Джош кивает: ее злость искренна и справедлива. Им ничего не грозит, оба, хоть и пьяны, знают, что навеянные алкоголем откровения сотрутся из памяти вечерним похмельем.

Джош и Сунита засыпают на диване, на дне бутыли полощется жалкая пятая часть литра. Три часа спустя их будит звонок в дверь. Два звонка. Сунита, качаясь, плетется в прихожую, открывает дверь и тут же отворачивается. Зажимая рукой пересохший рот, она бежит в туалет, копченый лосось и хрустящие кукурузные хлопья — не самый лучший аккомпанемент старому доброму солоду.

Джош слышит неровные шаги, голоса в прихожей и приподнимается на затекших руках как раз вовремя, чтобы увидеть две головы, заглядывающие в комнату. Он часто моргает, пытаясь свести разъехавшиеся глаза и рассеять двойную иллюзию. Снова смотрит на дверь. Двойная иллюзия на месте. Мартин улыбается ему с любовью и заботой. То же самое делает Кушла.

29

Мартин улыбается Джошу:

— И это твое представление об отдыхе?

Джош не находит, что ответить. Пока. Язык прилип к небу, желудок горит, он переводит взгляд с Мартина на Кушлу, в мутных глазах отражаются оба — любовник и любовница. Они стоят над ним, глядя с любопытством и участием.

Кушла стоит чуть позади Мартина. Она не произносит ни слова. А Мартин не может заткнуться:

— Я жутко беспокоился, Джош. Искал тебя, где только мог. В отелях, где мы останавливались, в том заведении в Саффолке — ты вечно твердил, что хотел бы туда вернуться. Обзвонил всех друзей, никто о тебе ничего не слыхал. Вчера я прождал тебя целый день. Целый день! Отменил все встречи. И ничего. К семи вечера я уже всерьез встревожился. И в конце концов сообразил, что, если гора не идет к Магомету, то придется ему самому забираться в базовый лагерь.

Голова Джоша раскалывается, как орех; тяжелое и перепуганное сердце колотит по ребрам, превращая их в пыль:

— Что?

— В общем, я знал, что вы с Кушлой иногда проводите вместе время…

Джошу кажется, что он сейчас потеряет сознание или умрет, но бестактное в своей несокрушимости здоровье держит его на плаву. Прокатившись по ударной волне, он проваливается в следующую впадину страха.

Мартин, похоже, ничего не замечает и продолжает трещать:

— Я поднялся в твою студию… отличная голова, между прочим, — добавляет он, оборачиваясь к Кушле с улыбкой и комплиментом ее тонким скулам и идеальной линии подбородка. — И подумал, что может быть ты у нее.

Угроза конфронтации с правдой становится все более реальной, и Джош чудесным образом обретает дар речи:

— Нет, я был здесь. В гостинице и здесь. С Сунитой. Выпили, конечно. Здесь. Не у нее.

Мартин садится рядом:

— Я так и понял. На самом деле это Кушла предложила наведаться к Суните. — Он понижает голос до заговорщицкого шепота и склоняется ниже: — Откровенно говоря, милый, Сунита — последний человек, к которому я обратился бы за сочувствием и чашкой чая.

Кушла садится слева от Джоша, кладет прохладную ладонь на его сжатый потный кулак:

— Я позвонила тебе домой, но тебя не было. Сказала Мартину, что не видела тебя три дня. Ты забыл, что мы собирались встретиться вчера днем?

Джош забыл. Параноидальное сознание перескакивает через даты, он пропустил свидание, назначенное четыре дня назад. Он поворачивает голову в надежде увидеть понимание в глазах Кушлы. Джош ищет сочувствия, знака тайного сообщничества, расширяющего зрачки. Но находит суровость, холодность и кое-что еще. Глухие ставни опущены и приварены к стене. Это не Кушла. Один быстрый взгляд убеждает Джоша: эта женщина его не любит. Теперь Джош и впрямь сильно напуган. Мартин обнимает его, крепко прижимает к себе, не переставая тарахтеть:

— Прости … я сам виноват… конечно, тебе нужно отдохнуть… ты так много работал…

И в довершение любовная тройная maxima culpa:

— Я тебя понимаю.

Джош плохо слышит Мартина, потому что кровь под страшным давлением бьется о барабанные перепонки, оглушая его, потому что давящее холодное присутствие Кушлы замораживает его чувства. У Джоша мелькает мысль, что вот сейчас его жизни самое время закончиться. Не тут-то было.

Сунита врывается в комнату с шампанским и четырьмя бокалами, опасно накренившимися в раскоряченных пальцах. Она улыбается Мартину, бросает свирепый взгляд на Кушлу и усмехается Джошу:

— Как насчет выпить? Солнце давно за нок-реей, как говорят в Исламабаде.

Джош выбирается из цепких объятий Мартина, встает, шатаясь, делает шаг, и его рвет на коллекцию Суниты, разложенную на журнальном столике — двадцать три новехоньких «Вога» 1960 года издания.

Наверное, все-таки лосось был не свежим.

Все убрано и вытерто. Головная боль исчезла вместе с замытой блевотиной, и напряжение ослабло. Двое мужчин и две женщины сидят в комнате, освещенной зимним солнцем, — бледные лучи набирают цвет у золотистой желтизны стен — и разговаривают. Сунита и Кушла чирикают о магазинах и мужчинах, музыке и приличных барах — девичья болтовня, дешевый треп, который, в представлении Джоша, не может доставлять удовольствия его любимой Кушле. Однако вот она, сидит и нахваливает новый наряд Суниты от Николь Фархи, словно брючный костюм карамельных тонов — самая важная вещь на свете. Словно душа Джоша не зависла над их головами, готовая воспарить или рухнуть вниз — в зависимости от того, какое одно-единственное слово сорвется с прекрасных губ Кушлы. Но она не смотрит на Джоша и не обращается к нему. И Джош едва жив от неопределенности.

Мужчины подливают себе шампанского. Мартин упорно держится за улыбчивую видимость, они посидят еще часок и отправятся домой. Джош ушел бы прямо сейчас, но его ноги забыли, как надо ходить. Забыли, как уйти от Кушлы. Мартин ушел бы прямо сейчас, но заявиться, забрать своего малыша и отвалить — это дурной тон. В конце концов, Сунита не нянька.

И Сунита ушла бы, но это ее дом. Ей отчаянно хочется забраться в постель, заспать похмелье и размытое сознание и проснуться с трезвой головой, а уж потом обзванивать друзей с «я тебе щас такое расскажу». К тому же, несмотря на притупленное алкоголем чутье, Сунита догадывается, что это еще не конец. И Кушла ушла бы, и скоро уйдет, но не сию минуту. Сию минуту все как раз выстраивается к ее удовольствию.

Позже Джош не мог вспомнить, почему он вдруг заговорил. Сунита утверждает, что Кушла его спровоцировала — взглядом ли, улыбкой или жестом. Ни Джош, ни Мартин этого не помнят, не хотят помнить — так забывают подробности дорожной аварии или детской травмы: мозг блокирует наплыв реальности, не пуская его в дневную память; симулирует онемение там, где отчетливое воспоминание вызвало бы агонию. Но Кушла носит тот разговор с собой, вытатуированным вдоль перекрестных шрамов над ее сердечной полостью. Кушла не из тех, кто забывает ударную строчку в хорошем анекдоте.

Сначала она посмотрела на Джоша. Заглянула в его ищущие глаза, поняла, какой ужас творится в его сердце. Джош поймал ее взгляд, первый настоящий взгляд, подаренный ему за весь день, и от сияния ее глаз в комнате установилась тишина. Праздничный брючный костюм с легким шорохом выпал из рук Суниты на пол, хрупкая надежда Мартина на примирение последовала за ним. Глаза Кушлы улыбнулись, потом рассмеялся ее рот, потом все тело согнулось в радостном предвкушении неизбежного. Почти все тело — едва слышное причитание, доносившееся из сердечной полости, не участвовало в телесном веселье. На секунду Кушла заколебалась: не встать ли ей и не уйти. Посреди взрыва смеха она поймала себя на сомнении, на зарождении чего-то, напоминающего жалость к Джошу. Тонкая серебряная ниточка сострадания едва не скрутила Кушлу. Но она перегрызла нить острыми зубами.

Ее смех освободил Джоша, он открыл рот и правда слетела с его губ:

— Мартин, я встречаюсь с Кушлой. Я влюблен в Кушлу. Мне очень жаль.

Сунита вздрогнула, когда ее журнальный столик подвергся новой атаке. На сей раз он пострадал от левой ноги Мартина, который рывком вскочил с дивана и метнулся как можно дальше от Джоша — к окну на другом конце комнаты. Мартин столь пристально уставился на сад, словно в нем таился ответ; черный дрозд выволок из травы двух червей и полетел к гнезду, одного червя он заглотил целиком, другого пронзил клювом. Мартин выжидал. Он не знал, что ему делать. Не совсем понимая, какое впечатление произвели его слова, Джош решил повторить. Он успел выговорить лишь первое слово предельно неуместного «мне очень жаль», как Мартин одним прыжком преодолел расстояние между ними. Инстинкт обиженного парня направлял его гнев, журнальный столик пугливо съежился. Сунита поспешила спрятать брючный костюм в относительно безопасное место за креслом. Левой рукой Мартин ухватил Джоша за загривок и принялся молотить правой. Оторвавшись от костюма, Сунита увидела, как Джош прикрылся локтем в вялой попытке защититься, но тут Мартин хуком справа вмазал ему в грудь. Чуть пониже сердца треснуло ребро.

— Нет! — завопила Сунита. — Господи! Мартин! Мать вашу!

Шок и растерянность редуцировали ее речь до стандартных и односложных восклицаний. Она обернулась к Кушле:

— А ты что стоишь, сука? Сделай что-нибудь! Останови его!

Кушла сидела неподвижно, зачарованно наблюдая за мужчинами. Мартин избивал человека, которого любил. А Джош принимал это как должное. Принимал, ибо верил в правоту Мартина; принимал, ибо сознавал, что поступил дурно; принимал, ибо не знал, как еще искупить свою вину. Даже если бы захотел. Отсутствие контратаки обеспокоило Кушлу. Пассивность Джоша грозила свести ярость Мартина к пресной ничьей — на весах, что измеряют кто, кому и сколько чего причинил и кто виноват, подлая измена и физическое насилие уравновесят друг друга. Кушла решила, что пора вмешаться. Оттолкнув Суниту, чьи неэффективные вопли и попытки дернуть за пиджак лишь пуще разъярили Мартина, Кушла спокойно поднялась и движением, спонтанным и однако выглядевшим так, будто она его репетировали годами, ловко втиснулась между мужчинами. Сбылось ее предсказание: теперь тело Джоша стало меньше, чем ее тело. Потеряв ориентиры, Джош ужался до ее размеров. Кушла встала перед ним, укрыла его от ударов, предложив себя в качестве защитницы и жертвы.

Хрустально-чистый шепот перекрыл потную ярость Мартина:

— Бей меня. Я сильнее. Попробуй.

И он попробовал. Мартин отступил на шаг, выучка «хорошего мальчика» безоговорочно отрицала жалкую месть, но рука одним махом стряхнула воспитание, и Мартин заехал кулаком Кушле по физиономии. Она улыбнулась. Она даже ничего не почувствовала. Зато Джош почувствовал. Физическую боль он еще мог стерпеть, так как понимал, что наказание справедливо. Но боль, которую он испытал, когда Мартин врезал Кушле, была куда резче. Боль сработала, как ловушка Максвелла, поглотив энергию удара и передав заряд гнева, обиды и унижения прямиком телу Джоша. На этом Кушла распрощалась воздушным поцелуем с Мартином, в бешенстве хлопнувшим дверью. И другим воздушным поцелуем — с Джошем, отправившимся домой собирать вещи. Распрощалась навсегда. Ей не надо было говорить Джошу, что они больше не увидятся — Мартин отбил любовнику прошлое. Кушла знала, что Джош сейчас не встанет на якорь ни в одной гавани.

Покидая дом поздно вечером, Джош заберет с собой три чемодана и пластиковый пакет с камнями и пылью — тем, что осталось от скульптурной головы Кушлы после того, как Мартин потрудился над ней. Мужчины не поцелуются на прощанье.

Кушла и Сунита выпивают еще две бутылки шампанского, и Кушла остается ночевать в кровати Суниты. Секс выходит не слишком потрясающим; несмотря на частые контакты с женщинами, Сунита в общем нормальна. Но Кушла получает теплую постель на несколько часов. Вопреки ее твердым убеждениям, в ней шевелится слабенькая жалость к Джошу и Мартину, а потому одинокая ночь в холодной башне представляется не слишком заманчивой перспективой. Женщины пьют, занимаются сексом, опять пьют; Сунита выкуривает тоненький косячок, и спускается ночь.

В три часа утра глаза Кушлы внезапно распахиваются, словно повинуясь какой-то непонятной силе. Кушла не понимает, что ее разбудило, она лежит неподвижно в темноте, рядом свернулась калачиком Сунита; над ними витает запах виски и усталого секса. Кушла ждет. Ничего не происходит. В доме тишина. Когда она закрывает глаза и поворачивает голову на подушке, ее щека утыкается во что-то холодное и мокрое. Кушлу разбудили ее собственные слезы. Заново выросшее сердце-младенец убаюкивает ее колыбельной.

30

Сердце, оно вальсирует. Зависает и подскакивает. Танцует без пары, хотя никто на него не смотрит. Ему не нужно ни света, ни воздуха, ни огня, только воды — от слез или выпитого желания. Сердце всегда найдет себе дом, звали его туда или не звали.

Кушла не понимает логики, которая створаживается вокруг нее; непривычное смятение лишает ее способности к интеллектуальному толкованию. Она прощается с Сунитой коротким поцелуем; с обеих сторон не наблюдается ни симпатии, ни желания повторить банальный опыт пьяного секса. Весь день она проводит, лихорадочно строя планы, бросаясь от одного замысла к другому. Отчаявшись что-либо понять умом, Кушла обращается к физическим упражнениям в поисках ясности или хотя бы надежды. Кушла переживает разрыв отношений, суливших долгую привязанность. Но она этого не знает.

Ночью она совершает паломничество в бассейн; блики лунного света на воде не утешают ее, как обычно, но будят молчаливое эхо средь голых стен. Она должна чувствовать себя превосходно, ей следует гордиться своими успехами: работа завершена с блеском, пара Мартин-Джош разбита. Самое время насладиться воссозданием собственного тела, заново обрести крепкую естественную плоть. Самое время праздновать. Но радость сторонится плывущей Кушлы.

В воображении всплывает лицо Джоша, когда он покидал дом Суниты. И Кушла не находит ничего приятного в его слезной мине. Она отталкивается ногами от бортика, готовясь в пятьдесят третий раз пересечь бассейн, выбрасывает вперед руки в посеребренной тьмой воде; сложенные ковшом ладони пытаются выловить ответ. Пальцы фильтруют пустую жидкость и не находят никакого отклика, лишь хлорированный пластырь и выпавшие волосы миссис Джонсон, которая в свои восемьдесят семь — не больше, но и не меньше — по-прежнему плещется по утрам вместе с другими ранними пташками. Даже победная игра в салочки с инфракрасными лучиками на приносит Кушле удовлетворения, и она резко останавливается на глубокой стороне бассейна. Постепенно водная рябь замирает; Кушла немой точкой лежит на неподвижной глади. Тонкий слой тумана поднимается над подогретой водой, ночью воздух прохладен. Сторож не охлаждает воду на ночь, нагревать ее днем заново вышло бы чересчур дорого, но центральное отопление вырубается до утра. Пневматическая Кушла дрейфует на воде, спина нежится в относительном тепле, сверху кожу щиплет холод.

Она медленно набирает в легкие воздуха, задерживает дыхание и начинает погружаться под воду. Все глубже и глубже, вперед тяжелой головой, перевесившей тело; легкие ноги болтаются далеко от головы. Когда плечи касаются дна бассейна, Кушла заставляет ноги вытянуться в параллельную линию и укладывается на бетонном покрытии. Расслабляет мышцы на шероховатой поверхности, глядит вверх сквозь воду. Бассейн освещен лишь зелеными надписями «Выход» и красными глазками сигнализации; ночь выдалась пасмурная, в окнах виднеется подернутая облаками луна. Идеальные глаза с круглым хрусталиком-линзой позволяют Кушле с глубины десяти футов обозревать туманные надводные сумерки. Здесь она спокойна. Здесь она умиротворена. Она бы навеки осталась на дне бассейна, если бы могла. Если бы не знала, что «навеки» заканчивается в полночь, за миг до того, как завтра превращается в сегодня. Она могла бы остаться здесь, в полном покое дрейфуя в утро. Забыла бы о своих планах, забросила бы троичную миссию, которой облекла себя.

Она бы так и поступила, могла бы так поступить, но внезапно — спустя две с половиной минуты после погружения — раздается настойчивый стук, рваный ритм, биение. Толща воды придавливает звук, и Кушла поначалу его не слышит. Но постепенно шум становится назойливым, Кушла садится и прислушивается. Затем всплывает, рассекая поверхность бассейна рукой, хватающей воздух. Она тяжело дышит, такого с ней раньше не было. С ней раньше не было и сердца, колотящегося в груди, требующего крови, насыщенной кислородом. Сердца, которое не позволяет ей оставаться такой, какова она есть. Кушла уже не счастливая маленькая принцесса.

Она рывком вылезает из воды, натягивает упрямые одежды на мокрую кожу, выволакивает свое предательское тело на улицу и идет домой, в башню — замерзшая растрепанная бродяжка. Взбегает на четырнадцатый этаж, к десятому этажу сердце уже выбилось из сил; Кушла проклинает его и, не слушая, торопится дальше, пока едва не падает перед своей дверью. Сегодня ей не до церемоний. Кушла вбегает в квартиру, сдирая с себя мокрую одежду, хватает нож, режет по почти зажившим швам, распахивает края сотканной кожи и идет в ванную, к зеркалу, чтобы осмотреть сердечную полость. Лучше бы она этого не делала. Сердце, бьющееся в ее груди, совсем крошечное, но какая же у него идеальная форма. Оно приплясывает на три такта, миниатюрный матовый барабан стучит изо всех сил, чтобы остаться в живых. У него нет шансов. А у Кушлы нет выбора, она уже наметила следующую пару. План должен быть осуществлен.

Она подносит нож к сердцу, и на этот раз отсекание тягучих вен — обжигающая, иссушающая боль. Кушла прислушивается к плачу и мольбам, барабанные перепонки стучат в такт с сердцем, обезвреживая попытку тоненьких кровеносных сосудов быть услышанными. Она протыкает ткань, защищающую маленький орган, дрожащей рукой режет собственную плоть, каждый надрез глубиной с листок бумаги и шириной с Тихий океан. Кушле хочется кричать, пока она рыщет в своей крови, ей хочется смеяться, когда она сжав в ладони кусок своего мяса, вышвыривает все еще дергающееся сердце в окно, в ночь. Пролетавшая совка — предвестница беды — распахивает клюв и на лету хватает сердце, относит его домой, в семью и вскармливает вместе с орущими птенцами. Сердце-кукушонок вырастает толстым и гладким, и когда приходит пора улетать из гнезда, мать-совка сбрасывает его на землю вместе с другими детьми. Птенцы благополучно улетают в темноту, а последним ударом сердца становится смачный мертвый шлепок о бетонную дорожку. Утром мусорщики в парке выметут его — еще один недожаренный кебаб выбросили на помойку, только добро перевели.

Избавившись от сердца, Кушла заново накладывает кетгутовые швы. На этот раз швы не столь идеально ровны, каждый стежок отзывается болезненным уколом в иссеченной плоти, помнящей о проколе Кушлы. Она моется, вытирает полированный деревянный пол и выбирает наряд на утро. Скоро она обретет новую форму, а пока ей нужно поспать. Кушла укладывается на кровать, но сны не торопятся ее утешить, и она несколько раз просыпается с громким криком, но кого она зовет, неясно. Утро приносит холод с изморосью, переходящей в дождь, и даже телевизионная девушка с прогнозом погоды выглядит уныло.

У Кушлы нет сил.

На другом конце города ее младший братец точит нож.

31

В возрасте семи лет Его Императорское Высочество, маленький принц, наследник страны, такой далекой, но в общем очень близкой — поверни за угол и найдешь ее — впервые в жизни отправился на охоту. Утро на его седьмой день рождения выдалось ясным, холодным и безоблачным. Идеальная погода для ритуального убийства. Принц выехал из дворцовых ворот на подарке ко дню рождения — могучем арабском жеребце, много превосходившим в росте и весе своего хозяина. Идеальный конь для мальчика, который унаследует престол. За принцем на небольшом расстоянии, как велит обычай, следовала его мать, сама прекрасная наездница, убившая четырех матерых оленей в день своего семилетия. Маленький Дэвид пел песню про кровь; удалую пару — царствующую мать и сына — горожане приветствовали гирляндами из перевитых тимьяна и крокусов. Они проехали через кварталы бедные и богатые, — зажиточные граждане осыпали бедняков пригоршнями монет, славя их вечные достоинства и редкую благодарность, — переправились на другой берег реки, откуда всегда есть возврат, и углубились в темный густой лес. Дома, во дворце, король запасал бутерброды — располосованные надвое буханки хлеба с медом, а принцесса паковала вещи.

В полдень они встали лагерем, и Дэвид, прекрасный и утонченный даже тогда, съел сандвич с яйцом и кресс-салатом, приготовленный отцом, и выпил на двоих с матерью бутылку темно-красного бургундского. Пока мать пела колыбельные и охотничьи песни, принц Дэвид спал, положив голову на колени королевы; его юное тело накрывала персидская шаль ручной работы с плетеной бахромой из тончайшего искусственного шелка. Мальчик спал крепко, без сновидений, и когда пришла пора, мать разбудила его. До заката оставался один час — достаточно, чтобы выследить добычу, разработать стратегию и приступить к долгому ожиданию до последней звезды. Дэвид с матерью двинулись налегке сквозь густые заросли, юркий маленький принц легко пробирался меж густых деревьев и высокой травы. Полчаса ходьбы, десять кульминационных минут ползком по сырому папоротнику — и мать порывисто притянула к себе сына. Они лежали, прижавшись к земле, и прислушивались. Олени стояли близко. Дэвид, держа нос по ветру, принюхивался к аромату почти готового мяса. Сильный запах кружил голову, вкусовые рецепторы наследника взыграли, предвкушая битву. Принц был готов.

Королева подождала, пока сын самостоятельно обнаружит оленью поляну, затем поцеловала его и вручила нож, отныне принадлежавший принцу. Тонкое лезвие было идеально наточено, костяная рукоять вырезана из бедра еще живого отца королевы, покойного короля, — за час до его смерти. Дэвид взял нож с почтением и волнением воина. Мать в последний раз наказала ему непременно дождаться последней звезды, поцеловала мальчишечьи кудри и ушла, так же бесшумно, как пришла. Она вернулась в их маленький лагерь, собрала объедки, оставила сыну фляжку горячего шоколада и два бисквита с имбирным орехом, чтобы было чем перекусить на рассвете, и отправилась домой. В тот вечер они с мужем ограничились неочищенным рисом и чечевицей, готовясь к долгой череде пиров с олениной. Правда, Его Величество все-таки откушал на десерт ржаного хлеба с вересковым медом. Ни мать, ни отец поначалу не обратили внимания на пустое место за столом, а когда наконец заметили, списали отсутствие принцессы на девичий каприз.

— Наверное, она на диете, дорогой, — обронила королева. — Ты ведь знаешь этих девочек-подростков. Они еще слишком малы, чтобы по достоинству оценить вкус учащенного пульса.

Его Величество важно кивнул, его мысли были заняты более весомыми предметами, такими как отличный запасец меда, заготовленный сегодня на клеверном лугу.

Тонкая шея юного Дэвида ныла. Он провел семь часов, ворочая головой вперед и назад. То наблюдая с близкого расстояния за безмятежными оленями, то вглядываясь в далекое небо. Он отмечал каждое движение оленей, которых скоро убьет; затем проверял: взошла ли звезда, одна и другая. Знаток астрономии и астрологии, он помнил, не только когда и где взойдет последняя звезда, но и в каком астрологическом доме она появится и что это означает. Сегодняшняя ночь благоприятствовала новым начинаниям. Принцесса, тоже знавшая о предзнаменовании, запихнула в чемодан косметичку. Наконец взошла последняя звезда, в чем принц и не сомневался, как не сомневалась сама звезда, — эффектное появление с опозданием ровно на три эффектных минуты.

Как Дэвид чуял запах оленей, так и они чуяли его присутствие. Но принц пробыл рядом с ними так долго, что олени решили, будто он не представляет опасности, и провели ночь, размышляя над влажной травой под копытами. Дэвид подползал ближе, дюйм за дюймом, в болезненно медленном темпе. В левой руке он держал нож, правой отталкивался от земли, в голове была только одна мысль: лезвие должно остаться острым и чистым. Он подобрался на десять футов к самому старому самцу. В ярком свете последней звезды, за сорок минут до рассвета, рога оленя осеняли и мальчика, и все вокруг — они простирались ввысь, за верхушки деревьев и дальше в ночь. Острия рогов были заточены искусней и тоньше, чем любой нож. Еще на два фута ближе, на три, на четыре. Самец поднял голову, потревожив олениху слева от себя. Принц затаил дыхание, усилием воли заставил затаиться каждую молекулу своего тела. Тишина, лишь запах винного дыхания ребенка. Ничего не изменилось. Олениха снова задремала, а самец выдрал зубами еще один пучок травы. Пора.

Дэвид вскочил и выпрямился во весь рост. А весь его рост укладывался в длину между землей и сердцем оленя. Глаза человека и животного встретились — нож пронзил мех, шкуру, мышцы и сухожилия, в единый миг достигнув цели. Олень удивленно захрипел, испустил последний вздох и тяжело рухнул к ногам принца; при падении он поддел на рога двух оленят. Мальчик изогнулся в прыжке, окровавленный нож прокладывал ему путь, тащил его за собой, как на привязи. Дэвид едва успел осознать свое следующее движение, а нож уже полосовал горло оленихи, вонзался в легкие молодого оленя и отсекал голову еще одной самке. Третья олениха с молодым самцом и двумя малышами ринулись во тьму леса и неминуемое утро.

Принц стоял в тишине — шесть мертвецов у его ног, четверо пали от его руки.

Солнце уже сочилось сквозь тень, падало на верхушки деревьев с востока. Омываемый холодным светом, принц бережно вынул оленьи сердца. Два детеныша, вздернутые на рога вожаком стаи, не были, строго говоря, добычей принца, но поскольку они пали на охоте, он причислит их к военным трофеям. Врать он не станет. Да и смысла нет. Каждую тушу отволокут через весь любопытствующий город в парадную залу для пиров. Там соберутся вместе лесничихи и браконьеры, они изучат смертельные раны и сложат песнь об отважном и ловком мальчике.

Отложив в сторону священный нож, Дэвид сгреб в охапку шесть сердец, прижал их к собственному сердцу и шепотом вознес молитву о высшем прощении. В теле семилетнего мальчика поселилось сознание мужчины. Он выполнит свой долг и потребует за то благословения. Дэвид сложил сердца в деревянный короб — надо принести доказательства — и пустился в обратный путь. Тяжелый короб оттягивал юные руки. К тому времени, когда Дэвид достиг дворцовых ворот, там уже собрались сотни зевак, следившие за каждым его усталым шагом, переживавшие за мальчика-мужа: донесет ли он сердца в целости и сохранности до Парадного зала. И Дэвид донес, рухнув без сил к ногам матери; его хватило лишь на то, чтобы величественным жестом вручить короб королеве.

Позвали доктора, сердца были осмотрены и признаны здоровыми. Двенадцать девственниц отрядили в лес за оленьими тушами. С мальчика стянули грязную одежду, отец речной водой смыл с него кровь животных, а мать вручила ему сердца, одно за другим. Принц собственноручно вставил каждое сердце в полость, откуда оно было вырезано. Сердца идеально легли на место. Браконьеры и лесничихи уже принялись слагать хвалебную песнь, когда главный врач потребовал тишины. Все умолкли, и врач простер нож над головами мертвых животных. Произнес заклятие нового рождения, шепотом подхваченное присутствующими и громко выкрикнутое мальчиком. В тот же миг все шесть сердец снова забились, раны затянулись. Первым поднялся на ноги матерый самец, ошеломленный и растерянный. Но он скоро понял торжественность обстоятельств, поднял своих сородичей, и олени гурьбой направились в Дэвиду. Все шестеро преклонили колени перед мальчиком, и принц был окончательно признан совершеннолетним.

А потом начались песни, пляски, фейерверки и гулянья. Малышей, пронзенных рогами вожака, возвратили в лес, а четверку, убитую непосредственно рукой принца, отвели на кухонный двор, где олени с благодарностью отдали себя на заклание и с честью были доставлены на королевский пир.

По традиции веселые празднества длились неделю; отбивные из оленины чередовались с пирогами из оленины, бутербродами с холодной запеченной олениной, и под конец, когда горожане почти насытились, жареными пирожками с олениной.

Принцесса радовалась, что не осталась пировать, она вообще подумывала стать вегетарианкой. И хотя маленький принц чувствовал, что на празднике чего-то или кого-то не достает, он был слишком захвачен новой дружбой с охотничьим ножом, чтобы беспокоиться о пропаже.

32

Я встаю много позже первых лучей солнца и еще час просыпаюсь. Когда я наконец прихожу в себя, отхожу от холодных снов в жаркой постели, утренний свет уже покидает город. Остервенелый дождь налетает на мои окна в поисках щели или трещины, норовя заползти внутрь и напакостить. Я крайне уязвима. Но сейчас не время осторожничать. Я плохо спала, не отдохнула для следующей атаки. Время идет, а я даже не замечаю. Я уже опаздываю.

Итак, следующий шаг. Я оцениваю свое состояние, глядя в зеркало. Нет у меня состояния, оно осталось дома, где я давно не была. Швы синеют на сморщившейся коже, на бесформенных стежках засохла кровь. Я брожу по башне, изредка вспоминая, что надо поесть, попить. Хлеб зачерствел, вода застоялась. Здесь плохо кормят. Надо бы распустить мои длинные золотистые локоны, высунуться из окна и поднять на веревочке корзинку с провиантом, что ждет на крыльце. Надо смаковать свиные ножки, запивать их медом и заедать свежими фигами. Надо жить в реальном мире. Я вдруг замечаю, что мерзну, и догадываюсь натянуть толстый махровый халат. Ткань, смягченная ополаскивателем, царапает мой сверхчувствительный эпидермис. Я тощее скелета. Отопление включено на полную мощность, шторы я задернула, отгородясь от стихии, но холодок крадется по моей спине в ночи, проникает в нервную систему, насылает дрожь на мои члены. Я такого не планировала, да и не могла планировать. Новообразование — не моих рук дело, но оно выросло из меня. И из него.

Я думаю о нем: интересно, что он сейчас делает? Я скучаю по нему. Часть меня скучает. Это скоро пройдет.

Я моюсь в зеркальной ванной; спина отражается в бесчисленных мглистых коридорах. Отскребаю мертвые кожные клетки, тру себя металлической мочалкой, пытаясь содрать его прикосновения. Я провожу сорок девять минут в обжигающей воде. Уповая на волшебную силу чистоты. Орудую мыльным камнем. Наконец мои усилия приносят плоды, и липкие струпья опадают с быстро заживающей кожи. С медленно заживающей сердечной полости. Отжившие клетки и мертвые волосы забивают сток. Я смываю с себя мертвечину, холодным душем выдавливаю мужчину из моей плоти. Полностью очистившись, меняю пропотевшие простыни, навожу порядок в башне, этом плавильном тигле; еще раз мою пол — на тот случай, если прошлой ночью я не заметила капелек крови. Башня готова. И я готова настолько, насколько это возможно. А что мне еще остается? Работа не ждет.

Зажигаю свечи — ночные свечи в память о предках, о прошлом и будущем, последний трепещущий мемориальный огонек в честь моего нынешнего «я». Когда он отгорит, я обновлюсь. Снимаю махровый халат и ложусь голышом на пол. Холодно. Мне не хватает тепла чужого тела. Чужих губ. Я уже обдумала, какой будет моя новая мода, мое следующее «я». Прежнюю форму я отбрасываю, ее относительный успех не оправдал моих ожиданий. Я хотела изобразить юную соблазнительницу, но эта малюсенькая бьющаяся часть меня превратилась в глупую бабу. Я похожа на это мир больше, чем предполагала.

Ложусь на деревянный пол и закрываю глаза, укладываюсь поперек древесных волокон и начинаю погружаться в них. Это осознанный выбор. И мой долг. Мускулы хватаются за возможность расслабиться и, отдавшись переживанию, теряют чувственную память как о далеком, так и — что существеннее — о недавнем прошлом; мускулатура становится одним целым с плотью, плывущей против волокон. Я разглаживаю каждый напряженный член, и призраки медленно и неслышно стекают с меня на пол. Момент полной готовности придет сам собой, тело даст о нем знать. Телесная суть отлично сознает важность миссии, зародившейся в генетическим коде, который есть я. Будущая королева. И я не сверну с намеченного пути. Я иду, падаю, отказываюсь от одного, от другого, отказываюсь от него — у меня нет выбора, и мне доступно все. Вот оно, начинается. Из жесткого волокнистого дерева, из его бесшумного размеренного ритма вытягиваются щепки; заноза впивается в меня и толстой штопальной иглой извивается под моей кожей. Каждая паркетина помнит, как она была живым деревом; помнит корни, уходившие глубоко в мягкую землю; помнит ветви, простиравшиеся высоко во влажное небо. Этот лакированный пол возомнил меня реальным миром, созданным для того, чтобы он мог поселиться во мне. Скальп зажат тысячью крошечных заноз, они колют и мнут голову. Моя форма — с головы до пят, все до единой активные точки — приходит в мучительное движение. Я не ропщу. Тело должно расстаться с внешним слоем.

Надеюсь, я не зря мучаюсь.

Никогда мне не было так больно. Раньше я блаженствовала, принимая новое обличье. А сейчас кричу в агонии. Ору, широко открыв рот и не издавая ни звука. Я хорошая соседка. Боль — для меня новость, но ничего иного я и не ожидала — наказание заслужено. Я была дурой, но не невеждой. Я знала, на что нарываюсь. Эта плоть была любима, согрета желанием — ощущение, с которым она не желает расставаться. А мне был преподан еще один хороший урок. Похоже, сегодня я далеко продвинусь в умственном развитии. Теперь я знаю, что ожидания не всегда совпадают с результатом. А боль — слишком короткое слово.

Продолжаю. Здесь главная я, а не мое тело. И я ему это докажу.

Исключительно силой воли я удлиняю ноги. Кости голени и бедра тянутся друг к другу. Новая длина сокрушает коленную чашечку, утрамбовывает костяные щепки в растянутом хряще. Потревоженный хрящ пружинит и обматывается поношенными сухожилиями. Кости щиколотки распадаются, пощелкивая; и мириады крошечных осколков снова складываются, увеличивая размер ноги с четырех с половиной до шестого. Я подношу скрюченные руки к лицу: пальцы растопырены, хрящи удлиняются, костяшки трещат, кожа натягивается, покрывая растущие кости. Желтый жир капает с потрескавшегося эпидермиса; хотя прежняя «она» обладала милой округлостью без каких-либо признаков ожирения, новая «я» будет высокой и очень худой. В подкожном жирке я более не нуждаюсь. Старые волосы выдраны, выкорчеваны шилом прядь за прядью по всему телу. Новые пупырышки прорастают сквозь кожу, миниатюрные поры отплевываются кровью, а затем выпускают острые стрелы волос — длинных, прямых и светлых. Волосы слегка испачканы кровью, потом отмою. Рот приходит в движение. Язык разбухает, заполняя щель между дыханием и беспамятством, вываливается, разрушая нёбо, и уплотняется в новую форму, едва не придушив меня. Зубы сами выдергиваются, разлетаясь по комнате. На их месте выныривают новые, идеальные, крупные — теперь у меня улыбка, как у богатой калифорнийки, — но понимание происходящего не утишает боль. Скажите об этом семимесячному младенцу. Новые коренные удаляются кровавым рывком — рот Глории Свенсон, скулы Джоан Кроуфорд. И последнее — позвоночник. Расстояние между позвонками увеличивается по меньшей мере на дюйм, я посажена на дыбу по собственной воле. Теперь я уже кричу по-настоящему, не в силах сдержаться даже ради спокойствия Ассоциации башенных жильцов под председательством миссис Маллиган. Узелки перекрученного позвоночника растягиваются до предела, замирают от ужаса и с хрустом выстраиваются в новый совершенный ряд. Центральная нервная система разрастается, чтобы заполнить удлиненные члены, укрепленные органы и тонкую кожу. Все в крови, и все кончено. Деревянные штифты, державшие меня, вынимаются. Меня отпустило.

Час спустя, собравшись с силами, волокусь к кровати. Чистые прохладные простыни нежно приветствуют новое тело. Кожа в трещинах, новые конечности умоляют об отдыхе, прилив новой крови и соков еще не завершился. Из тонкой шелковой простыни я скручиваю кокон, обматываю грудь, руки, ноги и напоследок голову. Смыкаю мои новые голубые глаза и сплю.

Десять дней спустя я просыпаюсь. Еще не выбравшись из кокона, уже знаю: я готова. Встаю и гляжу на свое обновленное отражение. Улыбаюсь в ответ этой женщине. Отличная работа. От десятидневного сна я стала даже тоньше, чем рассчитывала — длинные ноги и руки тонки, как у паучихи. Я кажусь хрупкой, но могу согнуть себя в бараний рог. Я вся покрыта тонким светло-золотистым пушком, он смоется, а я останусь натуральной блондинкой — грозный викинг в девичьем теле. У меня широкий и пухлый рот; скулы, острые как бритва; пронзительно голубые, как небо над пустыней, глаза. Пока я спала, падал снег, Лондон блаженно чист. Он вливает в меня отраженную белую энергию. Я спокойна, собрана и нетерпелива. Снова принимаю ванну — последнее крещение новой плоти. Обливаю водой кожу, и она естественным образом покрывается загаром — густые сливки превращаются в янтарь, сияющий и отполированный десятью сутками созревания в шелковом коконе. С упоением ощупываю себя. Шрамов не осталось. Свечи давно догорели. В комнате тихо и холодно. В теле тишина и сосредоточенность. Я разглядываю себя в большом зеркале.

Потрясающе, просто фантастика.

За дело.

33

Мужчин с меня, пожалуй, хватит. Не заняться ли женщиной для разнообразия?

Новая худая Кушла лежит на солнышке, улыбаясь, как согревшаяся кошка — лоснящийся мех на батарее центрального отопления. Массажный стол под ней твердый, даже жесткий. Она лежит на спине, вытянув руки вдоль тела, под ласковым светом, что льется через окна, сберегающие тепло, — двойные рамы, солнечные уловители. Где-то тихонько позвякивает ловушка для ветра. В комнате густо пахнет эмульсией, маслом для тела и теплым старым дубом. Единственная штора на окне, длинная, драповая, сдвинута в сторону.

В комнату возвращается женщина. Она смотрит на Кушлу чисто профессиональным взглядом. Пока профессиональным. Она молчит. Нет нужды разговаривать, словесную часть сделки они уже завершили. Женщина накрывает голый торс и ноги Кушлы темно-зеленым полотенцем и начинает.

Привычным движением смахивает пряжу волос с шеи Кушлы, под ними тонкая точеная ключица, узкие плечи, кости пробиваются сквозь загорелую кожу. Подготовив рабочую площадку, женщина капает ароматным маслом на ладони и приступает к массажу. В течение полутора часов она мнет новое тело Кушлы, скручивая и выворачивая мускулы, и снова возвращая их в прежний вид. Она переделывает только что сработанное; тщательно массирует части тела, которые только на прошлой неделе пришпилили друг к другу; разглаживает и без того идеальную кожу. Женщина приятно удивлена. И даже изумлена. Никогда прежде она не видела такого тела. По крайней мере, у взрослого человека. Своего маленького сына она массировала каждый вечер в первые полтора года его жизни. Тогда его тело было таким же чистым, как это. Но к восьми годам на коже у мальчика уже появились мелкие погрешности и возрастные отметины — вешки, которые и доказывают, что мальчик живет. Она бы и сейчас каждый вечер трудилась над его телом, но сын ей не позволяет; в его возрасте прикосновение матери — нежелательное вмешательство; ее нежные пальцы — захватчики, вторгшиеся в единственную страну, которую восьмилетний ребенок может назвать своей — его тело.

Женщина, лежащая под зимним солнцем и руками массажистки, не разговаривает и не спит, не кричит от боли и не стонет от облегчения. Она просто лежит; двигается, когда ее просят; поднимает ногу или руку; поворачивается на левый бок или на правый. Ее спина столь же совершенна, как и грудь; обе стороны тела льнут друг к другу в безупречном зеркальном единстве. Ее крестец мягок и подвижен, позвоночник — чудесный механизм, управляющий двадцатью четырьмя крепкими, но гибкими позвонками. Череп, грудная клетка, позвоночный столб, таз, члены — все не просто не имеет изъянов, но выглядит, как на картинке из учебника. И кроме того, она красива.

Фрэнсис Хант влюбилась во взрослое тело, в его совершенную структурную гармонию — другого такого тела она в жизни не видела. И как Фрэнсис ни старалась, как ни боролась с собой, сколько не предупреждал ее здравый смысл, прошло совсем немного времени, и она влюбилась в Кушлу.

Фрэнсис — целительница. Ее руки тянутся к жизни, как глаза иных людей алчут дорогого шоколада или бриллиантов. Женщина, чье тело сейчас мягко поддается ее напору, пришла с обычными жалобами: боли в спине, мигрени, потеря гибкости, ломота в суставах. Фрэнсис расспросила подробнее, ничего интереснее традиционных жалоб не услышала и покончила с этим. Неделя выдалась тяжелой, в следующие два дня она ожидала несколько старых пациентов, тех, кто действительно нуждался в ней, для кого лечебный массаж не просто удовольствие, но эффективное лечение. Эти пациенты действительно страдали, и в ее силах было облегчить их муки. Фрэнсис ценила постоянных клиентов, и при длительном лечении делала скидку; деньги она зарабатывала в основном на одноразовом массаже. Фрэнсис написала историю болезни высокой блондинки, отметила банальные жалобы и попросила клиентку раздеться.

Как обычно, Фрэнсис занималась бумагами, складывала полотенца, дожидаясь, пока полуголый клиент не растянется на твердом массажном столе. Делала она это для отвода глаз, ее бумаги всегда были в полном порядке, полотенца трижды в неделю возвращались из прачечной пушистыми и аккуратно сложенными. Но притворная занятость призвана была раскрепостить клиента, совершавшего пограничный шаг от одетости к уязвимости. Нет нужды стесняться и прятаться за ширмой или столом. И клиент, проникаясь деловитым подходом Фрэнсис, уже не рвет ни шнурки, ни пуговицы, не путается в нижнем белье. Он может спокойно расслабиться, зная, что Фрэнсис Хант, бакалавр естественных наук, дипломированный специалист по нетрадиционной медицине, просит снять одежду исключительно ради оказания профессиональной помощи. Так оно и есть. Так оно было до сегодняшнего дня.