Лондон уже отработал восьмую часть дня. Кроме тех, кто ходит по магазинам, разумеется. До Рождества осталась неделя, и улицы забиты замотанными родителями и требовательными детьми. Двести часов на подготовку к полутора дням умело замаскированной скуки. Улицы преобразились. Украшения, неуместные в начале ноября, наконец-то обрели смысл и теперь сияют, несмотря на многодневный слой пыли. Служащие накануне рождественских отпусков лихорадочно перерабатывают горы бумаг. Их пыл объясняется не только желанием угодить клиентам. Конечно, клиенты будут несказанно благодарны за то, что их заказы оформят до двухнедельного простоя, наступающего одновременно с солнцестоянием. Но не менее важно и другое: чем больше клерки сделают утром, тем длиннее выдастся обеденный перерыв, тем раньше они выскочат за покупками, тем скорее начнут отмечать праздник на работе. Женские туалеты превращены в одежные саркофаги — вечерние платья задыхаются под тонкими надгробиями мешков, развешенных по стенам.

Сегодня вечером Джанет из отдела продаж и Софи из отдела заказов подведут глаза гуще, чем обычно, втиснутся в крошечные платья и докажут всем, что они элегантней и шикарней, чем Кэролайн и Виктория, старшие менеджеры по продажам. Но Джанет и Софи ошибаются, полагая, что они ровня Кэролайн и Виктории. И не потому, что их платья куплены в «Топ Шопе» и «Марк Уан», а не у Карен Миллен и Николь Фархи. Нет, они им не ровня, ибо Джанет и Софи точно знают, что офисное шампанское на пустой желудок вырубит их задолго до окончания вечеринки. Они искушены по части предварительных хитростей. В четыре пятнадцать Джанет и Софи смываются, чтобы по-быстрому перекусить гамбургером и большой порцией жареной картошки. И ванильным молочным коктейлем. А Кэролайн и Виктория воздерживаются от еды — надо же соответствовать своим баснословно дорогим платьям, купленным ради того, чтобы почувствовать себя самыми равными среди равных.

Примерно в четверть девятого Кэролайн вырвет прямо на атласное платье с косым вырезом, час спустя Виктория порвет свою узкую юбку, пытаясь спьяну помочиться. А Джанет и Софи просто напьются, трахнут чужого парня в пустом офисе — фотокопировальная комната уже никого не прельщает, там слишком жарко — и покатят домой на последнем поезде метро, весело хихикая. Все четверо проснутся на следующее утро с диким похмельем и жестокими сожалениями. Однако лишь двое из них заплатят более трехсот фунтов за удовольствие. Лондон гуляет, суетливо готовясь ко дню рождения Иисуса, а Кушлу охватывает глубокое беспокойство.

Постепенно навязчивые сны отступают, и она забывается легким сном, и легко просыпается. Уже совсем поздно, когда Кушла наконец выскальзывает из постели и принимается за ежедневные процедуры. Сначала она встает голой перед зеркалом; комната плотно зашторена и ярко освещена. Худое, гибкое тело отражается ярким сиянием, светлая грива волос стряхивает сон с плеч. Кушла осматривает тело и лицо в поисках малейших признаков перемен. Ничего. Но, как обычно по утрам, под ее левой грудью что-то шевелится. Кушла наблюдает, как робкое биение растущего сердца заставляет кожу вздыматься и опадать. Она проклинает свое тело за полуночное предательство. Каждую ночь тело отращивает новое сердце, и каждое утро Кушла вырезает его. Она способна менять облик по собственному желанию, но она не в силах подавить желания своего тела. А тело по-прежнему хочет Джоша. Кушла думает о нем во сне и наяву. Он разговаривает с ней в ее снах, и, проснувшись, Кушла опечалена и одновременно успокоена его отсутствием. Она не любит Джоша, но чувствует его. Чувствует, как его дух вьется вокруг нее, ощущает его отсутствие. Первое сердечко, выросшее для Джоша, не успело разрастись до любви. Но продержалось достаточно долго, чтобы приучить сердечную полость скучать по Джошуа. Кушла не хочет его, но она скучает по нему, и это больно.

Кушла тщательно осматривает себя в зеркале и подносит заточенный нож к груди. Она так часто пользуется охотничьим ножом, что затачивать его превратилось в рутинную обязанность перед сном. Заученным движением Кушла делает трехдюймовый надрез, запускает в рану три пальца и выкручивает нежный чувствительный орган. Она соблюдает осторожность, чтобы не порезать вены, их синий след четко просматривается сквозь ее тонкую кожу. Хватит того, что ей приходится совершать каждое утро; вытирать кровь, пролившуюся из поврежденной артерии, было бы совсем уж невыносимо. Кушла дергает за сжавшееся сердце и чувствует, как оно сдвигается с места и неохотно вжимается в ее руку. За ночь сердце пустило глубокие корни, и Кушла вырывает крошечный кусочек плоти вместе с невидимыми щупальцами. В ответ все тело корчится, желудок сжимается, спина выгибается, ноги подкашиваются и роняют ее на пол, утроба сокращается, задетая изнутри. Когда Кушла впервые удалила сердце, она испытала облегчение. Теперь же она кричит от боли, выдергивая новый комок — кровоточащий и смиренный. Через секунду сердце перестает биться; Кушла открывает банку, стоящую наготове на кухонном столе. В банке девять мертвых сердец. Кушла бросает туда десятое и ставит банку в холодильник. Когда она закрывает дверцу, внутренности холодильника озаряются светом сердец.

Кушла вытирается, теперь нужно залечить разрез — посредством магии. Накладывай она каждый день швы, грудь очень скоро превратилась бы в месиво. Магия изматывает, но при встрече с Фрэнсис проще объяснить усталость, чем появление свежего шрама. Магия — римская, алхимическая и иудейская. Сумбур из воспоминаний о зельях в кабинете короля и проклятий королевы, пытавшейся научить дочь вязать. Да и сами магические действия довольно сумбурны. Дворцовые учителя остались бы недовольны, они учили принцессу на совесть, она разочарована в себе. Но Кушле не пристало жаловаться. Падшие принцессы не могут быть придирчивыми нищенками. Когда разрез заживает, она убирает со стола и снова засыпает. На этот раз без сновидений. Кушла тратит впустую дни, компенсируя былую предельную занятость.

Она просыпается к концу дня, почти придя в себя; принимает душ, и, когда вытирает впалый живот, ей приходит в голову, что неплохо бы поесть. Открывает холодильник — йогурт с соевым творогом двухнедельной давности, сморщенное яблоко и большой кусок засохшего сыра. И сердца — полезное для здоровья красное мясо, молодое и нежное. Не выбрасывать же его. Кушла могла бы приготовить отличный соус «болоньезе» со свежим базиликом, орегано и горстью пахучего чеснока. У нее полно консервированных помидоров, сочных итальянских «дамских пальчиков». Она голодна, и мясо надо куда-то девать. Но Кушла берет сыр и грызет черствую корку. Ей стыдно. Раньше она любила готовить. Но в последнее время у нее сердце не лежит к стряпне.

Что Кушле действительно требуется, так это выдавить Джоша из головы — заменить его кем-то другим. Именно это у нее и получится.

42

Филип, удачливый бизнесмен и рогоносец, пребывает в полной готовности. Все утро он ходил за покупками, в то время как его жена убирала дом. Разумеется, у них есть прислуга, Рози, она приходит раз в неделю. Рози — студентка, зарабатывает уборкой и отлично справляется с работой. Однако сегодня Фрэнсис захотела, чтобы дом принадлежал только ей. Итак, Филип охотится в супермаркете: щупает помидоры, сравнивает куски говядины, взвешивает баранью ногу, опытным глазом замечает, когда супермаркет обжуливает его на унцию или две. Он возвращается торжествующим пещерным человеком, роняя на каждом шагу экологически недружественные пакеты. Затем Филип отводит сына на школьный футбольный матч; потом забрасывает мальчика к родственникам на выходные. Возвращается домой и начинает долгий процесс приготовления вечернего угощения, «Маник Стрит Причерс» орут из кухонного проигрывателя. Филип, которому нет еще и сорока, добился немалых успехов в жизни. На самом деле он предпочитает новый джаз и старый блюз. Но ему очень хочется слыть современным и продвинутым.

Жена Филипа, Фрэнсис, целительница и изменница, тоже готова. Она отскоблила и вымыла дом, окрестила темные углы противомикробной жидкостью, освятила столешницы полировочной средством. Поставила дорогие парниковые цветы во все комнаты, куда могут зайти гости, и в те помещения, куда они могут сунуть свой нос по дороге — более долгой, чем требуется, — в туалет. Проходя по комнатам, она спрашивает себя, на ком из двух потенциальных любовников она хочет, чтобы ее муж остановил выбор. Фрэнсис застывает над каждой пыльной дверной притолокой, вопрошая сведенный желудок и стиснутые челюсти. Странно, но несмотря на всю свою внутреннюю гармонию, ясного ответа Фрэнсис не получает. Но ей все равно хорошо — сексуальное томление держит ее в тонусе. Постепенно томление становится чересчур сильным. Фрэнсис бросает пыльную тряпку и средство для полировки и бежит на кухню к мужу-стряпухе. Они занимаются любовью на разделочном столе, окоченевшая от холода садовая белка внимательно наблюдает за ними. Возвратясь к уборке, Фрэнсис чувствует на своих руках и груди сильный запах чесночного маринада. Аромат передался ей от рук мужа. Она смоет его тщательно и не без сожаления.

Несказанно любимый и временами невыносимый сын Фрэнсис и Филипа, Бен, на выходные отправлен к кузенам. Бен любит своих кузенов, их пятеро — дети сестры Филипа, все по возрасту близки Бену и все ютятся в крошечном доме; живут на головах друг у друга в районе, словно списанном с телесериального Южного Лондона. В их доме Бен мгновенно отбрасывает повадки единственного ребенка, витиеватую манеру изъясняться и преждевременно созревшее чувство ответственности. Он становится шумным, проказливым и зачастую весьма противным мальчишкой. Это идет ему на пользу. Филип приплачивает своей небогатой сестре за беспокойство. И все довольны.

Дэвид подготовился со всем тщанием. Он ждет не дождется вечера, наконец-то его цель близка, он готов к заключительному этапу миссии. Фрэнсис рассказала ему в мельчайших подробностях о другой гостье, но ему уже ведомо много больше, чем Фрэнсис. Дэвид не уверен, узнает ли его Кушла, но надеется, что она его признает. Не может же она не услышать сигналов их общей наследственности! Принц взволнован. Прикасаясь к Фрэнсис, он чувствовал электрический заряд сестры на ее коже. Сколь же сильным должно быть напряжение, когда они окажутся в одной комнате. Дэвиду и в голову не пришло озаботиться реакцией Филипа. Он даже не подумал, что у этого ужина может быть какое-то иное предназначение. Королевское семейство известно своим простодушием.

Кушла нервничает. События вышли из-под ее контроля. Если сегодня разыграется сцена, она, по крайней мере, будет знать, что делать, но ее беспокойство вполне справедливо — эта странная пара не склонна следовать традиционным образцам. Кушлу тревожит, что Фрэнсис хочет познакомить ее с мужем. Ее тревожит, что муж хочет с ней познакомиться. В этой паре многовато взаимопонимания, и потому результат не гарантирован. И кроме того, что-то еще носится в воздухе. Кушлу не радует вечер в компании со счастливой парой и незнакомым гостем. Ее душевный покой нарушен, кожа холодна, мускулы напряжены. Она провела день, пытаясь успокоиться и подготовиться. Терпеливо выискивала прецеденты. И ничего не нашла. Заглядывала в руны, раскидывала карты таро, гадала по облакам. Но и сейчас она не лучше информирована, чем прежде. Когда ее бабушка по отцовской линии снизошла до краткого эпизода с разбиванием сердец, это было лишь составной частью ритуала ухаживания, который она разыгрывала с дедушкой Кушлы. Абсолютно нормальное поведение для флиртующей принцессы. Но это не стало делом всей ее жизни. В отличие от Кушлы, разбитые сердца не имели для бабушки значения. Сегодня Кушле придется импровизировать, летать вслепую, на поводу у инстинктов — в этом-то и загвоздка. Пока у нее не начало расти сердце, Кушла могла всецело доверять интуиции. Ей не требовался конкретный план, она просто знала, что делать, выбранный путь сам вел к следующему поступку. Теперь же ее тело повинуется не только силе честолюбия. Сегодня Кушле придется поупражняться в разделении частей своего тела, ей нужно разнять сердце и разум. Она уже приняла физические меры предосторожности. Удалила сердце как можно позже, не трогая его до самой последней минуты. Достаточно рано, чтобы свернулась кровь и магия проникла под новую коросту. Но достаточно поздно, чтобы новое сердце не успело пустить корни. Своевременность требует точных расчетов и постоянного мониторинга. Она надеется, что все получится. Кушле бы только уйти из гостей до полуночи, и все будет в порядке.

Фрэнсис и Филип открывают бутылку дешевого шампанского за четверть часа до прихода гостей. Филип наливает каждому по бокалу. Фрэнсис выпивает свой залпом.

Первым появляется Дэвид. Он в новом костюме, от него исходит изысканный аромат и он особенно обаятелен. Прекрасный, утонченный, он останавливается на пороге, чуть отпрянув, так чтобы падающий свет подчеркнул его идеальные скулы. Руки обнимают бутылку хорошего шампанского и бледно-розовые розы, он обменивается с Фрэнсис быстрым краденным поцелуем и направляется на кухню — знакомиться с Филипом. До ужина напитки в этом доме всегда держат на кухне. Ни Фрэнсис, ни Филип не желают, чтобы стряпня отвлекала их от веселья, и потому гостей приводят на кухню. Длинное помещение просторно и уютно, мягкий свет над столом уберегает лица гостей от галогенной беспардонности, царящей над плитой. На кухне сильно пахнет чесночным маринадом. Филип поливает соком огромную баранью ногу, веточки полусваренного розмарина плавают в смеси крови, жира и крепкого вина, которой хозяин смачивает конечность мертвого животного. Филип ставит противень обратно в духовку, вытирает руки кухонным полотенцем и поворачивается поздороваться с Дэвидом.

— Рад вас видеть. — Он хватает руку Дэвида обеими ладонями. Принц чувствует, как маринад проникает под дорогой аромат на его коже. — У нас все просто, без затей и, боюсь, никаких церемоний с аперитивами. Фрэнсис! Выпьем?

Фрэнсис показывает мужу бутылку «Дом Периньона», принесенную гостем.

— Отлично, — одобряет Филип. — Но сначала мы закончим ту, что уже открыта, а эту прибережем для нашей гостьи.

Дэвид только рад подождать гостью. До встречи еще добрых пять минут, а ему уже жарко от ее близости. Филип предусмотрительно ставит бутылку в холодильник и наливает принцу из початой. Фрэнсис предлагает японские крекеры, фисташки, теплую чапати с начинкой собственного приготовления. Дэвид отказывается от еды и отхлебывает шампанского, он не хочет преждевременно перегружать органы чувств. Фрэнсис торопливо съедает десять фисташек одну за другой и давится последней. Дэвид ласково стучит ее по спине, орешек проскальзывает, горло Фрэнсис возбужденно сжимается от прикосновения принца, под длинной шелковой юбкой дрожь пробегает от пупка к лону. Мужчины наблюдают друг за другом, идеально справляясь с ролями хозяина и гостя. Никто не знает планы другого на этот вечер, но оба знают, что у Фрэнсис слишком крепкие духи. Чесночный маринад нанес немалый ущерб, как Филип и рассчитывал. Филип возится с артишоками, Дэвид восхищается ночным садом. Фрэнсис приканчивает второй бокал шампанского. Тишине не дали шанса. «Маник Стрит Причерс» уступают место Билли Холлидей, Филип гремит кастрюлями и сковородками, Фрэнсис неуверенно стрекочет. За две минуты до появления Кушлы, Дэвид знает, что ее такси сворачивает к дому. Он выпрямляется, отряхивает костюм, изображает на лице неприступную гордую красоту. Звонок в дверь.

Фрэнсис вздрагивает, выбивает едва початый бокал из рук Дэвида, обливая его шампанским. От неожиданности Филип роняет противень, баранья нога катится по полу и откуда ни возьмись появляются две кошки, с намерением опалить языки в растекшемся соусе. Маринад течет по кафелю, просачиваясь в цемент, превращая дорогую белую плитку в винно-красную. Фрэнсис оставляет Дэвида, чтобы помочь мужу, поскальзывается в вязкой луже шампанского и масла и ударяется головой об открытую дверцу гриля как раз на уровне глаз. Дэвид тихонько отодвигается подальше от кошек.

В дверь опять звонят, на этот раз настойчивее, Кушла не привыкла ждать. Она бодра и безупречна, время у нее сегодня ограничено — всего четыре часа, чтобы воспользоваться своим совершенством в полной мере. Дэвид смеется, на его дорогом костюме не видны следы шампанского. Он встает и идет к входной двери. За его спиной Фрэнсис и Филип бесшумно шипят друг на друга — скрипучие упреки и обиды: баранина, шампанское, и Фрэнсис чересчур налегает на спиртное, а Филип переборщил с чесноком. Кошки разбегаются от залпов их приглушенной ярости. И мелочной ругани, потому что они слишком бояться затронуть главное.

Звонок раздается в третий раз — прерывисто, палец Кушлы скользит, потому что она чувствует сквозь дерево и стекло, кто приближается к ней. Дэвид открывает дверь. Перед ним стоит Кушла. Ее заново выросшее сердце вздрагивает и начинает разбухать. Знакомиться не обязательно, их кожа знает все, что нужно. Они могли бы сбежать прямо сейчас и сбежали бы, но не успевают — Фрэнсис и Филип уже за их спинами. С Кушлы снимают тяжелое шерстяное пальто, и она остается в золотистом бархате; отнимают сумочку и ведут гостей в гостиную, предлагая выпивку и легкие закуски. Пока Фрэнсис убирает на кухне, они предоставлены самим себе. Потом и Филип оставляет их на минутку. Кушла смотрит на Дэвида. Улыбается, поджав губы. Он отвечает с той же теплотой, протягивая руку с остроконечными пальцами. Оба пока не произнесли ни слова. В пожатии рук — агония прошлого и новые возможности. Сердце Кушлы потрясено его чудесной кожей. Все равно что прикасаться к самой себе, только еще лучше, потому что не знаешь, что случится в следующей момент. Либо еще хуже по той же причине. Они бы продолжили ощупывать друг друга, но их безмолвие нарушено зовом из столовой. Кушать подано.

43

Званый ужин на четверых, разбитых по парам, — всегда большой риск. Одна из пар может поссориться, превратив другую в смущенного свидетеля высказанной — или хуже того, невысказанной, но нескрываемой — злости и обиды. А если пара внутри себя прекрасно ладит, то возникает опасность скуки. Он и она столь едины, что им не о чем даже поговорить. Он/она отпускает замечание, она/он тут же поддакивает. Оба громко смеются своей столь очевидной совместимости, тыча в глаза сотрапезникам невиданной гармонией. Другой паре ничего не остается, как бороться за первенство в конкурсе идеальных пар. Я знаю, как она обожает… Я никогда не забываю, что у него… Аллилуйя спаянных колец не кончается. Кончено, выигрывает та пара, которая полностью пожертвовала личными местоимениями первого лица. В ход идет только неколебимое «мы». Неколебимое «мы», которое Кушла пришла разнести в дребезги.

Беда в том, что Кушла сама становится частью «мы». Пока она этого не замечает. Как и Дэвид. Кушла очарована мужчиной, которого она признает, но не узнает. Он заворожен старшей сестрой, он столько о ней слышал, следил за ней издалека. И вот теперь она сидит напротив, за ароматизированной свечей. Кушла и Дэвид — высокие и стройные, они так подходят друг другу — могли бы уйти прямо сейчас и провести ночь вдвоем, в молчании, лишь трогая друг друга, не испытывая желания сменить позицию, разве только за тем, чтобы доскональнее познать красоту другого. Но это было бы невежливо, а Ее Величество всегда подчеркивала, как важно провести хотя бы пару часов на придворном банкете, пусть даже самом занудном. Дэвид и Кушла вежливо отвечают на расспросы хозяев, оба немного удивлены чрезмерным интересом Филипа к их персонам, слегка озабочены тем, что Фрэнсис позволяет ему копать столь глубоко. Оба отлично сознают опасность правды. Они едят спасенную баранину, издают приличествующие случаю одобрительные возгласы, слушают музыку и хвалят ее уместность. Восхищаются комнатой, домом и незаметно поглядывают каждые пять минут на часы. Вино течет по их языкам, и начинается медленный процесс опьянения, постоянно прерываемый: то Кушла отставит недопитый бокал, чтобы посмеяться шутке Дэвида; то Дэвид забывает проглотить напиток, завороженно любуясь отблеском свечи на волосах сестры.

Филип расстроен. Его великий план выяснить, с кем его жене развлекаться, похоже, катится ко всем чертям, ибо кандидаты наслаждаются обществом друг друга куда больше, чем обществом Фрэнсис. Более того, он не знает ни как разговаривать с Дэвидом — тот даже не пытается поддержать темы, предложенные Филипом: рынок ценных бумаг, футбол, машины, отцовство — ни как обращаться с Кушлой. Девушка определенно красива, но у нее роман с его женой. Следовательно, в ней присутствует лесбийское начало, и мужские уловки ей ни к чему. Но почему тогда она столь возмутительно кокетничает с Дэвидом и почти не обращает внимания на Фрэнсис? Сначала Филип пускает в ход интеллектуальную серьезность, потом прибегает к натянутому веселью, но когда ни то ни другое не находит отклика у гостей, сдается и в раздражении удаляется на кухню, якобы для того, чтобы посмотреть, как там фруктовое суфле, но на самом деле затем, чтобы пропустить пару стаканчиков виски и выкурить малоутешительную сигарету.

Фрэнсис следует за мужем на кухню. Она сердита на гостей — они ее игнорируют; злится на Филипа, устроившего этот дурацкий ужин; она уже пьяна. Как муж и жена, они могли бы сомкнуть ряды против чужаков, засевших в их гостиной. Могли бы объединиться в презрении к гостям, проникшим в дом под лживым предлогом. Но для своей горечи и злости они выбирают самую доступную мишень — друг друга. Выплаты по закладной слишком велики, их сын слишком мал, и ни у кого из них в ближайшем будущем ничего не изменится.

— Надо же было выдумать такое!

— Не припоминаю, чтобы ты сильно возражала. По-моему, ты была в восторге. Оно и понятно, тебе не терпелось собрать свой гарем в полном составе. Тщеславия горькие плоды!

— Филип, не говори ерунды.

— Фрэнсис, ты пьяна.

Кушла и Дэвид трезвы. Сестра намазывает масло на теплый хлеб, брат ест хлеб из ее рук. Он мог бы поцеловать ее пальцы. Но сдерживается.

— Да пошел ты, Филип, нечего валить все на меня. Сам виноват!

— Фрэнсис, ты несешь хрен знает что.

Дэвид смеется невысказанной шутке Кушлы, и ее младенческое сердце опять начинает разбухать. Она подается вперед и молчит. Оба понимают, что пора уходить. Кушла встает, бесшумно вынимает пальто из шкафа. Дэвид открывает входную дверь, кричит хозяевам «до свидания» и «спасибо», но те не слышат, ибо уже не стесняясь орут друг на друга. Дэвид помогает Кушле одеться, она берет его за руку — ее пронзает жар его тела. Он вынимает ее волосы из-под воротника, и светлая копна ласкает его пальцы. С кухни доносится грохот бьющейся посуды. Кушла смеется. Ее работа здесь закончена. Она не знает, что работа Дэвида только начинается. Они уходят.

44

Фрэнсис и Филип орут друг на друга, стоя по колено в фарфоровых осколках и крепком чесночном маринаде. Элегантная кухня тонет в пьяной ярости и битой посуде. Фрэнсис вооружилась серебряной вилкой. Филип схватил разделочный нож. Смекнув, что находятся в слишком опасном помещении, они перемещают свою ярость в более мирную гостиную, где поливают грязной руганью любовников Фрэнсис и баб Филипа. Они дерутся без рук и пользуются в основном односложными словами.

Кушла смотрит на Дэвида.

Джонатан решает еще раз навестить Салли. В последней отчаянной попытке убедить ее, что стал другим человеком. Салли однако не верит в весну посреди зимы. Они съедают ужин, заказанный в китайском ресторане, выпивают две бутылки «ламбруско», прежде чем полуодетая и вдвойне соблазнительная Салли вышвыривает Джонатана в холодную ночь, поведав напоследок о новом любовнике. Во всех похотливых подробностях она рассказывает о восемнадцатилетнем автомеханике, что спит сейчас наверху, в спальне, которую они с Джонатоном вместе обставляли. Джонатан возвращается домой ночным поездом — поездом одиноких душ — и засыпает в своей комнате в родительском доме. На обоях изображены гоночные машины.

Кушла нежно проводит пальцем по брови Дэвида, к глазу и дальше к острым, как зубы, скулам и намеку на улыбку, спрятанному в уголке рта.

Мартин и Джош встречаются на нейтральной территории в заурядном ресторане — в попытке примириться. Они заказывают блюда, которые ни кому из них по-настоящему не нравятся, надеясь, что выбор напомнит каждому о прошлых совместных обедах. Суп из омара для Мартина и запеченный палтус для Джоша остывают так же быстро, как потенциальная общность оборачивается подсчетом взаимных обид. Обед не приносит результатов. Решение было принято заранее. Мартин сыт по горло. Он побывал в монастыре и в долгой, откровенной беседе с отцом Бенедиктом принял несколько важных решений относительно своего будущего. Он уйдет от Джоша, уедет из Лондона, оставит эту жалкую бессмысленную жизнь, которую здесь ведет. А еще Мартин предоставляет Джошу оплачивать счет.

Кушла прислушивается к своему сердцу и без удивления обнаруживает, что оно сменило мотив. Сердце больше не плачет по Джошу, оно вообще больше не плачет. Кушла слушает песню своего сердца и чувствует себя чудесно, страх исчез.

Бен будит спящих кузенов сообщением, что его родители разводятся. Близнецы опять засыпают, а Бен лежит по горло укрытый тьмой и на пару с кузиной Стефани строит фантастические планы о детстве с родителями-одиночками. Оба с радостью предвкушают двойные подарки и карманные деньги. Стефани и Бен усыпляют друг друга слюнявыми детскими поцелуями и отнюдь небезопасной жвачкой — ею можно подавиться во сне. Жвачку Стефани извлекла из тумбочки. Скоро ей все вернется сторицей.

Кушла чувствует, как ее тянет к Дэвиду. Вдалеке маячит башня. Кушле хочется поцеловать его тонкие мягкие губы, но она не доверяет себе. Ее сердце уходит в пятки.

В дворцовом саду, на верхушке заброшенной водонапорной башни, вдруг затряслось сорочье гнездо — его настигло раскатистое эхо, проделавшее путь из спальни в Южном крыле, где в воплях рожает Ее Величество и где по традиции родились многие поколения королев и королей. Где произвели на свет веселую нежную Кушлу, где чуть ли не щипцами и кровососными банками вытащили Дэвида из уюта материнской утробы. Мистер Сорока прилетел домой, нагруженный пятью золотыми кольцами, двумя карманными часами и новенькой сверкающей монеткой. Монетка была частью необыкновенной коллекции из шестисот экземпляров, и все они завтра будут отправлены на переплавку. На деньгах выбьют черты нового дворцового ребенка, когда тот родится. Но монетка в клюве сороки избежит этой участи. Она навсегда останется без лица, и сорочьи птенцы станут практиковаться на ней в воровстве, как только научатся летать.

Ее Величество снова кричит, земля содрогается, а люди бормочут молитвы, хотя официальной религии в стране не существует. Король заставляет себя проглотить восемнадцатый бутерброд с медом за день и приказывает испечь еще одну булку с семенами подсолнуха. О здоровье жены мистера Сороки никто и не подумал осведомиться.

Кушла ведет Дэвида к башне. Они идут, бегут, летят по пустынным темным улицам, по безвременью между Рождеством и Новым годом. Кушла крепко держит Дэвида за руку, и когда его левый указательный палец гладит ее большой палец, прикосновение пронзает ее насквозь.

Фея Сострадания взяла выходной. В компании с бутылкой «Джека Дэниелса» и подмалеванными сепией фотографиями она оплакивает свое долгое будущее. Жаворонок влетает в комнату через закрытое окно и опускается на стол. Старуха ласково берет его в руку и гладит талантливое горлышко. Королева опять взвыла, ее первобытный царственный рык тяжелой волной катится по лесу, по темной воде и падает прямо посередине коттеджа. Фея Сострадания вливает в себя полбутылки виски и, окончательно расстроившись, сворачивает нежной птичке шейку.

К тому времени, как они добрались до башни, Кушла совершенно измучена. Дэвид отправляет ее полусонную наверх в лифте, к счастью, отмытом и начищенном ради праздника. Сам в одиночестве взбирается по ста ступеням, прорубая путь в густом шиповнике и колючих зарослях терновника. Когда он добирается до квартиры сестры, Кушла уже не только проснулась, но и распустила золотые локоны и задвинула в угол прялку. Она также подмела, убрала и стерла пыль во всем доме, насвистывая во время работы. Сварила свежего кофе и нарезала бутерброды с ветчиной, уложив их на блюдо на кухонном столе.

Джонатану снятся два гея в гоночном автомобиле на обоях, они несутся по узким белым коридорам дома, похожего на те, что стоят в Ислингтоне.

Мартин смотрит фильм — печальную историю о том, как расстались парень и девушка, любившие друг друга с детства.

Фрэнсис идет на кухню, не зажигая света, открывает холодильник и съедает половину французского батона, четыре сливочных крекера, банку сгущенки и три баночки взбитых сливок с орехами.

Короля вырвало двадцать третьим бутербродом с медом, и он приказывает запечатать дворцовые ульи.

Королевская кошка бросает недоеденную мышь и несется в родильную комнату. Ничто так не любит дворцовая кошка, как свежую королевскую плаценту.

Кушла обнимает Дэвида. Она понимает и не понимает, зачем он здесь. Они не разговаривают. Кушла открыла окна на башне, ясная ночь и морозный северный ветер волной накрывают их. Они танцуют, Кушла смотрит на Дэвида снизу вверх, пот струится по ним ручьями, слепит глаза, они срывают одежду со взмокших тел, пытаясь охладить кожу. Когда они раздеваются догола, ветер стихает и в наступившей тишине они слышат далекий крик младенца.

Новый младенец пинками и толчками прокладывает себе путь между ног королевы, молотит головой, как тараном, по царственной тазовой кости, разрывает давно зажившие внутренние швы, оставленные первыми и вторыми родами. Агонизирующая королева ненавидит свою дочь, проклинает сына, презирает мужа и сожалеет о каждой минуте своей жизни. Она костерит нового ребенка и грозит отмщением дворцовому врачу. Когда голова ребенка выходит из матери, дворцовые художники, сгрудившись вокруг завывающей королевы, принимаются зарисовывать младенческий лик для отливки монет. Доктор выдергивает скользкое тельце из матери; королева знаменует изгнание плода завершающим воплем. Изумленный шорох пробегает по толпе вельмож. Ребенка подносят матери, чтобы она увидела, чем вызван этот шорох.

Посылают за королем, и он прибегает запыхавшись. Королева возлежит на окровавленных атласных простынях в царственной славе. К появлению короля младенца отмыли и выложили голенького на материнскую грудь. Потрясенный король замирает и опускается на колени перед ликующей королевой. Повитуха, колдуя, ошиблась. Наверное, все-таки зря они удалили аппендикс тому парню. Король с королевой и без аппендикса получили, что хотели. Годы осточертевших бутербродов с медом в конце концов оправдали себя. Особая диета принесла успех, и сперма Его Величества стала поистине чудодейственной. Ребенок — не просто девочка, это гермафродит. Громовая весть разносится по стране. Цель достигнута! Королева-мать и ребенок чувствуют себя хорошо, с гордостью объявляет отец, Ее Величество подарила жизнь крепышу Оба.

Кошка облизнулась. Кушла лизнула Дэвида. Дэвид зализывал ее раны.

45

На этом месте не всегда возвышалась башня. На этом месте не всегда жили люди. До шестидесятых годов на плоскости, узурпированной башней, пролегала обычная лондонская улица с длинными симметричными рядами викторианских домов. Каждый домик начинался общей комнатой и заканчивался кухней, уборная отдельно, на улице. В каждой комнате цвели розы до потолка, красовались лепные карнизы и камины из кованого железа — камины, которые теперь легко уходят на аукционах за тысячу фунтов. Подлинность не ценилась столь высоко, когда она была современностью. Подлинность не ценилась столь высоко и тогда, когда строители сносили ее гигантскими стальными шарами. Там, где стояли впритык двадцать восемь домов с огороженными садиками, теперь на глубоком цементном фундаменте расселась многоквартирная башня. Вряд ли пластиковые дверные ручки и бетонные перекрытия когда-нибудь достигнут сияющих высот своих викторианских предшественников. Даже если им позволят продержаться столь же долго.

Домов больше нет, как нет и полей и лесов, что некогда простирались в этой части города, но сегодня Кушла открыта мнимому простору, и прошлое гурьбой врывается в ее сознание. Она открыта пристальному взгляду принца, и видит в его глазах бесчисленных оборвышей с диккенсовских гравюр, что дерутся или играют; видит молчаливые викторианские пары, осуществляющие свою исключительную прерогативу — воспроизводение потомства; видит юношей и девушек — как они шепотом делятся секретами за закрытыми дверьми и как оступаются в запретную сексуальность в высокой траве, под старым дубом. Кушла слушает Дэвида, рассказывающего о своем долгом путешествии к ней, о том, сколько дорог он исходил, пока нашел ее. Кушла слышит приглушенный плач младенцев; горестный вой матери, потерявшей ребенка; задушенный мужским плечом вскрик девушки, только что потерявшей девственность. Если бы Дэвид не так увлеченно ласкал ее тело, она бы почувствовала их боль. Но Дэвид слишком увлекся. И ничего другого Кушла уже не чувствует.

Она льнет к его коже, мурлычущей кошкой трется о его тонкие ноги, тонкие руки, изгибается и запрыгивает на колени его желания. Это кошку он не прогонит. Принц наполовину гол, наполовину одет; узкая грудь с пересчитанными ребрами обнажена; ноги затянуты в брюки, носки и ботинки с толстыми шнурками и двумя слишком длинными рядами дырок — с такими ботинками сексуальная спонтанность, пожалуй, исключена. Он рассказывает, а она снимает с него ботинки, торопясь изо всех сил, и все же опаздывает на полчаса. Он рассказывает о Стоук Ньюингтон и Хайбери Филдз, о крышах лондонских автобусов; а она стягивает с него носки, обнажает ступни, непривычные к огромным расстояниям его рассказов, мозоли расцветают под ее прикосновением, она зацеловывает их, слизывает боль, успокаивает языком.

Кушла расстегивает ремень, обнимает широкую мужскую талию и натыкается на тяжесть охотничьего ножа. Она неуверенно смеется. Она чует Дэвида, но не знает, кто он такой. Она лишь знает, что должна взять его, насладиться им, ей необходимо вкусить его плоти, его костей. Ее голые пальцы опускаются на охотничий нож и сквозь кожаный футляр нож нападает на нее — костяная рукоятка с ручной резьбой доведет дело до конца, даже если принц забудет о своей миссии. С врожденной семейной целеустремленностью нож режет и протыкает Кушлу, бедренная кость дедушки верна семейному долгу. Кушла в изумлении отступает. Кровь из раненого указательного пальца стекает на деревянный пол. Собирается в красную лужу, медленно разрастается и впитывается в древесные волокна. Еще одна капля вот-вот упадет с изумленной руки Кушлы, и Дэвид подносит ее палец к губам, ловит каплю крови и глотает ее. Его Высочество мучает жажда, сегодня был трудный день.

Дэвид пробует кровь сестры, и жидкое железо вырывает его из забытья вожделения, принц мгновенно приходит в сознание. Рассудок возвращается к нему, и нож, пихавший хозяина в спину, прыжком перемещается в его правую руку. Дэвид делает шаг назад, низко кланяется и представляется:

— Ваше Императорское Высочество, моя досточтимая сестра, я поистине в восхищении от знакомства с вами.

Теперь Кушла знает, кто он. Теперь ее мозг знает то, что кожа знала с того момента, как он дотронулся до нее. Искушенная в дворцовом протоколе Кушла делает книксен, но успевает лишь наполовину согнуть ноги, как вмешивается рассудок. Она еще не ответила на приветствие, а принц уже хватает ее за шею, наматывает на руку длинные светлые волосы, рывком притягивает к себе и ножом рассекает рубашку на ее груди. Маленькое незаконное сердце бьется от любви и ужаса. Оно чует запах лезвия.

Внезапно Кушла понимает, что ненависть к сердцу прошла, что она хочет оставить его, сохранить. Она отталкивает Дэвида, но ее пальцам нравится прикасаться к нему. Она кусает его щеку, но зубы предлагают только поцелуи. Сердце растет в ее груди, набухая, стремительно заполняет место, оставленное предыдущими сердцами. Сердце знает, что его час близок, и все же не может позволить Кушле оттолкнуть Дэвида. Оно колотится о стенки полости, борется в ожидании исхода. Сердце растет с каждой упавшей каплей крови с пальца принцессы. Оно заполняет полость; Кушла задыхается, для легких, селезенки не остается места. Сердце сокрушает все прочие органы, Кушле не хватает воздуха, она цепляется за Дэвида и за себя, рвется недвижимо на волю. Ей больше нечем дышать, больше некуда бежать. Кушла стала сердцем.

Дэвид видит, как сестра умирает у него на руках. Его работа — вынуть сердце, пока оно бьется. Он может сделать это прямо сейчас. Кушла бледна, столь же бледна, как и он. Она падает на пол. Дэвид мог бы легко разрезать ее. Она упала рядом с каплями крови. Кровавая лужа расползается на древесных волокнах. Кушла умрет, если Дэвид ничего не предпримет. Он не хочет удалять сердце. Ему нравится, как оно бьется, нравится сила сердечных ударов. Все молекулы, что образуют принца, жаждут вернуть Кушлу к жизни; хотят, чтобы она очнулась, коснулась его, поцеловала, взяла его. Кушла без сознания, а Дэвид влюблен. Королева ожидала большего от своего единственного сына.

К счастью, нож знает, что делать. Он направляет руку Дэвида, опытным лезвием надрезает плоть, разбухшее сердце пульсирует в узком отверстии. Кушла кричит, приходя в себя; сердце молотит воздух; оно наполовину внутри нее, наполовину снаружи. Дэвид хватается за сердце, уперев босую ногу в грудь Кушлы. Он тащит сердце, толстое и гладкое, — руки крепко обхватили пульсирующую массу; Дэвид пригвождает Кушлу к полу и выдергивает сердце. Длинные щупальца с корнями выдираются из глубин; ноги и руки Кушлы, раздираемые изнутри, скрючиваются, спина выгибается навстречу брату, она смеется и кричит в агонии и благодарном облегчении. Дэвид смыкает ладони над сердцем, он крепко держит его, и Кушле нравится его прикосновение. Он дергает сильнее, она скрючивается на полу у его ног, древесные волокна вытягиваются и впиваются в нее, сдирая с настоящей принцессы плоть другой женщины. Напрягая силы, Дэвид делает последний рывок, выдирая последний корень из сотрясающегося тела сестры — женщины так неохотно расстаются с претензиями на сердечность. Дэвид в изнеможении прислоняется к стене; заляпанный кровью Кушлы, он вскидывает над головой трофей.

Постепенно Кушла приходит в себя. Половицы ослабляют хватку, она садится. Кушла уже в своем истинном обличье. Кожа, волосы, тело — все ее собственное. Она — принцесса Кушла, а напротив, привалясь к стене, сидит ее брат — в обнимку со все еще бьющимся сердцем. Пора вспомнить об этикете, официальных ритуалах приветствий и пожеланий доброго здравия. Принц осторожно прижимает сердце к груди, встает, кланяется три раза в ответ на четыре поклона сестры. Она ведь старшая. Кушла вручает ему церемониальную шкатулку, вынув из нее предварительно драгоценности. Принц кладет кровоточащее, пульсирующее сердце на пурпурный бархат и закрывает крышку. Сердце почти поместилось. Крышка тихонько поднимается и опадает в синкопическом сердечном ритме. Дэвид кладет шкатулку на деревянный пол, впитавший кровь. Затем снимает остатки одежды, чтобы соответствовать новой обнаженности Кушлы. Они стоят друг против друга, трогая одинаковые родинки. Она нащупывает его сердце, оно бьется спокойно, медленно и ритмично. Он кладет руку поверх раны в ее боку. Она предложила бы ему воды и вина, но он больше не испытывает жажды. Его рука врачует зияющую рану, и они падают в постель, изможденные и окровавленные. Мальчик и девочка спят в обнаженной невинности.

И просыпаются в плотском вожделении. Дэвид просыпается первым, разбуженный высотой башни и светом в сине-зеленой комнате. Он поворачивается — высокий мужчина в маленькой белой постели — и приминает плечом волосы Кушлы. В утреннем свете схожесть очевидна. Дэвид целует глаза своей матери, нос своего отца, свои собственные прекрасные губы. Кушла еще спит, но ее губы отвечают на поцелуй. Дэвид кладет нежную руку на ее сердечное пространство: там ничего нет, ни стука, ни звука. Рана свежа и чиста, он целует трогательные тонкие швы, заживляет шрамы. Его слюна растекается по ране, и вот уже раны нет, как нет и шрама. Кушла медленно просыпается; ее тело тянется к его телу; ее тело знает, из чьей плоти оно произошло. Кушла чувствует Дэвида рядом, и ее сны становятся явью. Она открывает глаза и заглядывает в глаза брата, такие же, как у нее. Она открывает тело мужчине, который чувствует так же, как и она.

Кушла и Дэвид встречаются в долгожданном соитии, они словно возвращаются домой. Не то, чтобы Кушла или ее брат не ведали прежде хорошего секса; мы знаем, что Кушла ведала, а кухарки и ливрейные лакеи во дворце непременно засвидетельствуют энергичность их совокуплений с принцем Дэвидом. Но это другое. Это — мудрый секс, который способна породить лишь генетическая связь, это секс далекой страны, которая на самом деле очень близка. Когда Кушла прижимает Дэвида к себе, его сердце ударяется и отскакивает от ее сердечного пространства — их тела не только впору друг другу, но и его сердце может биться за двоих. Сексуальное единение уникально и абсолютно нормально. Оно подобно тысячам других, и все же единственное в своем роде. Оно ординарно и экстраординарно, оно в едином вдохе. Кушла и Дэвид соединяются в совершенном забвении и полном сознании. Их слияние не запятнано запретом кровосмешения и тревогой о разнице в возрасте. Женщина на десять лет старше, мужчина — ее младший братик. Эти соображения не имеют значения перед лицом переполняющего их желания и высшей правильности их союза. Без брата Кушла — свирепа и опасна. Без сестры Дэвид — безволен и слаб. Вместе они — две подлинные версии единого целого. На пути ДНК встречается одна-единственная пуповина, серебряная, она спутывает сестру и брата на весь бессмертный век. Жаль, что у Платона не было сестры.

Их оргазм сотрясает башенные блоки и проходит полностью незамеченным. Он врывается в голоса и призраки викторианцев и не более занимателен, чем перепих юной соседки, согнувшейся перед тощим прыщавым парнем и крепко сомкнувшей губы, чтобы не разбудить спящую мать. Они кончают вместе не потому, что настроены друг на друга или искусны, но потому что у них нет выбора, потому что он ей как раз в пору, а она хочет его — вот и все объяснение.

Когда они закончили, Кушла усыпляет братика колыбельной. Колыбельной молодой, растущей любви, той песенкой, что пел им отец при рождении. Они спят два дня. В полусне принц передает матери церемониальную шкатулку с сердцем. Кладет в ее ладони, целует ее холодные пальцы. Мать принимает коробочку и отсылает его в детскую играть с сестрой. И наказывает больше никогда не баловаться со шкатулкой, полной драгоценностей. Этим украшениям цены нет, и они не для маленьких детей. Он это поймет на своей собственной коронации. Когда Кушла и Дэвид просыпаются, церемониальная шкатулка и сердце возвращены во дворец, а там, где кровь Кушлы впиталась в древесину, вырос розовый куст. Розы — крошечные бутоны, а шипы в шесть дюймов длиной. Кушла осторожно срезает один шип, когда ее брат ест тосты с мармеладом на кухне и не видит, чем она занимается. Она не сомневается, что длинный шип когда-нибудь окажется весьма кстати.

46

В отсветах розового сияния Лондон обоняет запах новых надежд. Новый год наступает, он принесет с собой празднование, и сожаление, и блаженную забывчивость. Новые листья и новый выбор. Простое решение назвать год другим именем заставляет людей верить, что это все изменит. Не меняет. Вечер четверга ничем не отличается от утра пятницы. Меняется лишь последняя цифра, а люди громко требуют новизны. Они слишком много съели и слишком много выпили, и сгодится любой предлог, чтобы начать все сначала. Кушла принимает душ, бреет ноги, моет голову, и пока она любовно отмывает свое самое собственное тело, Дэвид, посвистывая, снует по дому. Меняет простыни, готовит тосты, и снова и снова заходит в дышащую паром ванную, чтобы поцеловать сестру. Слушает Радио-4. На улице тепло, даже тает. Майкл Фиш приятно удивляется, комментируя в обеденном метеопрогнозе необычайную солнечность.

Фрэнсис и Филип убирают на кухне. Медленно смывают паштет и зимние фрукты со стен, убирают ножи и вилки в шкафчики и ящички. Отскребают засохшее яйцо с прохладных кафельной плитки. Они пристыжено хихикают. А потом начинают истерично хохотать. Они смеются над собственной глупостью и дурацкими желаниями. Фрэнсис тянется целительными руками к мужу, хочет обнять его. Хочет любить его. Филип с благодарностью падает в ее объятья. У них еще один день в запасе, чтобы побыть вдвоем, пока сын гостит у сестры Филипа. И они извлекут из этого дня максимум. Они любят друг друга и буду любить. Что бы ни случилось.

Джош и Мартин снова встречаются на нейтральной территории, чтобы обсудить свою жизнь. Они согласны, что они выше дрязг. Они могут через них переступить. И преступят. Мужчины покидают интернет-кафе и идут домой вместе. Мартин открывает дверь, Джош переносит любовника через порог. Они нежны и мягки друг с другом,и долго и медленно целуются на лестничной площадке, в холле, на лестнице. Мартин готовит ланч, Джош идет наверх, чтобы приняться за новую скульптуру. Это будет голова Мартина, и она будет прекрасной. Потом Мартин скрывается в своем кабинете, а Джош сооружает ужин при свечах. Мартин работает над новым романом. О духовном росте, вызванном страданием, и итоговом возврате к счастью. Они спят вместе и не мерзнут при открытых окнах зимней ночью.

Салли звонит Джонатану. Говорит, что, пожалуй, она передумала. Джонатан вне себя от радости, восторга, экстаза. Он мчится в квартирку, проезжая два раза на красный свет и трижды на радары дорожной полиции. Салли стоит большего, чем штрафы и аннулированные водительские права; Салли стоит больше, чем Джонатан может сосчитать. Они любят друг на друга на полу в гостиной. Потом смотрят видео и заказывают пиццу — с добавочной порцией грибов для Салли и двойным перцем для Джонатана. Они с радостью забирают свои половинки пицц у обрадованного хорошими чаевыми посыльного. Салли выбегает в магазин, пока Джонатан звонит в круглосуточную службу заказов авиабилетов и бронирует два места до Малаги туда и обратно. В Малаге они предполагали провести медовый месяц. В Малаге они распланируют всю оставшуюся жизнь. Салли довольна, что не выбросила подвенечное платье. Кроме того, во всем этом напряге она потеряла килограмм семь. Что может быть лучше? Полет первым классом назначен на послезавтра, и Джонатан даже осмеливается зарезервировать первоклассный номер в первоклассном отеле. Он изумляет самого себя, не говоря уж о Салли. Салли и ее будущий муж остаются в постели, пока не приходит пора спуститься в метро. Салли очень нравится секс. Джонатан удивлен ее дерзостью. Удивлен и впечатлен. В разлуке они оба многому научились. Салли сказала бы, что новый опыт стоил разлуки. Но пока не скажет. Она извлекает выгоды из виноватости Джонатана и пока не собирается снимать его с крючка.

Салли и Джонатан. Джон и Мартин. Фрэнсис и Филип. Три счастливые пары, три идеальных союза. Они счастливы, они любят, и все в порядке в этом мире.

Ага, точно. А вы думали, вам сказки рассказывают?

47

На следующее утро король и королева закатили королевский пир. Впервые за шестнадцать лет Его Величеству было позволено отступить от диеты для производства элитной спермы и съесть что-нибудь еще, кроме хлеба с медом. Они с женой наслаждались завтраком из яичницы с хрустящим беконом, поджаренным хлебом, колбасой из дикого вепря, свежими грибами, печеными помидорами; закусывали все это печенкой, почками и сердцем. Сердцем Кушлы. Оно отлично сочеталось с лесными грибами, собранными королевой ранним утром. Новый ребенок Оба кричал всю ночь, и родители почти не спали. Рассвет однако был прекрасен, а новость о прибытии шкатулки с сердцем столь приятна, что, как только первый луч солнца достиг далеких полей, Ее Величество вручила орущего младенца памперсной няньке и выскочила на выгон за конюшней поохотиться на грибы.

Конечно, они съели не все сердце, лишь символически откусили по кусочку. Большой шмат был отослан в дворцовую лабораторию для генетического анализа, кусок поменьше отправлен фее Сострадания. Напомнить об ошибках, совершенных в прошлом. Ее Императорское Величество может простить и забыть любой глупый промах, но не опоздание. Точность — вежливость королей. И навязчивая идея королевы.

После замечательно сытного завтрака королева вернулась к себе — отдохнуть рядом с младенцем, а король спустился в Счетную палату. Удостоверившись, что с деньгами все в порядке, он поднялся к жене, заглянув по дороге в лабораторию. И увидел на компьютере результаты анализа. ДНК сердца на пятьдесят процентов состояло из генов королевы и на пятьдесят процентов из его собственных, необъятное сердце действительно принадлежало Кушле. Лаборантка выдала королю распечатку хороших новостей, и он побежал наверх обрадовать жену. Вдвоем они лежали на кровати и думали о том, как им повезло, что они вместе. Их не встревожило сообщение сына, закодированное в сердце, — короткая записка, в которой говорилось, что он не вернется назад. Принц все равно не смог бы вернуться — теперь, когда у них есть новый ребенок. В сыне и наследнике они теперь нуждались не больше, чем в дочери и наследнице. Втроем они лежали, словно триптих семейного и королевского счастья, — мать, отец и идеальный ребенок. Пусть блудная дочь бродит по свету, где хочет. Теперь, когда у них есть новый ребенок, они сняли с себя всю ответственность за нее. И сын тоже может путешествовать, если желает. Они обеспечили королевство идеальным наследником, а что еще можно требовать от короля и королевы?

На королеву напала сонливость, и король поцеловал ее в лоб:

— Спите спокойно, моя возлюбленная жена,

— Спасибо, возлюбленный муж мой. И вам того же.

Королева задремала, и вдруг приподнялась в постели, вспомнив о том, что целый день собиралась сказать мужу:

— О, послушайте!

— Да, любовь моя?

— Мусорные ведра, надо не забыть вынести их вечером.

— Уже вынесены, моя радость. Уже все сделано.

Ее Величество в который раз подивилась сообразительности, которую иногда являл ее якобы глупый муж. Ребенок безмятежно зачмокал во сне, и королева потянулась, чтобы поцеловать перед сном своего брата короля.

Троица спала — ни дать, ни взять, счастливое святое семейство. В то же самое время Кушла склонилась над братом, разглядывая его прекрасное лицо, целуя его мягкие губы. Кушла раздумывала, не вонзить ли шестидюймовый шип ему сердце. Она засмеялась. Жаль упускать шанс развить отношения, зародившиеся сегодня ночью. Секс был фантастическим, как и следовало ожидать, и во многом стал именно тем, для чего она была рождена. Быть его консортом, быть его королевой. Она не возражает против того, чтобы остаться здесь навсегда; вдвоем они могли бы основать новую империю в нашей стране. Но будь она проклята, если сделает то, что сделала ее мать, и разделит долбаное королевство с братом. Она для того сюда и явилась, чтобы править одной, и даже самое тесное партнерство не перевесит этого желания.

Кушла вынула длинный шип из потайного места меж грудей. Осторожно приподнялась. Спящий Дэвид повернул к ней прекрасное лицо, улыбнулся ее поцелую и вернулся к своим снам. Ему снилось, что он любит ее. Кушла бесшумно переместилась на другую сторону кровати. Поднесла шип к своему сердечному пространству, зная, что там нет сердца, которое задрожало бы от страха. Воткнула шип в бок и согнулась в агонии. Укол в пустое место оказался болезненней, чем удаление сердца. В этой боли она ощущала поцелуи Джоша, слышала вздохи Фрэнсис и даже уловила шорох слез Джонатана. Она сделала несколько глубоких вдохов, затем выдернула шип, чистый и без следов крови. Умастив колючку собственной пустотой, она пронзила ею брата. Воткнула шип в кожу, мускулы, сухожилия и наконец глубоко-глубоко в его любящее щедрое сердце. Кушла плакала, убивая брата. Плакала и целовала его, и любила, но понимала, что так будет лучше. Лучше для нее.

Принц проснулся на миг, осознал, что происходит, пробормотал: «О черт!» и умер.

Король и королева почувствовали во сне боль умирающего сына. Матка королевы сократилась, она вскрикнула, потревожив короля, мучившегося изжогой и вопросом, правильно ли он поступил, съев третий кусок поджаренного хлеба за завтраком. В полусне монархи прижались друг к другу во взаимном утешении и умудрились придушить ребенка-гермафродита. Проснувшись, терзаемая горем детоубийства, королева избила мужа до полусмерти, а потом, громко стеная, нашла свою смерть, спрыгнув с самой высокой бойницы замка. Когда король пришел в сознание, его благополучно осудили за убийство ребенка и инсценирование самоубийства жены. Под вечер монарха обезглавили.

Фея Сострадания, наблюдавшая за происходящим по спутниковому телевидению, в порыве жуткого раскаяния бросилась под поезд метро. Под тот самый поезд, в котором Салли и Джонатан ехали в Хитроу. В те два с половиной часа, потребовавшиеся, чтобы убрать тело и замыть рельсы, Джонатан вел себя, как законченный урод. Он беспрестанно злился и обижался, и в конце концов обругал двух монахинь, сидевших напротив, усомнившись в их телесной святости . Салли поняла, что одной ей гораздо лучше, и заявила, что не может с ним остаться. Однако это заявление она сделала, лишь очутившись в зале отлета, сохранив свой билет и паспорт, но разорвав документы Джонатана на двадцать семь мелких кусочков. Она спустила их в туалет, куда зашла под предлогом преждевременных месячных. Если бы Джонатан знал, что сумочка Салли предназначена исключительно для тампонов и косметики, а не для билетов, паспортов и программы их отдыха, он бы никогда не доверил ей бумаги и она бы не смогла сделать ничего подобного. А так Салли улетела в Малагу, счастливая и одинокая, а Джонатан безлюбым остался на земле.