Но стоило рукам Фрэнсис дотронуться до тела Кушлы, как их прошибло удивление. В одежде эта женщина ничего особенного не представляла: высокая, худая — спичечная худоба истощенной модели; неброско одетая, не накрашена, длинные прямые волосы распущены. Каждую неделю Фрэнсис видит от двадцати до тридцати тел, сквозь драпировку одежды она способна угадать, как эти тела выглядят обнаженными. Сутулыми и толстыми, тощими и безволосыми, усталыми и круглыми. Каждое тело подбирает себе платье, чтобы компенсировать несовершенство мускулатуры и скелета. Большинство людей голышом куда менее привлекательны, но только не эта женщина.

Фрэнсис легко проводит руками вдоль позвоночного столба пациентки. Ее глаза закрыты. Фрэнсис смотрит не глазами. Жар ее рук усиливается. Обычно она отдает энергию, используя древние и новейшие методы, чтобы обновить клиентов хотя бы на час или на день. Она постепенно холодеет, в то время как клиент теплеет, начиная выздоравливать под ее прикосновениями. Иногда это обычное вправление костей, иногда точечный массаж, иногда экстрасенсорное лечение, замаскированное под массаж. Каков бы ни был метод, каждое тело выжимает из Фрэнсис энергию. Каждый уплотнение усталой плоти опустошает ее заново, высасывая витальность, чтобы пополнить скудеющие запасы чужого здоровья. Но только не эта женщина. У этой женщины огромная энергия. Неиссякаемые залежи, которые только и ждут, чтобы их открыли и позволили им излиться. У этой женщины энергии больше, чем у самой целительницы. Фрэнсис открывает глаза. Ее пальцы покраснели, ладони горят. Из пациентки ключом бьет страсть. И теперь Фрэнсис видит, как она красива.

Ей надо бы устраниться. Посоветовать другого врача, найти бесконтактный метод лечения. Ей надо бы разорвать связь. Но руки Фрэнсис изголодались, их так редко кормят, они поглаживают вверх-вниз позвоночный столб клиентки, почти не касаясь позвонков. Тело Фрэнсис поет от радости обретения, при встрече с идеальными молекулами, при соприкосновении двух мощных энергий. В течение полутора часов Фрэнсис делает Кушле полный массаж. К концу сеанса целительница наполняется энергией четырехлетней девочки, проснувшейся рождественским утром, — малышке все нипочем и, даже ложась вечером спать, она не станет капризничать. Лицо Фрэнсис горит, ноги пружинят, сердце порхает. Она знает, что сердце не должно так трепетать, ведь она по доброй воле отдала его другому. Но в отличие от пальца с обручальным кольцом, сердце Фрэнсис свободно.

А высоко над терапевтическим центром парит принц Дэвид, охотник. Он ныряет вниз и помечает кирпичи восемнадцатого века — источник лучистой энергии, пробудивший его нож от оцепенения.

Возможно, Кушла чувствует вибрации, исходящие от парящего в небе брата, а, возможно, она знает, что Фрэнсис уже созрела. И решает, что пора. Она оборачивается, открывает глаза, устремляет пристальный взгляд на счастливое лицо, нависшее над ней, и улыбается в бледно-голубые глаза Фрэнсис.

— Потрясающе. Вы великолепны. Когда мне прийти в следующий раз?

Фрэнсис отменяет два тазобедренных сустава, беременность на сносях, хронический радикулит и находит время для Кушлы. На следующей неделе новая пациентка будет приходить каждый день.

Отлично. Полагаю, недели мне хватит.

34

Принц Дэвид беседует с Джонатаном. Это скучно, но необходимо, и хотя он не торопится завершить свою миссию, королевское происхождение и зов крови не позволят Его Императорскому Высочеству напрочь позабыть о сыновнем долге. Слово матери для него закон, хотя и не требующий тотального подчинения. Вооруженный интуицией и генетическим сходством, принц на собственной плоти отпечатал снимки изменчивого облика сестры, но теперь ему необходимо более полное представление о ее тактике. Он знает, что и почему. Но он хочет понять, как. Хочет проникнуть внутрь.

Джонатану есть что порассказать о тактике Кушлы. Ранним вечером мужчины сидят в пабе; ныне Джонатан обходит стороной бары Вест-Энда, они навевают ему воспоминания, а он предпочитает не вдаваться в прошлое. И, конечно, Джонатан никак не ожидал, что какой-то поддатый малый в половине седьмого вечера устроит ему допрос с пристрастием. Паб, каких много в Вест-Энде: обязательные диккенсовские гравюры для заманивания туристов и смелое отклонение от нормы — темно-зеленые обои. В пику обычным темно-красным. У хозяйки есть вкус. Точнее, был бы, не будь хозяйка конгломератом. На самом деле вопросы декора решает группа совладельцев — щупая образцы где-то по ту сторону шоссе М25; конгломерат подбирает для своих многочисленных пабов оригинальные и абсолютно идентичные цвета и мебель. Это ничем не примечательное питейное заведение посещают пожилые туристы из Австралии, молодые завсегдатаи — по пути в более интересное место, да зрелые мужчины, спешащие выпить по паре кружек, прежде чем сесть в пригородный поезд. Или не сесть. Джонатан теперь принадлежит к категории зрелых мужчин.

Дэвид наблюдает за Джонатаном сквозь кружку одинокого посетителя; затем мужчин сплачивает за общим столиком пустой треп. Разговор катится от премьер-лиги к старинному элю, от Роббо[10] к радио, откуда уже опять не далеко до футбола. Принц не склонен пользоваться сестринским притворством, но природного обаяния ему не занимать, и спустя несколько минут, а может быть часов, пьяный Джонатан отхаркивает свое прошлое:

— Сука. Тварь. Гадина. Всю жизнь мне испоганила. Тварь. Сука.

Некоторая нечленораздельность Джонатана, влившего в себя две пинты пива и три порции виски, вызвана как яростью, захлестывающей ему рот, так и алкоголем, что плещется в пустом желудке.

Дэвид пробует задать чуть менее деликатный вопрос:

— Ваша жена?

— Не-а. Секретарша.

В эти четыре слога Джонатан вкладывает бешеную злость другого, более короткого и древнего словца, обильно сдабривая его едкой желчью брошенного мужчины. Дэвид берется за дело: заказывает выпивку, медленно прихлебывает пиво и лениво колупает ногтем струп на сердце Джонатана. В том месте, где когда-то обитала гордость.

— Напортачила с работой? И свалила?

— Она со мной напортачила. И свалила. Ни с того, ни с сего. Кинула, как последнего придурка. А у меня все было на мази. Я любил девушку, мы с ней со школы вместе, потрясающая девчонка, такая милая. Правда. Дико хорошая девчонка. Мы жили в отличной квартирке, и на работе я нормально продвигался, и свадьбу уже назначили, и никаких проблем. А мне просто захотелось… ну, сам понимаешь…— Даже будучи пьяным, воспитанный Джонатан не смог выдавить неджентльменское «сходить на сторону».

— Так она у тебя не первая любовница?

— Любовница? Слишком сильно сказано. Да какая она любовница! У меня никогда и не было любовниц, так, иногда… когда перепьешь… ну там, пообжимаешься, или еще что. Но ничего особенного, правда. Ничего серьезного. Понимаешь, Салли, моя невеста… то есть была невестой… так вот у нас с ней все было… — Джонатан подыскивает слово, находит, улыбкой хвалит себя за интеллектуальное проворство и изрекает единственно точное определение: — …классно.

Дэвид кивает, утонченный, прекрасный и понимающий. Он закуривает новую сигарету и еще медленнее отхлебывает пиво.

Джонатан с упоением развивает тему:

— Мы с Салли были классной парой. Бывало, конечно, что я… ну понятно, да?

— Отклонялся?

— Точно, отклонялся. Но я никогда бы ее не обидел. Я любил ее. Любил. И Салли никогда бы ничего не узнала, а если не знаешь, то и не расстраиваешься, верно?

Вместо ответа принц подносит к губам кружку, увиливая от лжи. Охотничьим навыкам и умению ловко изымать сердца королевская семья научается легко, в отличие от вранья. Даже Кушла не получает удовольствия от трепа. Она всегда честна, всегда говорит правду о той, в чьем обличье она в данный момент выступает.

Приняв молчание за согласие, Джонатан продолжает:

— И ведь у меня в мыслях ничего такого не было! Знаешь, как бывает, я просто подумал: ладно, хрен с ним! Вот девчонка, потрясающая… я о секретарше говорю… балдежная, и мы могли бы немножко оторваться, а к свадьбе я завяжу, и женюсь, и заживу счастливо, так ведь? И никаких обид.

— Значит, ты хотел разделаться с этим романом до свадьбы?

— Послушай… роман, любовница — это слишком серьезные слова. Мне просто хотелось чего-нибудь легкого. Чтобы не расстраивать Сэл. И ничего больше. Я и не думал, что все рухнет. Я только хотел… даже не знаю. Если честно, наверное, мне было лестно. Она была такая… Правда. Ну мы и оторвались.

— Но ты не собирался и после свадьбы вот так отрываться?

— Нет. Конечно, нет. — Джонатан опрокидывает в рот двойную порцию виски и утишает ошалевшее горло затяжным глотком эля. — Таких планов у меня не было. Я любил Сэл. И не стал бы изменять ей после свадьбы. Это ведь неправильно, верно? Я любил мою Салли.

Джонатан, шатаясь, встает с заново обитой и уже прожженной сигаретами скамьи и устремляется в туалет. Ширинку он расстегивает, еще не дойдя до двери, и завершает слезливую фразу, обращаясь к унитазу:

— Я люблю мою Салли.

К закрытию паба Дэвид узнает все до мельчайших подробностей о провалившихся планах Джонатана вернуть Салли. О мольбах и уговорах, цветах, шоколаде и шампанском. О том, как лучший друг Джонатана переспал с Салли, но тут все в порядке. Джонатан простил обоих. Правда, сначала он простил Джима.

— Она же сама его попросила. Ей был нужен хоть кто-нибудь. Это я во всем виноват, а кто же еще? Только я. Джим сказал, что она плакала. Знаешь ведь, как это бывает.

В конце концов он простил и Салли. Понял, почему она это сделала то, что ей казалось необходимым сделать. Сюзи тоже простила Салли и Джима. После того, как Джим свозил ее на две недели во Флориду. А в выходные — на ферму здоровья. Все было прощено, но ничего не забыто. Они даже пару раз поужинали вчетвером, пытаясь делать вид, будто могут остаться друзьями, будто их общее прошлое действительно что-то значит. Но телесные флюиды, смешавшись, отменили прошлое, и Джонатан обнаружил, что потерял почти все: возлюбленную, доверие к лучшему другу и свою маленькую, но отличную компанию. У него осталась только работа, но и на нее ему теперь почти наплевать. Все покатилось ко всем чертям, и все из-за нее.

Попетляв два квартала, Джонатан и принц переместились в китайскую ночную забегаловку. Дэвид на секунду подумал, не устроить ли прямо здесь и сейчас курсы переобучения для Джонатана. Он обладал достаточной властью, чтобы заставить Джонатана сидеть и слушать. Очистить его мозги от алкоголя и без обиняков указать на виновника всех несчастий. Или, точнее, донести до Джонатана ту единственную правду, которую тот мог воспринять. Дэвид понимал, что всю правду он сказать не может, но для начала сошло бы и определение степени виновности каждого участника. Он уже собрался прочесть лекцию, как принесли креветочные крекеры, и, надкусив их жирную блестящую белизну, Дэвид опомнился. Как бы не хотелось классической литературе заклеймить Джонатана позором и поучить его на собственных ошибках, но Джонатан всего лишь повел себя, как последний дурак. Не такой уж он отъявленный мерзавец. Действенное невежество — грех, но не более того. Принц решил заткнуться и слушать. Учительствовать он не нанимался, да и правосудие уже совершилось. Джонатан согрешил, но виновата Кушла. Дэвиду требовалось лишь уразуметь, в чем именно ее вина.

Джонатан ему объяснил:

— Не знаю, как она это делала. Понимаешь, она вошла в комнату, и все увидели, какая она классная, все парни в конторе, но не это главное. Было что-то еще, особенное. Словно только я мог видеть ее красоту. — Он отбросил бесполезные палочки и принялся загребать рис с креветками и яйцом вилкой. — В общем, у меня и раньше бывали девушки, я ведь не святой, правда? И я по-настоящему любил Салли, мы были счастливы. Но это … это было… ох, даже не знаю.

Джонатан задумался, креветка выпала из его открытого рта и угодила прямиком в холодный чай. Неловкими пальцами Джонатан выловил членистоногое и положил на скатерть, вокруг креветки мелким прудом разлилось пятно жира и слабого чая.

— Это походило на любовь? — подсказал Дэвид.

Мотнув головой, Джонатан выплюнул еще одну креветку:

— Нет! Да нет же. Это была точно не любовь. Про любовь-то я знаю. Это было больше, чем любовь… знаешь, как гонят в иностранных фильмах, желание там, страсть, и… я словно не мог иначе. Я честно не мог ничего с собой поделать. И дело не только в сексе, хотя это был полный отпад. Мне просто хотелось быть с ней. Быть рядом.

— Тебе требовалось ее присутствие?

Джонатан замер, покачал головой и положил вилку, нагруженную едой:

— Да. Нет. Может быть. Знаешь, что? Я чувствовал ее, когда она была в соседней комнате. Чувствовал ее присутствие. Мне не надо было ее видеть. Я и так знал, что она рядом. Просто знал. Странно. И знаешь, старик, звучит по-дурацки, конечно, но я любил ее. По-настоящему любил, чтоб ее!

Дэвид кивает красивой головой, понукая сотрапезника к дальнейшим откровениям. Но сотрапезник больше не может откровенничать. Джонатан плачет. Крупные слезы падают на скатерть, смешиваясь с жасминовым чаем, жиром и крекерными крошками. Джонатан давно так не плакал, он и не знал, что еще способен на такое. Спустя немного времени слова сами собой потекли из его усталого рта:

— Я любил ее. Понимаешь? И до сих пор люблю. Не знаю, где она и как ее найти, и я буду пытаться вернуть Салли, потому что не знаю, что еще делать. Но я никогда не полюблю Салли так, как люблю ее… — Джонатан пожал плечами и встал, возвращаясь к реальности с унылым смешком. — И никогда ничего похожего я больше не испытаю. Это точно. Никогда.

Оплатив счет, Джонатан в одиночестве плетется домой, а принц понимающе кивает. Потому что теперь он стал мудрее.

35

Вечером центр города отдыхает. На боковой улице темно, уже несколько часов темно, но теперь к вечерней мгле добавилась тьма задернутых штор, обрюзгших тел, завалившихся на диван, чтобы скоротать вечерок с «Улицей коронации»[11], яичницей и чипсами с чаем. Напоследок дружеская посиделка с «Новостями» — кипящий чайник и молочный шоколад наготове, воздушный поцелуй душке Джереми Паксману и наверх по лестнице — баиньки. Кушла, разумеется, несведуща в радостях семейного счастья. У нее другие радости. Во дворце не принято проводить вечера, уютно устроившись между мамулей и папулей; тьма предназначена для бала-маскарада, танцев, экстравагантностей и восхождения на стеклянную гору — где же еще обитать сказочной принцессе? И пусть Кушла не вставала на заре вместе с жаворонками и такой же веселой, как эти птички, зато икры ее приобрели безупречную форму. А кроме того, при виде опустошенной дождем улицы в восемь вечера у нее не возникает желания попасть домой к большой чашке обезжиренного шоколада.

Фрэнсис провела день в обществе смещенного диска, вывихнутого локтя, вывернутой коленной чашечки и трех клиентов, лишенных всяких проблем, но отягощенных деньгами и страхом перед скудной диетой. Накануне Рождества не та погода, чтобы от души поиграть в теннис. Кушла — последняя клиентка Фрэнсис на сегодня; другие врачи уже упаковали масла и лосьоны, тюбики и полотенца и улицами, мерцающими огнями (праздник на носу как-никак), двинулись к своим любимым, или в пустые дома — куда бы то ни было, но они ушли. Муж Фрэнсис займется сегодня их сыном. Разогреет в духовке курицу с картошкой для себя и домашнюю вегетарианскую лазанью для сына. С помощью одной духовки он удовлетворит два своих самых больших желания: позаботится об отпрыске и проигнорирует шанс позаботиться о себе. Впрочем, утром он компенсирует курицу с картошкой, пробежав пять миль.

Фрэнсис могла бы вызвать няньку, она предлагала мужу провести вечер с друзьями, но он отверг это предложение — оно бы смягчило угрызения совести его жены — и принес себя в жертву на алтарь истинного отцовства. Мученичество не великое, ибо Филип любит проводить вечера дома в полном одиночестве, если не считать негромкого дыхания сына наверху. Он с удовольствием усаживается почитать газету, посмотреть всякую чушь по ящику и подумать ни о чем. Его дни заполнены мыслями обо всем, он стал важным человеком и потому рад возможности отключиться. Да и встречи с друзьями уже не те, что раньше. Все они стали важными людьми, и разговор, который прежде крутился вокруг футбола и пива, теперь быстро сворачивает на экономику, правительство и планируемое отцовство. Филип проводит долгие дни, заботясь об остальном мире, и свободный вечер ему очень даже кстати. Однако спустя десять лет после женитьбы он не готов признаться в этом Фрэнсис. Их совместная жизнь — ровная череда сделок, соглашений и управляемых страстей.

Они не собирались становиться такой парой — такой же, как все — но стали. Их жизнь — рутина, расписанная по минутам. У них есть ребенок. Они любят своего мальчика, он — плод их единения, их похоти. Он — физическое напоминание о взаимном голоде. И он же их разъединяет. У Фрэнсис и Филипа больше нет финансовых проблем. Из-за денег они ссорились в первые годы своей любви. Ночами неистово спорили о семейном бюджете; наперегонки бежали в банк, надеясь на чек с заработной платой; разогревали чечевицу с вегетарианским супчиком, если чек не приходил. Но хотя денежные проблемы были постоянными, они легко забывались в те редкие недели и дни, когда консультации Филипа хорошо оплачивались или у Фрэнсис появлялся новый клиент с более продвинутыми понятиями о чаевых. С чудом обретенными пятьюдесятью фунтами, они летели вечером домой, прихватив бутылочку дешевого шампанского, изнемогая от непомерного желания. Бедность платила им спорадическим и отменным наслаждением. Ради этого стоило иметь проблемы. А теперь бедность позади. Они много работают и получают справедливое вознаграждение, и им есть чему радоваться, но вместо денежных тревог пришли другие.

Они стали родителями. И они любят своего ребенка, обожают его таким, какой он есть и каким станет. Чего еще желать? Но неумолимая правда заключается в том, что в бедности больше страсти, чем в родительском счастье. Они вкладывают энергию в сына, в дом, который постепенно обживали, в работу. Они ни о чем не жалеют, да и о чем жалеть, когда мальчик залезает к ним в кровать поздно ночью или будит звонким смехом в шесть утра. Они любят его.

Сын — оправдание их усилий. У всех родителей одинаковое оправдание. И оно не выдумано, просто секс уже не тот. Фрэнсис и Филип до сих пор любят друг друга, и жизнь у них ухоженная и счастливая. А если один из них и лежит холодной ночью без сна, задаваясь единственным вопросом: «Неужели это все?», то поутру он не шепчет другому слова измены. Они встают и живут дальше. Вот завтрак, который нужно съесть, и школа, куда нужно бежать. И маленькая жизнь, о которой нужно позаботиться. В этом их правда.

Итак, Филип остается вечером дома. Этим жестом он заработает лишние очки. Он не позволит Фрэнсис легко отделаться. Он поработает над виной, которую она, по его мнению, испытывает за то, что заменяет коллегу сегодня вечером. Он извлечет из ситуации максимальную прибыль. Настолько большую, что сам почувствует себя виноватым. В их семье всем предоставлены равные возможности. Все имеют право как улыбаться, так и страдать. Филип прав насчет вины и вдвойне прав насчет очков, заработанных за доброе дело. Счет в его пользу будет столь велик, что он может смело отрастить себе ангельские крылья на один вечер. Но он сильно ошибается насчет причины отсутствия жены.

До появления Кушлы Фрэнсис жила в абсолютной и счастливой моногамии; ей были неведомы лукавые позывы вырваться за пределы семьи и профессионального круга. В неудовлетворенности прозябали лишь потребности, свойственные каждой женщине и каждому мужчине, — иметь все и сделать все, и стать всем за кроткий срок, отмеренный жизнью. Фрэнсис без труда наладила ровное и эффективное партнерство с трудолюбивым Филипом. Оба хотели большего и оба понимали, что добились гораздо большего, чем многие другие. Фрэнсис была идеальным партнером — если не считать инцидента с лучшей подругой Джанет, когда они потискали друг друга накануне свадьбы Джанет. Исключительно с целью просветить последнюю насчет супружеских обязанностей. А теперь вот Кушла высвободила в ней притихшую стерву, и Фрэнсис это нравится. Очень нравится.

Фрэнсис готова уступить. Готова уговорить себя не чувствовать, не желать, не дышать одним воздухом с Кушлой, потому что боль желания слишком велика. Радость желания слишком велика. Фрэнсис изо всех сил пытается не считать нетерпеливые часы до следующего сеанса, пытается игнорировать саму себя. Фрэнсис могла бы жить одним сексуальным томлением, настолько она хочет эту женщину. И она думала об этом, и отказывалась думать, и боролась с вожделением, и здраво рассуждала, объясняя внезапную страсть. Фрэнсис хорошо понимает, что происходит. Десять лет с одним и тем же мужчиной. Застой, который сопутствует идеальной жизни. И она уже отговорила себя, но вдруг обнаружила, что тело снова ее уговорило. Фрэнсис спорила с собой в три часа ночи, когда Филип крепко спал рядом; и убедила себя ничего не предпринимать, и тут же представила, что произойдет, если она все же решится, и воображаемая картинка ей понравилась. В довершение Фрэнсис четко осознала: этот загул может окончиться ничем или чем-то, но в любом случае результат будет одинаков. Скажет она Филипу или не скажет, он все равно узнает, и что тогда? У любой пары страсть то прибывает, то убывает, и то, что эта женщина, Кушла, пришлась на период убыли — всего лишь случайность, но также и волшебство, и опасность, и возможность, а заодно и необходимость. А что если это судьба, откуда Фрэнсис знать? Надо прекратить рассуждать и воспользоваться случаем. А может, не стоит рисковать, полагаясь на случай и лучше жить, как прежде, в уже свершившемся будущем? Или же Фрэнсис просто обязана вести себя плохо, ибо что еще есть ценного в жизни, кроме мгновения страсти? И вообще, что если она завтра умрет? Или же Фрэнсис должна оставаться хорошей? И надо ли благодарить и славить всех прорицателей, изобретающих судьбу снова и снова? А вдруг у нее и вправду нет выбора. Вдруг, Кушла должна была случиться в ее жизни. И в освещенной веками традиции умывания рук, Фрэнсис решает, что у нее нет выбора. Она боролась упорно, но пришлось уступить. Это любовь, желание, и это правильно, и ей с этим не совладать. С огромным облегчением Фрэнсис сдается. Семь поколений праматерей переворачиваются в рассыпающихся гробах. Девочка, видите ли, ничего не может поделать.

В помещение для водных процедур сумрачно и тихо. Фрэнсис берет Кушлу за тонкую, узкую руку и ведет вниз по лестнице, мимо притихшей ловушки для ветра, в обход поста страстно секретарствующей секретарши. Шанта провела прошлые выходные на курсах «Богиня» и целую неделю всем существом отдавалась текущему моменту. И довела окружающих до белого каления.

Кушла с готовностью идет следом, позволяя Фрэнсис руководить ситуацией; она использует это время для размышлений. Они вместе распахивают дверь, и влажный соленый воздух набрасывается на их лица. Фрэнсис заранее выключила верхний свет; по краям бассейна, под густым соляным раствором горят две лампочки, покрытые абажурами, освещая комнату из-под воды. Преломившиеся в воде тени пересекаются, лучи морской звезды удлиняются до щупальцев осьминога. Соски плоскогрудой Кушлы твердеют от тепла; Фрэнсис собранней — она принесла свой внутренний дар с собой. Их обнаженные тела отмыты под прохладным душем, босые ноги оставляют на полу еле видные следы, быстро просыхающие в жаркой сырости. Играя роль наставницы, Фрэнсис тем не менее успевает полюбоваться совершеннными ногами Кушлы. Средь бела дня она мечтала поцеловать эту длинную выгнутую стопу, массируя ее изумленными руками. В теле Кушлы все вызывает вдохновение. Женщины возятся с затычками для ушей, двигаясь бесшумно в водном растворе. Фрэнсис позаботилась о музыке — голос кита на фоне еле слышных дудочек. Кушла поиздевалась бы над простотой нью-эйджа, если бы эта простота не доставляла ей столько радости, если бы ее выточенное водой тело не трепетало от счастья, погружаясь в родную стихию.

Осталось исполнить обещанное. Пусть Фрэнсис и не помнит себя от обожания, о профессиональном долге она не забыла. Глаза закрыты, уши заткнуты, рты сомкнуты. Сегодня только прикосновения к плоти. Но концентрированный водный раствор не признает полумер, и Фрэнсис будет сегодня любовницей, а не только матерью-сиделкой. Кушла вытягивается на поверхности маленького бассейна, раскидывает конечности, отдыхает; жидкое тепло окружает ее спину, мелкая рябь теребит грудь. Она чувствует пощипывание на почти заживших сердечных шрамах и внезапный прилив острой боли, когда едкий раствор лижет метки на развороченной коже. Кушла улыбается — с благодарностью за лечебную боль. Ей напомнили о мучениях, которые она себе причинила, и вовремя — впереди очередное погружение.

Больше я тонуть не собираюсь.

В следующий миг боль отступает. Кушла покачивается на воде, прислушиваясь к бульканью в животе, звук усиливается ушными затычками. Она слышит мягкий плеск воды, ласкающей шею; ловит звуки приглушенной китовой песни. Словом, держит все под контролем. Но мало-помалу она все же расслабляется и тихонько скользит по воде, то забываясь, то приходя в себя. Фрэнсис рядом, женщины касаются другу друга конечностями — руками, ногами. Чувства отключены, они лишь обоняют воздух и ощущают тяжесть соленой жидкости. Касания кожи, наэлектризованной водой, усиливаются током тепла и потерянностью в пространстве. Фрэнсис берет ее за руку; Кушла не знает, за какую. Фрэнсис проверяет каждый палец на гибкость, упругость, силу. Потом касается ее ступней. Прижимает переделанную ступню к животу. Кушла легонько пинает туда, где восемь лет назад пинался почти готовый ребенок. Фрэнсис проводит пальцем по острой скуле, по бледной границе кожи и волос на лбу. Она делает это осторожно, чтобы ни единой капли густой соленой жидкости не упало на прекрасные голубые глаза. С закрытым ртом и сомкнутыми глазами Фрэнсис целует и разглядывает каждую частичку Кушлы. Угловатый костяк Кушлы покоится на широкой округлой плоти Фрэнсис.

Их секс — танец единоутробных близнецов, подкрашенный фильтрованной плотью кровью. Их секс бесшумен и осмыслен. Касание, возбуждение и замедленное отступление — каждое движение продумывается и осуществляется в одно и то же мгновение; причина и результат не важны, ведь они на вершине инстинктивного знания.

Кушла поражена. Она не ожидала, что о ней так хорошо позаботятся. Эта женщина деликатна, спокойна и мягка. Девичий секс с ней приятен и нежен: касание без звука; изобретательность без последствий. Кушла хочет научиться этому наслаждению. Она обещает доставить себе немножко удовольствия до третьего разрыва, немножко болтовни, совместных походов по магазинам — тех девичьих радостей, которых она была лишена с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, и первая кровь разделила королеву-мать и принцессу-дочь. Кровь и ее собственные пылкие амбиции. Она немного передохнет после трудного периода, через который ей пришлось пройти по собственной воле. На сей раз она будет осторожнее, станет приглядывать за своим сердцем и прислушиваться, не раздастся ли удар. Теперь она ученая. Наслаждаясь обществом этой женщины, она станет следить за своим сердечным пространством. Будет держать его в чистоте. И в пустоте. А пока ей хорошо. Очень хорошо.

Позже, в душе, Фрэнсис застает Кушлу врасплох: прижав к мокрой кафельной стене, она яростно берет ее. Фрэнсис не желает, чтобы после нежностей в бассейне ее новая любовница подумала, будто она не знает, что делают с девушкой.

36

Встреча с Джошем протекала куда спокойнее, чем долгое вечернее бдение с Джонатаном. Джош временно отрекся от алкоголя. Ему казалось, что это хорошее начало для того, чтобы вернуть свою заблудшую душу на путь истинный. Сначала принц отправился в Ислингтон, но нашел дом запертым и безмолвным. По запаху вины и раскаяния он отыскал новую квартиру Джоша в Кэмдене. Мартин уехал из страны, приняв давнее предложение старого знакомого поработать, а еще больше поразвлечься в Нью-Йорке; он намеревался пробыть там три месяца. Джош мог бы остаться в Ислингтоне, но метастазные отголоски их прошлого с Мартином выгнали его из дома после первой же ночи, проведенной в одиночестве. Он снял меблированную квартиру с одной спальней, красивую квартиру — Джош не унизился бы до уродства даже в самой глубокой депрессии, но в новом жилище было холодно. В своем истовом покаянии Джош предпочел отказаться от центрального отопления, но не от красоты. Мартин оставил длинное письмо на кухонном столе. Письмо обещало шанс начать все сначала, после того как Мартин залечит раны на чужбине, а Джош, сидя дома, осознает подлинный смысл своих поступков. Мартин полагал, что совершает великодушный и достойный жест. И доверительный — ведь он хочет вернуть все, как было. Джош хотел того же — вернуть все, но вместе с Кушлой. И ничего не мог с собой поделать.

Когда Дэвид объявился на пороге квартиры Джоша, произошла небольшая заминка, но, поколебавшись, хозяин все же пригласил его войти. Просьба незнакомца поговорить о Кушле не показалась измученному Джошу такой уж странной; он уже надоел всем друзьям своей историей и потому обрадовался новой паре ушей. Незнакомец — высокий, худой, бледный, красивый, с налетом двусмысленной сексуальности — казался идеальным слушателем. Джош предложил Дэвиду кофе и даже включил отопление, правда, поставил радиаторы на самую маленькую мощность. Джоша не надо было долго упрашивать побеседовать о Кушле. Он с легкостью поверил байке Дэвида, будто тот пришел, чтобы узнать побольше об этой девушке, потому что их общий приятель сказал, что Джош с ней знаком. В тот вечер стоило Джошу уйти, как Сунита закатила пир из сплетни, так что о случившемся знали теперь многие. Его ничуть не удивило, что человек, которого он видел впервые в жизни, краем уха слыхал об этой истории, — Сунита слыла непревзойденной сплетницей.

Они пили горький алжирский кофе, не смягчая его молоком; Дэвид курил и слушал повесть Джоша. Хозяин не попросил гостя дымить у открытого окна. Джош рассудил, что тяготы пассивного курения — еще один шаг к раскаянию, который ему вполне по силам. Он рассказывал о красоте и обаянии Кушлы, о ее многочисленных талантах. О том, как Кушла освещала собой комнату, зароняла искру в беседу, разжигала даже самый сырой ум. Выслушав хвалу сестринским приемчикам, Дэвид осторожно перешел к единственной теме, которая оставалась не вполне проясненной.

Покачивая пустой чашкой — кофейная гуща клубилась рисунком многозначительного будущего — он, как бы между прочим, спросил:

— Э-э, Джош, простите, если задаю слишком личный вопрос, но разве вы не гей?

— Да, — с готовностью подтвердил Джош. — Был. И есть. Но отношения с Кушлой выходят за рамки гендерной сексуальности.

— То есть?

Облеченному миссией принцу повезло с умницей Джошем. Парень в поте лица трудился над этой проблемой с той самой минуты, как на его горизонте появилась Кушла.

— Моя сексуальность не является вопросом выбора. Да и не только моя. Я гей, но не потому, что предпочел такой образ жизни. Это не выбор между «мерседесом» и «БМВ». И я гей не потому, что мне не нравятся женщины. Я гей, потому что я таков, каков есть, и никакой другой. Я еврей, я гей, я не люблю оливки — все это данность.

Дэвид кивнул с улыбкой. В любви Джоша он надеялся отыскать второй ключ, который откроет ему сердце сестры.

— И я не дурак, — Джош взъерошил волосы. — Я понимаю, что внешне она подобна мне, понимаю, что до какой-то степени это была привязанность Нарцисса. Но не только. Кончено, будучи геем, я принимаю все аргументы в пользу привлекательности себе подобного. Но ведь я не люблю всех мужчин, только потому что я сам мужчина. Так же и Кушлу я любил не только потому, что она была женской версией меня самого.

— Вы любили ее?

Закрыв глаза, Джош покатал слово в голове, вдохнул его запах, попробовал на язык. Открыл глаза и кивнул:

— Да. Я любил ее. Не в силу случайности или стечения обстоятельств, но…

Тут даже интеллект Джоша дал сбой, и Дэвид пришпорил его:

— Да?

— Я любил ее, потому что… она… я… Послушайте, не хочу оправдываться, но… думаю, она заставила меня полюбить ее. Это не значит, что я отказываюсь от ответственности. В том, что мои отношения с Мартином разорваны, есть и моя вина. Конечно же, есть. Но Кушла заставила меня полюбить ее. Это не увертка, это правда.

— И вы знаете, как она это сделала?

Джош подошел к раковине, вытряхнул кофейную гущу из фильтра, добавил свежего кофе, воды и поставил кофейник на плиту. И снова помедлил с ответом, опустошая пепельницу Дэвида и заменяя ее чистой.

— По-моему, она просто влюбила меня в себя. — Слова медленно скатывались с языка Джоша, каждое было тщательно обдумано и поставлено на свое место, словно Джош верил, будто сказанное может стать опасным заклинанием, способным вызвать сокрушительную силу Кушлы. — По-моему, она намеренно внушала мне любовь с нашей первой встречи. Или даже раньше. В тот вечер, когда мы с Мартином готовили ужин, я уже знал: что-то случится. Словно она нарочно спроектировала себя по моему вкусу. Знаю, звучит глупо, но именно поэтому все произошло так быстро и так серьезно. Честное слово, я чувствовал — и до сих пор чувствую — что Кушла была той самой, единственной. А я не верю в концепцию единственной настоящей любви. Никогда не верил. Не верю в концепцию Партнера Мечты. И однако, именно это она и сделала. Стала единственной для меня, хотя я этого не хотел и не верил в такое. Думаю, она сотворила себя специально для меня. И тем самым лишила выбора.

Кофейник зафыркал. Джош потянулся, выключил плиту, предоставляя свежему кофеину медленно набирать горечь.

— И секс тоже был сотворен специально для меня. Верно, мне не с чем сравнивать, возможно, у всех девушек-юношей так, но, честно говоря, сомневаюсь. Статистика на этот счет не обнадеживает. Все, что я делал с ней, все мои прикосновения приводили ее в трепет. И вряд ли она притворялась. Взамен все, что она делала со мной, было чудесно, и правильно, и потрясающе. Мы просто-напросто идеально подходили друг другу. Мы срослись друг с другом. Мне не хватит превосходных степеней, чтобы описать то, что с нами происходило, и, поверьте, я не шучу. Это правда. Я искренне верил, что Кушла была создана для меня. Предназначена мне. И потому мне ничего не оставалось, как сойтись с ней.

Принц услышал достаточно. Он понимал, что Джош никогда не забудет Кушлу, что его надежда снова стать единым целым с Мартином — тщетна. Пока Дэвид сам не разберется с Кушлой. Принц покинул элегантную квартиру Джоша, кислый запах сгоревшего кофе висел в воздухе.

Бредя обратно в Стоук Ньюингтон, Дэвид просеивал добытые сведения. Он знал, что Кушла полностью переделала себя для Джонатана, потом для Джоша, а теперь и для Фрэнсис. Он понимал, что она любого способна осчастливить идеалом, и у человека нет иного выбора, как влюбиться в нее. И Джонатан, и Джош были правы: она им идеально подходила — в полном соответствии с ее замыслами. Дэвид доверял своей матери, он понимал, что теперь у Кушлы должно вырасти собственное сердце, по крайней мере, зародиться; новое сердце и представляло основную проблему. В разбитых мужских сердцах раны и обиды обычно зарастают, оставляя в памяти бледный шрам. Мужчина хранит маленький осколок возлюбленной — с любовью или затаенной злостью — и продолжает жить дальше. Но Кушла, став единственной, вросла в желания Джонатана и Джоша. И посеяла в них вечную тоску.

Им никогда не избавиться от Кушлы, пока ее не выпотрошат. Стоит удалить у нее сердце, и тоска влюбленных заглохнет. Ибо Кушла не могла предвидеть, что летучие семена, перенесенные лишенным запаха ветром, прорастут в ней самой маленьким садом желания. И когда Дэвид вырежет ее сердце, когда удалит его твердым и точным движением, он заодно освободит остальных. Возможно, они останутся несчастны, но обретут свободу.

Придется принцу поработать жнецом.

37

С ней я мягка и нежна, еще нежнее — с собой. Я легко устаю, просыпаюсь опустошенной этим союзом и сумбуром моих планов. Я сотворила себя новой, молодой, крепкой, но процесс перерождения все еще идет в моем теле. Я развлекаюсь, выжидая подходящего момента. Поджидаю с мольбой подходящий момент. Я уколола палец о веретено и знаю: скоро случится что-то плохое. Трудно составлять планы, когда наиболее вероятный результат — неизбежная пустота. Я встряхиваюсь и выхожу из дома. Встречаюсь с ней, обедаю с ней, сплю с ней. Она это любит, она любит меня. Наша страсть нова и одновременно стара, как мир, в котором она живет. Мне нравится ее кожа. Но этого мне мало. Я исполню свой план, ибо таков мой долг. Но я знаю, что отныне мне всегда будет мало.

В башне темно, а в моем боку бурлит новая кровь. Я бы уже все бросила, но не знаю, чем еще заняться. Вернуться во дворец? Не могу — после того, как пожила здесь, поиграла в реальность. Кроме того, я не выношу мед; да и дворец пока не готов принять меня. Я вернусь, но на своих условиях. Вот и продолжаю околачиваться вокруг Фрэнсис. В нее приятно падать, ее мягкая женская плоть баюкает мои новые острые углы. У нее теплое тело, а страсть бешеная. Ярость и жалость — подходящее сочетание для женщины. Подходящее сочетание, чтобы насытить мои желания. Желание — вот что я дала Джошу, Джонатану, а Фрэнсис возвращает мне его щедрой рукой. Теплые объятья пополам с раскаленным добела сексом, ее руки то врачуют мою больную спину, то разрывают мое распахнутое тело. Меня обслуживают, меня лелеют. Я передохну здесь немного, мне надо подлечиться.