номер, если хочешь немедленно обратить на себя внимание.

Он входит в приемную центра, где работает Фрэнсис. Серебряная ловушка для ветра метит его изысканно причесанную голову, возвещая о прибытии принца. Сегодня он не курит. Не самое лучшее начало, когда тебя первым делом отсылают выбросить сигарету. Прекрасный принц — сама элегантность и обворожительная беззаботность. Если, конечно, не смотреть на палец. Дэвид кладет поврежденную руку перед секретаршей на стол — бумаги и ручки разложены строго по правилам фэн-шуй — и спрашивает со страдальческой, но дружелюбной улыбкой:

— Извините за беспокойство, но нельзя ли с этим что-нибудь сделать?

Предыдущие выходные прошли под знаком новой мудрости — курсов «Самоанализ в преддверии Миллениума». Шанта, обеднев на двести пятьдесят фунтов, но нагрузившись внутренним духовным богатством, отныне знает: нездоровье пугает ее до смерти, отсюда и выбор профессии. Сама того не ведая, она пришла работать в этот центр, влекомая железобетонным подсознательным желанием избавиться от фобии. Новые знания сделали Шанту умнее. Теперь она понимает, что слабые мужчины будят в ней мамочку, и это опасно, потому ей следует сближаться только с теми мужчинами, которые победили в себе ребенка-подростка; и сближение это должно происходить на твердой и ясной основе. Просветленная Шанта обнаружила, что она куда более опасна, чем могла вообразить. Эйфория длилась весь воскресный вечер вплоть до настоящего момента — половины одиннадцатого утра понедельника. Сейчас Шанта в смятении. Мужчина, стоящий перед ней, явно страдает. Его можно использовать как инструмент для преодоления фобии. Значит, она должна помочь ему. Но он болен и красив, следовательно, нуждается в ней. То есть, он тот, кого ее внутренняя мамаша попытается спасти. Значит, надо отстраниться. За двести пятьдесят фунтов ей могли бы дать ориентиры и почетче.

Время идет.

Даже Дэвид иногда испытывает боль:

— Простите, но мой палец! Вы мне поможете?

Секретарша решает, что устраниться — лучшее, чему ее научили, и прячется за книгой регистрации. Она листает исписанные страницы, стараясь выглядеть максимально деловито. Образ компетентной сотрудницы слегка портят размазанная на щеке татуировка в виде божьей коровки и свитер — первый блин, вышедший из-под спиц сестры Шанты; плохо выделанная шерсть до сих пор изрядно отдает овцой.

— Я посмотрю… — Голос Шанты прерывается, выдавая ее с головой. — … В записях. Это записи. То есть… я… Видите ли, возможно, все врачи заняты… даже не знаю…

Шанта вспоминает клятву, данную в воскресенье двум сотням людей, постигавшим самоанализ вместе с ней. Она переименовывает страх в силу, напрягает слабые трусливые сухожилия и поднимает глаза на прекрасного принца. Из открытого рта вылетает жалкий лепет ее души:

— Послушайте. Я хочу быть с вами откровенна. Если честно, вы пугаете меня. Вы симпатичный и болеете. Вот я и сказала правду. Вы обезоруживаете меня.

Шанта сжимает мужество в кулак и выбрасывает получившийся шарик в мусорную корзину, точно попадая в цель.

Дэвид улыбается, но на этот раз его обаяние холодно и безлично. Он не привык к тому, чтобы слуги увиливали от своих обязанностей, да и палец болит все сильнее.

— Очень может быть, милая. Но у меня проблема с пальцем. Кто-нибудь может мною заняться?

В приемной появляется Фрэнсис. Она вызволяет Шанту, запутавшуюся в собственной глупости, бросает взгляд на Дэвида и ведет его прямиком наверх. Фрэнсис не понимает, зачем она зашла в приемную. На массажном столе распласталась пациентка: руки и ноги густо намазаны лавандовым и ромашковым кремом, слева и справа от позвоночного столба воткнуто по семь игл. Фрэнсис незачем было спускаться в приемную. Обычно, когда клиента требуется оставить в покое, она идет в комнату отдыха, заваривает крепкий кофе — пациенты только головами качают — и курит у открытого окна, чтобы натренированный нос Шанты не прибежал с жалобами.

Но сейчас она в приемной. Смотрит на Дэвида. Ей кажется, что она его знает, но не может вспомнить, откуда. Фрэнсис ведет его в комнату отдыха, наскоро отделывается от клиентки и готовит помещение для нового пациента. Обкуривает комнату ароматным маслом, зажигает освященную свечу и делает большой глоток перцовой водки из фляжки, хранящейся в сумочке. Сейчас она позовет этого высокого мужчину. Ее трясет. Наверное, нужно спать побольше. Наверное, она проводит слишком много ночей, задабривая свою совесть неторопливым сексом с мужем. Либо сказываются слишком частые вечера, когда она любит Кушлу, или же она чересчур выкладывается в свободное, с трудом выкраиваемое время, которое проводит с сыном. Для себя у Фрэнсис не остается времени, она не успевает расслабиться. Наверное, потому она сейчас дрожит.

Вряд ли.

Дверь в комнату отдыха открывается, и Дэвид поднимает голову. Фрэнсис под сорок, она скорее приятная, чем красивая. Среднего роста, не худая, Фрэнсис не укладывается в классические рамки женской красоты. В ее когда-то черных, коротко и хорошо подстриженных волосах полно седины, гладкая смуглая кожа темна под глазами, округлое мягкое тело пышет здоровьем. Она выглядит привлекательно. Но прежде всего Дэвид чувствует ее силу, и расстояние, отделяющее его от двери, тому не помеха. Эта женщина необычайна сильна. И когда она делает шаг к нему, Дэвид ощущает запах сестры, исходящий от кожи Фрэнсис.

— Давайте я вас посмотрю. Будьте любезны, подниметесь наверх.

Это не просьба, но приказ. Фрэнсис поворачивается спиной в принцу и ведет его в кабинет. Она даже не спрашивает, зачем он пришел. Он садится напротив нее, Фрэнсис берет пораненную руку в свои ладони. Он чувствует, как ее тепло вливается в перекрученные мускулы. Эта рука ласкала его сестру. Через Фрэнсис он чувствует прикосновение Кушлы. Фрэнсис велит ему вдохнуть и выдохнуть, повторить, снова вдохнуть поглубже и задержать дыхание, на выдохе она охватывает горячими руками смещенную кость, приподнимает ее и ловко вправляет на место. Принц вздрагивает от боли и удивления и откидывается на спинку стула.

— Не шевелите пальцем! Надо подождать, — отрывистым лаем звучит очередная команда.

Фрэнсис поднимается, оставив руку принца висеть в воздухе. Отходит к столу, смешивает масла на ладони, возвращается к Дэвиду и молча снимает напряжение с мускулов исцеленного пальца.

Дэвид мог бы сам успокоить боль, если бы пожелал. Но он не желает. Больше трех раз в день желать нельзя, и не стоит тратить эти разы на всякие пустяки. Он воспользуется опытом целительницы, а силы прибережет для своей миссии. Он многое черпает из этой женщины, из ее взволнованности, ее заботливости. Он учится через ее кожу, в ее дыхании он слышит дыхание сестры. Королевские дети получили обширное и дорогое образование, они отлично умеют читать по плоти. Фрэнсис хорошо с его сестрой, но, кроме того, ее сила питается энергией сестры. Это означает, что мощь Кушлы убывает. Из одного-единственного прикосновения Дэвид узнает, что у Кушлы проблемы. Дэвид не знает точно, какие; он не знает наверняка о маленькой закавыке с сердцем, но понимает, что стал сильнее сестры. Значит, очень скоро он выполнит задание.

Тем временем Фрэнсис предлагает массаж всего тела, и Дэвид охотно раздевается.

39

Вслед за первым сеансом массажа и роскоши дополнительных услуг, внезапно свалившихся на принца, наступило время ожидания. Два часа, пока Фрэнсис не разделается со следующим клиентом. Тело Дэвида — тонкая кость и удовлетворенная похоть — покоится в кресле-банане в комнате отдыха; принц курит, не обращая внимания на возмущение Шанты; листает журналы о здоровье и книги с советами о том, как залечить покореженную и сломанную жизнь. Дэвид склонен думать, что Фрэнсис дала ему очень неплохую персональную консультацию. Он хотел было устроиться в приемной и поболтать с Шантой, но не услышал ничего, кроме наивного эзотерическего бреда. Дэвид, благополучно ходивший по воде с шести лет, находит шаткие представления Шанты о метафизике несколько примитивными, если не сказать больше. Кроме того, он вовсе не склонен выслушивать лекцию о чудовищном вреде курения.

Принц Дэвид сидит в одиночестве и, пользуясь моментом, обдумывает ситуацию. Секс с Фрэнсис стал для него откровением. Ни намека на благоговейную почтительность; покидая комнату, любовница не пятилась в низких поклонах. Этот был секс между мужчиной и женщиной, а не между принцем и прислугой. Не то, чтобы тело Фрэнсис оказалось мягче и слаще, чем тела, отведанные Дэвидом во дворце; в многих отношениях она — лишь еще одна хорошо обученная любовница. Фрэнсис была теплой, широкой и мягкой, гостеприимно принимавшей его прохладную худобу. Она погружала его в себя, а себя в него. Достаточно сильная, чтобы первенствовать, и достаточно взрослая, чтобы знать, когда следует уступить. Но Дэвид достиг большего, чем просто трахнул Фрэнсис. Их сердца бились друг против друга; теплая плоть льнула к еще более теплой; и согревало их не уважение и почтительность, но взаимное желание. Дэвид приятно удивился. Однако выше и новизны и желания была цель: проникая во Фрэнсис, Дэвид чувствовал Кушлу. Теперь он знает, что Кушла была в этой комнате; он осязает ее фигуру на кресле, в котором сидит. Его ноготь скользил по коже Кушлы, когда он, лежа на Фрэнсис, обнимал ее тяжелую грудь. Он ощущал тонкий слой плоти сестры, проложенный между ним и целительницей. Его дыхание сливалось с дыханием Фрэнсис, и он знал, что касается в воздухе сестры.

Целые полчаса ловушка для ветра, и терапевтический центр, и даже замороченная Шанта не издают ни звука, а Дэвид сидит, храня в узкой груди и длинных конечностях жар, разгоревшийся между ним и Фрэнсис, жар, что оставил на его коже печать сестры. Теперь он способен почувствовать, как течет кровь Кушлы, как вздымаются и опадают ее легкие, когда его грудь опадает и вздымается. Ему даже кажется, что он слышит, как бьется ее сердце. Как оно едва не разбивается.

Наконец утренний прием закончен, и Фрэнсис ведет Дэвида обедать. Даже утонченный принц должен иногда есть, а после полового акта у Его Высочества неизменно зверский аппетит, обычно утоляемый на дворцовой кухне тарелкой супа из головы вепря, свежим хлебом с травами и доброй кружкой меда. Либо бутербродом с жареным яйцом. Лучше всего спать с помощницей повара, тогда нет нужды далеко таскаться за провиантом. А в Лондоне и ближайшая «Пицца-хат» сойдет. Фрэнсис, давным-давно округлившаяся и ведущая нескончаемую битву с лишним весом, заказывает греческий салат и отказывается от пончиков с густым запахом дрожжей. Дэвид берет гору хлеба, и зеленого салата, и отвергнутые Фрэнсис пончики, и венецианскую пиццу. Ему нравится идея подпереть осыпающийся фундамент Венеции тонкой лепешкой пиццы, тралить воды Гранде Канале липкими нитями сыра. Они взяли бутылку белого вина на двоих. Дэвид предпочел бы хорошее шампанское, но Фрэнсис легче удержаться от второго стакана фирменного напитка заведения, чем от хорошего шампанского. Она выпивает бутылку минеральной воды без газа.

Клиенту, назначенному на три часа, уготована трудная и торопливая жизнь, а уставшее тело Фрэнсис становится доказательством постфеминистского стремления успеть все. К тому же Фрэнсис из тех женщин, которые знают, чего хотят. Правда, ее жизнь организована немного лучше, чем у других женщин. Пока Дэвид уминает фруктовый торт с капуччино, она звонит по вездесущему мобильнику домой, чтобы попросить няньку задержаться вечером на два часа, — массаж ног и десять фунтов сверху. И заодно отменяет завтрашний ланч с Кушлой. Кушла об этом еще не знает. Фрэнсис оставляет ей сообщение, благословляя цивилизацию автоответчиков, переместившую личные разборки на сниженный тариф вечерних часов и выходных дней.

Дэвид не слышит, как Фрэнсис наговаривает на автоответчик. Он как раз удалился в туалет, где вынимает волокна шпината, застрявшие меж его идеальных зубов. Эти прекрасные зубы, выращенные волевым усилием, когда принцу исполнилось три месяца, рвали набухшую молоком грудь матери и прокусывали насквозь кожаные уши коня-качалки. Игрушку смастерили еще для Кушлы — чучело из взрослого шетландского пони, дабы дети полюбили лошадку еще крепче. Зубы принца крепки, белы и сверкают, как в рекламе. Он улыбается своему отражению. Предобеденный секс — непревзойденное средство для улучшения аппетита. Аппетита ко всему. Теперь принц готов допить вино и остатки кофе, хорошенько вздремнуть, а потом, возможно, снова поразвлечься с Фрэнсис. И, конечно, все это — работа, а не только удовольствие. Он занят делом.

Дэвид украдкой измеряет пульс Фрэнсис и обнаруживает тоненький стук сердца Кушлы. Он целует Фрэнсис и узнает шелест легких сестры. Вероятно, секс с Дэвидом усложнит жизнь Фрэнсис — принц даже не задумывается о последствиях. Возможно, брак Фрэнсис, ее связь с Кушлой окажутся под угрозой — побочные эффекты Дэвида не интересуют. Его волнует исключительно собственная миссия. Подобраться поближе к сестре, проникнуть в ее жизнь, остановить резню любовников и вынуть младенческое сердце в качестве доказательства проделанной работы. Дэвид слишком долго предавался сладкому безделью в родной стране. Теперь он при деле, и это ему нравится, у него есть работа, и он доволен. А какие льготы на новой службе! Подобно менеджеру фирмы, который тратит рабочее время и немалые деньги на ценного клиента, Дэвид не только уладит проблему с Кушлой, но и попутно вволю угоститься сладким бисквитом страсти. Принц моет и без того чистые руки, спрыскивает парфюмом тонко пахнущее тело. Угловатым жестом он посылает своему отражению нежный поцелуй. Похоже, все идет отлично.

Фрэнсис и Дэвид будут вместе. Фрэнсис твердо высказала такое желание. Про себя. Стоило сексу закончиться, как она приняла решение. Она пока не знает, как поступит с Кушлой. Наверное, станет встречаться с обоими попеременно, через день, но ни в коем случае не позволит приключению выскользнуть из ее сильных пальцев. После десяти лет замужества, восемь из которых были загружены материнством, покупкой дома и инвестированием в бизнес, Фрэнсис готова немного поразвлечься. Изрядно поразвлечься.

Ей и в голову не приходит удивиться, как этим двоим удалось войти в ее жизнь почти одновременно, и почему она нашла обоих столь притягательными и столь равно удовлетворяющими. Она не замечает, что и Кушла, и принц затронули в ней одно и то же место, добрались до безмолвной части ее души, которую оживили ласками — странными и чудесными. И абсолютно идентичными. Эта пара вырвала у забвения некий пласт ее существа, который она игнорировала много лет. Фрэнсис лишь понимает, что оба хороши в постели. Жизнь подарила ей двух превосходных любовников, и она не станет отказываться от подарка. Правда, сначала она агонизировала, кусала губы, тревожилась, молилась и уговаривала себя не делать того, что собиралась сделать. Фрэнсис боролась ради протокола, приличий и морали — и с самого начала знала, что ей до смерти хочется сдаться. Говорила себе «нет», обзывала себя мерзавкой, твердила «ты не можешь, не смеешь, не должна». И сдалась.

Кушла, проспавшая весь день в башне из слоновой кости, ворочается во сне. Ей чудится, что в ее мире появилась более мощная энергия. Она пока не осознала присутствия принца, но уже чувствует его власть. Кушла чувствует и власть Фрэнсис. Она принимает напор этой женщины за добрый знак. Секс страстен, любовь поглощает. Фрэнсис интересна и умна, Кушла слушает ее рассказы, читает по ее коже. Она узнает об отношениях Фрэнсис и Филипа. Об узах крови и долгой совместной жизни. О повязанности ребенком. Изучив лицо Фрэнсис, она узнает об их упорядоченной жизни и беспорядочной лжи, об обоюдном стремлении сохранить все, как есть. Она понимает, как отчаянно оба жаждут новизны, но боятся разрушить старое. Иметь и то, и другое разом нельзя. А поскольку оба хотят всего и сразу, но уважают желания друг друга, разрыв этой пары окажется весьма болезненным. Кушла жаждет экстремальных эмоций, ей нужна насыщенность, ей надо пропитаться настоящим. Прошлое хранит мысли, слишком гибельные, чтобы к ним возвращаться. Страх, пустивший ростки при Джоше, подталкивает Кушлу жить в настоящем; этот страх грозит новым провалом в незапланированное будущее.

Кушла явно в опасности.

Дэвид, всего лишь вышедший на разведку, не ожидал столь радушного приема, однако с готовностью принял приглашение Фрэнсис поразвлечься. В конце концов, что хорошо для гусыни сгодится и для ее брата — гусака. Дэвид — счастливый маленький принц.

Его сестра не столь счастлива. Если бы Дэвид услыхал сообщение Фрэнсис, то, наверное, подумал бы: возможно, о Кушле она печется больше, но с чувствами ее особо не церемонится. Или же ничего не подумал бы. Фрэнсис столь обольстительна в черной бархатной рубашке, и принц уже предвкушает вечерний секс.

Кушла просыпается и слушает автоответчик. Она обалдевает.

40

Фрэнсис не врет. Никогда. Она не всегда говорит всю правду, но никогда не врет. По крайней мере, так было раньше. Ни уверток, чтобы не подходить к телефону; ни утешительного лицемерия в ответ на вопрос подруги, не раздалась ли та в бедрах; ни лжи во спасение; ни злобной клеветы. Фрэнсис убеждена, что лгать любимым — унижать себя. А Филипа она любит. У Фрэнсис проблемы.

Фрэнсис ужинает дома с своим преуспевающим мужем. Обожаемый сын, тот, что высасывает из них энергию и выкачивает любовь, уже в постели, и у родителей есть три-четыре драгоценных часа, прежде чем их сморит сон. Фрэнсис весь день без продыху делала массаж — шесть одноразовых посетителей и три часа с двумя постоянными клиентами; один из них — шестилетний ребенок с целым списком недугов, его чахлое тельце никогда не вырастет длиннее этого списка. После обеда с Дэвидом она прихватила лишний часок, чтобы вытряхнуть несчастья шестилетнего малыша из своей плоти; потом наскоро выпила чаю с Кушлой и долго предавалась умащенной кремом страсти.

Это их первая встреча после того, как Фрэнсис познакомилась с принцем. От Фрэнсис не укрылось, что Кушла сегодня не столь уверена в себе, как обычно. Целительница и наполовину экстрасенс предположила, что Кушла чует появление Дэвида. Что ж, Фрэнсис расскажет ей о другом мужчине. О дважды другом мужчине. Но сначала она расскажет мужу о любовниках. В измене она хочет быть справедливой. Фрэнсис сидит напротив мужчины, за которым десять лет замужем, и улыбается. Фрэнсис ждет. Она знает, сегодня Филип спросит. Она готова к ответу.

Столовая выходит в сад. Эта комната — идеальное место для летних ланчей или, как сегодня, для зимних ужинов. Стол отражается в широких, не зашторенных окнах. Вечер морозен и ясен, завтра утром все будет в инее. В камине, настоящем викторианском камине, мерцает газовый муляж угля; свечи украшают стол, накрытый для супруга. Сначала суп-пюре с ореховым маслом и свежим теплым хлебом, затем приправленные чесноком корнеплоды и жареная говядина — шотландская, незапятнанная коровьем бешенством. Кровоточащая в середке говядина мягка и нежна. Фрэнсис нежна, но не мягка. Пора.

Филип поднимает голову. Он любит Фрэнсис. Он любит ее по многим причинам. Потому что любит ее уже очень давно, и чувство, которое он испытывает к ней, стало такой же привычкой, как чистить зубы дважды в день. Потому что она мать его сына. Потому что она содержала семью в тяжелые скудные годы, предоставив ему возможность укрепиться в мире мужчин. Потому что она отвратительный повар и восхищается любым съедобным шедевром, какой ей ни предложи. Потому что, когда все кругом худеют, Фрэнсис никогда не удавалось потерять больше девяти килограмм, и в ее нежной плоти заключена огромная энергия, которая ведет их обоих по жизни. Потому что она его лучший друг. Потому что она целительница, и, переночевав в ее объятьях, он твердой поступью возвращается в жесткий мир. Потому что она красива по утрам спросонья. Потому что она здорово умеет делать минет.

Филип отодвигает тарелку, делает глоток «пино нуар», готовясь услышать новость:

— Ты не хочешь рассказать, что происходит?

Фрэнсис благодарна ему за вопрос, благодарна, за то, что он так хорошо ее знает:

— Спасибо, что спросил. Можно доесть твой пастернак?

Филип передает ей тарелку с недоеденной горкой пастернака, смешанного с кориандром, и окаймленного холодной говяжьей кровью. Фрэнсис в четыре приема управляется с остатками, вытирает рот и отдает тарелку мужу:

— У меня роман. Или увлечение. Точно пока не знаю.

— Ясно.

— Два романа на самом деле.

— Или увлечения?

— Да.

— Понятно.

— Один с женщиной и один с мужчиной.

— Мужем и женой?

— Нет, — смеется Фрэнсис. — Они не знакомы друг с другом.

Даже Фрэнсис не может знать всего.

Филип встает, наливает себе еще вина. Отходит к окну, смотрит на сад. Иней уже оседает на отутюженном газоне. Газон утюжит наемный садовник; приходит раз в две недели, чтобы добиться совершенства от зеленой площадки, хотя в течение пяти зимних месяцев зелень служит лишь фоном для их отутюженного дома. Когда-то они вместе копались в саду. Когда-то у них было на это время. Теперь они работают столько часов, сколько потребуется; остальное время проводят с сыном и любуются садом издалека. Филип возвращается за стол. Берет кусок недоеденной чапати и снова бросает на тарелку. Встает. Делает шаг к Фрэнсис; опомнившись, возвращается к своему стулу. Садится, допивает вино, оглядывается, не зная, что еще сделать; сраженный пустотой тарелок, сдается и оборачивается к Фрэнсис. Она наблюдает за его нервозными движениями.

— Знаешь, ты ведь имеешь право взбеситься.

— Да. Спасибо. Знаю.

— Ты взбешен?

Филип качает головой:

— Не думаю. Пока нет. А надо?

Фрэнсис задумывается на секунду, поливает оливковым маслом хлеб, добавляет соли и тонкий ломтик пармезана. Откусывает, быстро жует, судорожно проглатывает и чувствует, как хлеб царапает пищевод.

— Не знаю.

— Тогда откуда же мне знать?

— Что ж, справедливо.

Фрэнсис чувствует, как вежливая сдержанность начинает давить на них. Она перебирается к камину, на двухместный диван с ситцевой обивкой, и протягивает руку, приглашая Филипа присоединиться к ней. Он остается за столом и крошит пробку на мелкие кусочки.

Спустя девяносто долгих секунд он произносит:

— Это важно? Это имеет значение? Они имеют значение? — поправляется он.

— Не думаю. Пока не имеют. Все только началось. С обоими.

— Когда началось?

— На этой неделе.

— С обоими?

— Да.

— Значит, ты еще можешь все переиграть?

— Наверное. Если захочу.

— Это что-нибудь изменит? Для нас?

Фрэнсис поднимает глаза, пожимает плечами и произносит короткую, но очень важную правду:

— Честное слово, не знаю.

Филип откидывается на спинку стула, смотрит на жену. Фрэнсис встречает его взгляд. Филип не знает, что и думать. Мысли не работают, отказываются складываться в предложения, в голове вспыхивают лишь бессвязные образы. Рождение Бена. Как сын болел воспалением легких и как Фрэнсис за ним ухаживала. Их первый лыжный отпуск. Оба они из семей, никогда не видевших Франции, не говоря уж об Альпах, вот и решили, что теперь могут позволить себе то, о чем прежде даже не смели мечтать. Филип и Фрэнсис еле вытерпели этот отдых. Бен был в восторге. Отрывочные воспоминания о десяти годах брака и двух годах добрачных развлечений. Филип перебирает эти воспоминания. Проверяет, так ли оно было на самом деле, как он думал. Теперь он уже ни в чем не уверен. Полчаса назад, когда они с удовольствием поглощали ужин, он заметил — что-то не так, но решил, что речь идет о проблемах на работе или с Беном. О чем-то, легко разрешимом за бутылкой вина, легко выпрямляемым под холодным и рациональным взглядом. Или с помощью ненавязчивого секса. А оказалось, что у его жены два романа. То есть, увлечения. Неважно.

Рациональная часть Филипа отнюдь не удивлена, он знал, что когда-нибудь это случится. Он сам дважды ходил на сторону. В первый раз его просто занесло. Это произошло вскоре после женитьбы, когда его вдруг осенило, что он влип на всю оставшуюся жизнь. Она была его коллегой, они вместе работали над новым проектом и отправились в двухнедельную командировку в Нью-Йорк. Фрэнсис не смогла поехать, потому что только-только устроилась на работу, и Филип занимался любовью с Элисон каждую ночь. У них не было ничего общего, кроме работы и пристрастия к жареным пирожкам с семгой. Адюльтер выдохся сам собой через несколько дней после возвращения в Лондон. Элисон перешла в более крупную компанию с разноцветными стеклянными потолками. Филип вспоминал ее каждый раз, отправляя в рот ароматный кусок семги. И никогда больше.

Второй роман был куда серьезнее. В течение четырех лет Филип регулярно занимался любовью с женой своего лучшего друга. Занимался любовью, ходил к ней в гости, спал с ней и даже строил планы на будущее. Планы Филипа были стратегическими полетами фантазии, мечтательным отрывом от реальности. Планы Клэр, напротив, были весьма реальны. К сожалению, в долгих вечерних дискуссиях они так и не сподобились испытать свои желания на искренность. В конце концов Клэр так увлекалась планированием, что решила уйти от Майкла к Филипу. Она была готова оставить человека, с которым прожила шесть лет, и трехлетних близнецов ради Филипа. Или забрать детей с собой. Как он скажет, так она и сделает. Но когда Филипу предоставили выбор, он признался Клэр, что рад бы продолжать их связь до скончания века, но никогда не бросит Фрэнсис. Клэр много для него значит, но навсегда останется на втором месте. Ему очень жаль, и он надеется, что она поймет. Они отчаянно ругались — по телефону или встречаясь украдкой; угрожали друг другу разоблачением. В конце концов, усталая, пропитавшаяся виски и потрясенная правдой Клэр сдалась. Теперь семьи вместе проводят выходные; женщины потешаются над гоняющими мяч мужчинами, над их пивной дружбой и втайне жалеют, что у них самих так мало общего. Их дети отлично ладят, несмотря на разницу в возрасте, и Фрэнсис никогда не узнала правды. Официально, в подробностях.

Но Фрэнсис чует: что-то было. Поэтому она чувствует себя в праве рассказать Филипу о Кушле и Дэвиде. Справедливость, если не мораль, на ее стороне. И хотя Филип никогда в этом не признается, но и он знает, что справедливость на ее стороне. Настал ее черед. Филип понимает, что, наряду с прочими компромиссами их успешного брака, ее молчаливое знание и притворная неосведомленность — еще один зацементированный камень в дорожку, которую они вместе вымостили. Филип благодарен Фрэнсис за то, что она ни разу не спросила его напрямую. И благодарен за то, что она так долго собиралась изменить.

Однако в данном случае он — пострадавшая сторона, и грех не извлечь из роли жертвы выгоду и власть. У Филипа есть только одно требование. Фрэнсис соглашается, даже не выслушав. Запертая между желанием и виной, Фрэнсис чувствует себя ужасно и одновременно чудесно. И ей ничего не остается, как согласиться. Она замирает, дожидаясь, пока Филип озвучит свою волю. Он требует пригласить Кушлу и Дэвида на ужин. Он хочет с ними познакомиться. Фрэнсис вздыхает с облегчением. Он мог попросить куда больше, а с ужином — никаких проблем. Филип намерен превратить ужин в испытание. Он понаблюдает за Кушлой и Дэвидом; понаблюдает, как они говорят, едят, пьют. Он позволит Фрэнсис связь на стороне — в конце концов, она это заслужила. Но только одну. И он сам выберет ей партнера.

Фрэнсис и Филип вместе убирают со стола, выбрасывают засохший хлеб и застывшую говяжью кровь в мусорное ведро. Она очищает тарелки и загружает их в посудомоечную машину; он осторожно моет тонкие бокалы под обжигающей горячей водой, вытирает их сухой мягкой тряпкой и ставит аккуратно в шкаф вверх дном. Они снуют рядом — заботливо и сочувственно. Не касаясь друг друга. Почти не разговаривают, лишь коротко обсуждают нового учителя Бена и добавляют несколько пунктов к списку покупок. Они кажутся поразительно спокойными. Тщательно прибрав в столовой и на кухне, Фрэнсис и Филип пробираются наверх, в спальню, где, крепко сжав губы из страха разбудить сына, спящего в соседней комнате, пинают и бьют друг друга. Точные ловкие удары сыплются на едва прикрытые животы и спины, предплечья и ляжки. Фрэнсис и ее муж избивают друг друга. Начала она, растерянная и взволнованная его реакцией на новость, отвешивает Филипу — полуголому и запутавшемуся в одежде — звонкий шлепок. Лупит по почкам сзади, и Филип падает на кровать. Вскакивает, рассвирепевший от предательского удара и возбужденный предстоящим званым ужином.

Фрэнсис и Филип равны по силе и одинаково разгневаны. Она лягает его по ногам, он таскает ее за волосы; она царапает короткими, но крепкими ногтями его спину; он тычет кулаком ей в солнечное сплетение. Прежде они не дрались, это не традиционное завершение ночного совокупления. Это физическое выражение всего того, что добропорядочная жизнь, красивый дом, по́том завоеванное положение в обществе не позволяют высказать вслух. Бизнесмен нового поколения и постфеминистская целительница, она же мать, молотят друг друга в исступлении, потому что слишком хорошо умеют оберегать друг друга от непривычного. Потому что не знают, как жить иначе. Они родились в либеральных шестидесятых; выросли в свободных семидесятых; научились щедрости в алчных восьмидесятых и встретили девяностые сформировавшейся парой. Считается, что они должны быть заботливыми, понимающими, открытыми и любящими. Считается, что они должны быть храбрыми и отважными, должны уважать свободу друг друга. Они хотят нормального брака. И при этом каждый хочет осуществиться. Они знают, что их желания обоснованы. И злятся: почему их не предупредили, что партнерство и самоосуществление плохо сочетаются.

Фрэнсис и Филип засыпают в темной комнате, хлопковые простыни сверху и снизу, ласковое урчание батарей согревает их. Они спят с не зашторенными окнами, за которыми иней выбеливает газон. Лежат в объятьях друг друга, измученные и встревоженные. Они обошлись без секса, ведь они — обычная пара, а не персонажи порнофильма. И сегодня с них хватило физического возбуждения.

Фрэнсис просыпается усталой, вся в синяках, на час раньше сына. Филип нагоняет жену в душе, они целуют синяки друг на друге — под одеждой, к счастью, их не будет видно — нежно, великодушно и молча. Затем будят ребенка, с аппетитом завтракают всей семьей кашей с пониженным содержанием жира, омлетом из яичных белков, горячим молоком и кофе, полным кофеина. Запрыгивают в машину, слушают по дороге программу «Сегодня». На их новенькой «ауди» Фрэнсис отвозит Бена в школу, подбрасывает Филипа до электрички и едет на работу. На стоянке мгновенно находит неисправный счетчик и без колебаний втискивается в узкое пространство между машинами. В тот день Фрэнсис и Филип перезваниваются четыре раза и спешат домой в объятья друг друга. Они переживают боль вместе, у них идеальный союз.

41

Кушла получила приглашение на ужин. Она проведет день в приготовлениях. Сегодняшний ужин у Фрэнсис крайне важен. Кушла чувствует движение в воздухе, улавливает его значительность, но не знает, в какую сторону смотреть, чтобы увидеть. Все утро она беспокойно дремлет, пытаясь компенсировать бессонные ночные часы. В последнее время она плохо спит по ночам. Ее тело слишком шумит.