Две причины жить

— Я на всякий случай. Вдруг тебе надоест горшки выносить.

— Да я, чтобы эту красоту сохранить, буду их выносить с еще большим энтузиазмом.

— Между прочим, в этой шкатулке и тачка, и приличная квартира лежат.

— Водить я не умею, а квартира моя мне очень нравится. Нам нравится. Нашей собачьей семье.

— С тобой о материальных ценностях говорить — пустое занятие. Ты их любишь, но абсолютно не в том порядке. Ладно. Давай пока о другом. Я тебе сообщал, что Наташку твою посадить могут? Она любовнику матери зад обварила.

— Галиному? Нет, мне никто не говорил. И как избежать тюрьмы?

— Этот гад требует с них двадцать штук. Рублей, к счастью.

— Ну я не знаю, сколько стоит зад, но мне кажется, цена нормальная. Когда можно поехать к твоему человеку?

— Да ты что? Ради Наташки?

— Нет, мне, конечно, нужны какие-то деньги. Ну и на Наташку останется. Там есть вещи, которые я не стану носить. А Наташка… Знаешь, она после детдома вшивая была, запаршивленная и ласковая страшно. Точно как выброшенный котенок… А сейчас Галя говорит, у нее одно достоинство: нет вшей. Но я ее люблю. Галя тоже, конечно, хотя она все же надеялась вырастить из нее Наташу Ростову.

— Под присягой скажу: ей это не удалось. Шалава. Но, честно говоря, мне ее тоже жалко. А теперь, Динуль, соберись. Я о деле. Меня просили с тобой поговорить Голдовский и Стражников.

Аркадий Орлов с миной участливого интереса слушал нового пациента. На самом деле суть повествования он уже давно схватил и сейчас размышлял, что на самом деле нужно этому типу. «Говорит, что обо мне услышал в «Останкино», в Светкином отделе. Надо же, она до сих пор делает мне рекламу. Но этот хмырь явно п…ит о своей противоестественной страсти к родному брату».

Во-первых, он кто угодно, только не голубой, во-вторых, его братья в лесу воют на луну.

— Извините, — вежливо прервал он монолог Блондина. — Вы случайно не сидели?

— А что, заметно? — ухмыльнулся тот.

— Нет, конечно. В принципе незаметно. Но я же психиатр. Знаете, профессиональные тонкости.

— Думаете, в этом дело? — охотно ухватился Блондин. — Но я не опущенный.

«Да уж. Возвышенный ты», — подумал Аркадий, которому уже надоела вся эта бодяга.

— Знаете, у меня время ограничено. И оплата почасовая. Нам обоим было бы удобнее перейти к выработке стратегии, методов лечения. Как вы относитесь к гипнозу?

— Я, доктор, в эти штучки не верю.

— Напрасно. Незаменимый способ очистки подсознания. А как вы относитесь к тому, чтобы обратиться к другому специалисту? Мне кажется, что между нами не возникло доверия. Для успеха врачу необходимо, чтоб в его штучки верили.

— Точно? — нагло спросил Блондин.

— Мы работали сорок пять минут, — проигнорировал его вопрос Аркадий. — Сейчас я дам вам листочек с расценками.

Аркадий наклонился над письменным столом, покрытым стеклом, стал рыться в бумагах, наблюдая тем временем за отражением пациента в застекленной картине, висящей на стене перед ним. Когда Блондин отразился в ее стекле, Аркадий молниеносно повернулся, ловко схватил занесенную над своей головой руку с зажатой гантелью и полоснул его скальпелем по груди. Тот рванулся, но впервые в жизни почувствовал, что противник сильнее его. В кабинете уже мигала лампочка сигнализации, кнопку которой успел нажать Аркадий. Блондину удалось дотащить вцепившегося мертвой хваткой психотерапевта до двери, ударить его головой в лицо и лишь затем вырваться и выскочить в коридор, сбив с ног навстречу бегущего охранника.

— Будем звонить в милицию? — спросил влетевший в кабинет охранник.

— Не будем, — сказал Аркадий. — Это псих. Он и без нас попадется. Ты иди.

Оставшись один, он умылся, приложил мокрое полотенце к разбитому носу и задумался: «Это не псих. Кто его прислал? Князев? Виктория? Светка? Нечего гадать. Нужно исключать». Он открыл сейф, где держал сильнодействующие препараты, и сунул один пузырек себе в карман.

Алиса Голдовская шла по коридору частной хирургической клиники вслед за санитаркой, которая несла в ее палату чистое постельное белье. Алису не пугали врачи. Они ей честно сказали, что удаление меланомы на спине, возможно, только разведка. Не исключено, что опухоль распространилась дальше кожного покрова. «А что дальше? — путано думала она. — Позвоночник? Легкие? Господи, помоги мне. Спаси хотя бы от сильной боли».

Глава 12

Расписной самовар кипел уже не первый час. Филипп Нуаре пил чай с клубничным вареньем. Сергей Кольцов — все больше водку. На столе лежали свежая плетенка, помидоры и огурцы. Поскольку уборщица придет только утром, Филипп старался посуду не пачкать.

— Я в растерянности, Серж. — Филипп капнул водки себе в чай. — Моя задача — помогать Дине выйти из ее проблем, а не попадать за ней в криминальные истории. Как это так? Тысячи сиделок ухаживают за больными, но именно в нашем случае больную пытаются убить?

— Это ошибочное мнение, Фил, будто те больные, которых мы,не знаем, либо выздоравливают, либо тихо угасают своей смертью. Не стану называть точных цифр, я официальной статистики не знаю, да и нет ее на этот счет. Но скажу тебе как бывший следователь Генпрокуратуры: у нас убивают больных, стариков и детей, возможно, чаще, чем в других странах. Я могу рассказать тебе случаи, от которых твое французское сердце кровью обольется. Да, собственно, возьми любую газету, почитай хронику происшествий: дочь задушила мать за квартиру, мать по пьяни выбросила ребенка с десятого этажа, муж расчленил жену и разбросал по помойкам куски тела вокруг своего же дома! Да что там!

Я недавно просто обалдел: статья на полосу с фотографиями — семнадцатилетний внук изнасиловал семидесятилетнего деда.

— Мой бог, Серж! В любой стране есть безобразные преступления, но за каждым из них следует большой показательный процесс. Если общественность знает…

— Если хочет знать, старик. А если не хочет, то кто и ради чего станет затевать процесс? Кто заплатит адвокату за старика, ребенка, бедную женщину?

— Но правосудие не может определять только денежный фактор.

— Боюсь, что может. В отдельно взятой стране в отдельно взятый период.

— Да, это марксизм. Бисмарк говорил: «От этого бухгалтера Европа еще наплачется». Но Европа — опытная старушка, а Россия…

— А Россия — мать моя, родина. За что мы с тобой, Фил, сейчас и выпьем.

— Мы, конечно, выпьем, хотя за нее как раз не стоит пить.

— Ладно. Клиника у нас теперь охраняется. Дело Тамары постараемся выиграть. Центр по защите гражданских прав, может, создадим. А Динка?.. Давай скажем ей все как есть? Надоело дурить человека.

— Это очень личный вопрос. И он не мой. Я не могу решать. Мы имеем дело с волей очень своеобразного человека, одинокого, странного, ранимого. Он искал родных людей, но, когда нашел, остановился. Понимаешь, не решается приблизиться, нарушить свою и чужую жизнь. Но и оставить их без своей опеки уже не может.

— Дядька с прибабахом.

— Да, но ты знаешь, во сколько оценивается этот «прибабах»?

И они оба залились безудержным, никак не трезвым смехом.

Дина влетела в квартиру.

— Топик, ты не представляешь, что у меня. Давай быстро прошвырнёмся, покушаем и посмотрим.

Пес с готовностью завилял хвостом. Через час он, сытый и помытый, возлежал на подушках, а Дина раскладывала на кровати содержимое шкатулки. Сапфировые серьги с бриллиантами. Такое же колье. Длинное ожерелье из белоснежного жемчуга и короткая нитка черного жемчуга, крупного, отборного, отсвечивающего всеми цветами радуги. Небольшие серьги — звезды из изумрудов. Кулон — сердечко из рубина на необычной золотой цепочке. Серьги очень сложного, филигранного рисунка из белого золота с крупными белыми и черными жемчужинами. Изумрудная капля на золотой нитке. Бусы из разноцветных камней — сапфира, рубина, изумруда, топаза. Серьги из золотистого топаза. Брошь в форме цветка из синего сапфира с желтым посередине. Брошь-кулон — тончайшая золотая роза. Господи! Прямо как та, у Паустовского. Дина стащила к кровати три настольные лампы, зажгла несколько свечей, открыла шкаф в поисках нарядного платья, но ничего достойного не нашла. Попробовала примерять драгоценности с ситцевой ночной рубашкой. Но это вносило комизм в роскошь ситуации. Дина сбросила рубашку. Надела сапфировые длинные серьги и колье, ожерелье из белого жемчуга обернула вокруг талии. Вынула заколку из волос. Близко подошла к большому зеркалу.

На нее томно взглянула глазами, сверкающими ярче сапфиров, прекрасная царевна из сказки. Дина примерила топазы. Они, как множество солнечных зайчиков, пойманных золотой оправой, оттенили смуглые щеки, безупречный овал лица, светлые волосы. Дина надела черный жемчуг и жемчужные серьги. Украшения подчеркнули нежный подбородок, вишневые, изумительной красоты губы. Дина попробовала надеть несколько колец. Но быстро сняла: руки стали шершавыми от хлорки, ногти коротко обрезаны. Она смотрела на них и видела не украшения, а лицо Тамары под убивающим ее пакетом, свои руки, которые никак не могли этот пакет разорвать, пришлось грызть зубами… Бедная, бедная Тамара. Ее бескровное лицо, скорбные губы. Как легко потерять человека, который успел стать близким. Из-за какого-то подонка. Дина вдруг расплакалась — горько, громко, по-детски. Пес подошел, положил лапы ей на плечи и стал нежно слизывать слезы.

Блондин разговаривал с Наташкой за углом салона красоты.

— Я пролетел. Сами виноваты. «Его любой псих грохнет. Надо только косить под ненормального». Я и пошел, как на лоха. А там тигр бешеный, а не мужик. Видишь? — Блондин показал свежие порезы под рубашкой. — Я чудом свалил.

— Ну и что я теперь скажу? Она сейчас там сидит. Бабки принесла.

— Придется ей в другой раз принести. Я все сделаю.

— Ох, Блондинчик, я этого не люблю. Начнет ныть: ты что, хорошего бандита не нашла?

— А ты и плохого не нашла. Я не бандит. Ты это запомни. Не нравлюсь, пусть идет к браткам: они и мужа грохнут, и жену за компанию замочат.

— Я скажу.

Блондин медленно побрел к метро. Он сказал правду. Он не имел отношения ни к одной из банд. Он, можно сказать, был сыном полка. От действительной службы Валентина Надеждина должны были освободить как единственного кормильца матери-инвалида. Но нет у инвалидов денег на освобождение своих детей от службы в армии. Валентин особенно и не противился. Устал от нищей жизни. В армии хотя бы кормят. Но очень быстро понял, что кормят там отнюдь не пирожными. Слишком красивый, слишком белокурый, слишком невинный парень быстро стал любимой игрушкой «стариков». И быть бы ему «девкой» весь срок доблестного служения родине, если бы не редкая физическая сила и независимый нрав. Никто не догадывался долгое время ни о том, ни о другом. Валентин терпел сколько мог, как учила его мать. Но однажды ночью, когда пьяные сержанты разбудили его, вытащили в дежурку, скрутив руки, спустили трусы и поставили на колени, он совершил нечеловеческий рывок, разбросал трех человек, а четвертого схватил за горло. И задушил его за какие-то секунды. Никто не успел выхватить оружие.

Затем, избитый, истерзанный, он сидел в карцере и ждал, когда его отправят в тюрьму или просто пристрелят. Но его привели в кабинет, где сидел чистенький, прилизанный человек в гражданском. Человек встал, протянул ему руку, представился Вячеславом и предложил ему выбор. Надеждин выбрал свободу.

Через несколько дней газеты и радио сообщили о побеге из части четырех вооруженных солдат. Одним из них назвали Валентина Надеждина. Еще через день сообщили, что все пойманы, Надеждин убит при перестрелке. Мать получила извещение, но за телом сына приехать не смогла: слегла. И очень быстро умерла. Валентину сказали об этом, когда он на какой-то хате ждал новых документов. Он очень любил мать, но горя не почувствовал, потому что и сам не ощущал себя живым. По новому паспорту он стал Валентином Карасевым, не служившим в армии по состоянию здоровья. Через некоторое время Карасев получил комнату и прописку в Москве. И работу. Она заключалась в выполнении особых поручений чистенького человека, который просил называть его Князем. А Валентин стал просто Блондином. Убивал он по заказу людей, чаще всего имевших отношение к военному ведомству, как-то помешавших этому ведомству. Для Блондина его представлял Князь. Но Валентин никогда не пользовался оружием. Он умел инсценировать несчастный случай, естественную смерть или самоубийство жертвы, потому и не стал разовым киллером, которого убирают после выполненного заказа. В последнее время ему не везло: две осечки подряд. То ли квалификацию потерял за время отсидки, то ли Наташка все соки выжала.

Глава 13

Галя Боброва раздраженно бросила трубку. Двадцать тысяч, двадцать тысяч! Будто заклинило его на этой сумме. Просто мечта маньяка. А суд, говорит, потребует с вас еще и за моральный ущерб. «А за какой?» — спросила она. «Это, — говорит, — на лечение». Мазь от волдырей он нашел за двадцать тысяч! А ей не нанесен моральный ущерб? Привела в дом мужчину, а тот оказался злобной и жадной скотиной. Конечно, Наташка — девочка проблемная. Конечно, нужно, чтобы она уяснила, какой гадкий поступок совершила. Но, с другой стороны, почему девчонке вся эта ситуация должна была понравиться? Господи боже мой! Если честно, ей, Гале, очень мало удавалось сделать такого, что могло бы понравиться ребенку. Ее распрекрасной Наташке, которую родная мать назвала Зиной.

Галя с детства знала, что замуж не выйдет и детей рожать не станет. Ей с четвертого класса стало понятно то, о чем не догадывались ни ближайшие соседи, ни немногочисленные знакомые в их подмосковном военном городке. Милая, спокойная Галина мама была тяжелым шизофреником. Галя как-то сразу поняла, что взрослые люди не общаются с каким-то, по словам матери, прилетающим карликом столь охотно и постоянно. Галина мама якобы даже в кино с ним ходила (с ее слов). Галя в это время ухаживала за братом, прикованным к инвалидному креслу детским церебральным параличом. То, что все это, скорее всего, объединяется горьким словом «наследственность», Галя очень рано узнала из специальной литературы. А то, что разделить с ней эту беду некому, поняла, когда из семьи ушел отец — настоящий полковник.

Сколько она себя помнила, на ее плечах всегда был тяжелейший груз. Учеба, подработки со средних классов, заботы, связанные с постоянными госпитализациями то мамы, то брата. Она, в общем-то, справилась с поставленными задачами. Получила хорошее образование, стала преподавателем английского языка, переводчиком. Но когда от гангрены скоропостижно умер брат, а вслед за ним отправилась мама, вдруг выпавшая из своих странных грез и почувствовавшая себя неготовой для реальной жизни, Галя ощутила страшную пустоту. Она даже во сне страстно хотела проснуться и услышать рядом родное дыхание. Галя хотела ребенка. И она стала ездить по детским домам. В одном из них она увидела темнокожего карапуза с круглыми карими глазами и сразу решила, что именно его она искала. «У него есть сестра, — сказала ей директор. — Вы не справитесь. У них раннее половое созревание. Если вам вообще разрешат кого-то взять. Вы ж незамужняя. Таким не положено». Галя проплакала всю ночь, а утром решила бороться. Конечно же, в органах опеки ей твердили все то же «не положено», но она ездила в детский дом, пока негритят не усыновила какая-то пара из Германии. У Гали пелена стояла перед глазами, когда она шла к калитке детского дома. И вдруг тоненький голосок произнес рядом с ней: «Тетя, ты ревешь? Тебя побили?» Голубоглазая чумазая девочка внимательно и сочувственно смотрела на нее. Так они встретились: Галя и ее дочь.

Дина надела простое темно-зеленое шелковое платье, изумрудные серьги-звезды и изумрудный кулон. Волосы не стянула сзади узлом, как всегда делала, отправляясь в клинику, а приподняла надо лбом золотистой волной, заколов остальные повыше, на макушке. Подкрасила ресницы, провела золотистой помадой по губам и, подумав, взяла со стола флакончик духов. Увы, высох даже запах. Она поцеловала печального Топика, влезла в старенькие, смазанные с вечера кремом для лица босоножки на небольшом каблуке, взяла сумку и слетела с пятого этажа прямо в машину Сергея, как Аврора. Сергей долго сидел и молча смотрел на нее. Только она могла ввести его в состояние подобного оцепенения. Дина не мешала ему сколько могла, потом довольно спросила:

— Ты видел когда-нибудь такие?

— Какие? А, серьги. Никто ничего похожего никогда не видел.

Они поехали, он положил ей на колени снимок Алисы.

— Это просто невероятно, Сережа. Какой прекрасный портрет! Она видела?

— Сейчас покажем. Она уже в клинике.

— Что касается текста, я, конечно, сделаю, может, даже сегодня. Теперь, когда я увидела снимок, мне ясно, что нужно. Самой хочется написать. Она же редкая актриса, уникальная. Ну а насчет Стражникова давай подумаем. Прокурор, конечно, гнида, но если его решили свалить, то сделают это и без нашей помощи.

— Насколько я понимаю, дело не в этом. А в формировании народной волны гнева, которая якобы его и сметет. Волна, а не другой такой же гад, — пояснил Сергей.

— Правильно. Ну и зачем нам сей спектакль?

— В данном случае это справедливо. Когда-то ты к справедливости шла как танк… Ладно, ничего больше не говори. Мне все равно, честно говоря. К тому же на следующей неделе будет суд по делу Тамары. Ты знаешь, что я выступлю ее адвокатом?

— Здорово. А когда мы поедем к твоему покупателю? Смотри, что я хочу продать.

Дина достала коробочку, в которой лежала брошь из сапфиров.

— Очень красиво. И, думаю, дорого. Тебе не жалко?

— Мне жутко жалко.

Светлана ушла из салона раздосадованная, скрывая от самой себя чувство облегчения. Все опять по-старому. Он жив, ее Аркашка. Но он больше не хочет быть ее дурашкой. Он вообще не хочет быть с ней. Помешался на деньгах. Или из-за денег он с ней и задержался? Только не надо расплываться, когда он придет, живой и здоровый. Пока живой.

Игорь устало посмотрел на часы. Проблема в том, что Света и Лариса работают в одной передаче, и свободное время у них совпадает. Вот он и разводит их на своем массажном кресле, как Фигаро. Не надо было ввязываться в эту идиотскую историю с заказом мужа.

Но он случайно проговорился Наташке, а она загорелась, нашла какого-то уголовника. Еще никогда жизнь Игоря не была в такой опасности.

Лариса, к сожалению, пришла вовремя. Он даже поесть не успел. Она нежно к нему прильнула и положила его руку себе на грудь.

Он стал расстегивать ее блузку. Она сняла цепочку, вынула из ушей сережки и положила на столик. Затем села на кресло, раздвинула ноги, опять взяла его руку, прижала сначала к губам, потом быстро толкнула ее под юбку. Руке стало горячо и мокро. Лариса пришла без трусиков. Он почувствовал сильное желание, высоко задрал юбку, но вдруг вспомнил Светлану в этом кресле, ее беспощадный взгляд и слова: «Игорек, детка, покушение было. Мы теперь с тобой повязаны. Да и деньги ты взял». Нет, он сегодня ни на что не способен. Нужно попросить у Наташки какую-нибудь таблетку. Она их в мешке держит.

— Извини, Ларочка, но у меня сейчас такие дела, я совершенно разбит.

Лариса не сразу поняла. Затем вспыхнула:

— По-моему, ты переутомился. И, похоже, с Орловой.

— Это не то, что ты думаешь. Давай пока массаж тебе сделаю, а потом…

— А потом ты соизволишь меня трахнуть? Да ты за кого меня принимаешь? Ты соображаешь, кто я и кто ты?

— О! Классовое неравенство! Прошу прощения! Не смею навязываться. — Он побледнел от унижения и злости. С трудом сдержался, чтобы не сказать: «Да пошла ты к такой-то матери. Сварливая и скупая нимфоманка».

Она вскочила и стала судорожно собираться. Дрожащими руками застегнула блузку, взяла цепочку, задев одну маленькую сережку. Та упала на пол. Игорь легонько подвинул ее ногой под стол. Пока Лариса поправляла юбку, он смахнул со стола другую.

— Где серьги? — спросила она. — Вот здесь лежали мои серьги!

— Ты у меня спрашиваешь? Ищи там, где положила. Может, упали.

Пусть поползает за своими крошками. Телезвезда. Он сам не понимал, зачем подвинул носком туфли серьги за ножку стола. Может, просто чтобы помучить ее или чтобы она расплатилась за оскорбление.