Две причины жить

Она чуть расслабила прямую спину и положила руки на колени ладонями вверх. Так сидят простые пожилые женщины, когда их никто не видит. Опустила на мгновение ресницы, а затем посмотрела бархатными карими глазами в объектив — открыто, задумчиво, пытливо и настороженно. Что вы мне еще приготовили? Мне, красавице, живущей среди вас? Потом улыбнулась своими четко очерченными губами. Поменяла позу, нахмурила брови, сжала губы почти скорбно.

Алиса жила, справлялась с какой-то своей мыслью, а Сергей снимал, снимал и думал лишь о том, что ему повезло.

Дина целовала собаку и чувствовала, как все тает у нее внутри. Глаза, нос, все четыре лапы. Как это возможно, чтоб чья-то неизвестная сука родила такое родное, дорогое существо? Они уже погуляли. Дина купила у запоздалой бабки два килограмма клубники. Один килограмм практически съела, из другого взбила мусс для Тамары. Затем полежала в ванной, спать легла пораньше, чтоб погулять и приехать в клинику до завтрака. Нужно помочь Тамаре помыться, все убрать…

Дина так уставала, что сразу проваливалась в глубокий сон. Особенно здесь, в своей постели, с живым, теплым, сопящим ворохом золотого пуха под боком. Но среди ночи вдруг проснулась. Пес сидел рядом и смотрел ей в лицо. «Что ты, спи», — забормотала она, но он уже стаскивал с нее одеяло лапой и тихонечко поскуливал. Дина зажгла свет: половина второго. С ума сойти. Но он больше не уснет, и она будет мучиться. Встала, влезла в джинсы и выпала из квартиры вслед за собакой. Когда вернулись, Топик, как всегда, постоял в ванне с теплой водой. Затем потребовал завтрака. После всех своих процедур крепко уснул на подушке. А Дине уже не спалось. Она думала о Тамаре. Конечно, она передвигается сама. Но ей пока даже в туалете трудно обходиться без посторонней помощи. А сестер она не позовет. Подумала и стала собираться. Доедет быстренько на такси, а после завтрака, может, Сережа опять к Топику на часок ее забросит. Дина плотно накрыла и завернула глубокую вазу с муссом и на цыпочках вышла из квартиры.

После двенадцати ночная сестра еще раз тихонько заглянула во все палаты. Кое-где горел свет, она велела выключить настольные лампы. В темные комнаты не заходила, поставила в холле раскладушку и через пару минут уже похрапывала. Дине открыла сторожиха: «Что за мода — бродить ночью туда-сюда». Дина обошла раскладушку с сестрой, тихонечко открыла дверь палаты Тамары, на ощупь добралась до своей кровати, затем остановилась. Она не слышала Тамариного дыхания, может, она спит на животе? Дина подошла, легонько коснулась головы… и с трудом сдержала крик. Вместо волос или лица она нащупала что-то скользкое. Дрожащей рукой Дина включила настольную лампу. Тамара лежала на спине, а на голове у нее был целлофановый пакет, туго завязанный на шее поясом от халата.

Дина начала, ломая ногти, развязывать узел, затем стала зубами разрывать пакет на лице. Дышит или нет? Дина громко закричала: «Сюда! На помощь!» — а сама стала делать искусственное дыхание, как читала об этом в справочнике врача. Она видела, как из-за ширмы к открытому окну кто-то стремительно не пробежал, а пролетел, но не могла даже повернуть головы, чтоб не терять времени. Она пыталась дышать за Тамару, массируя сердце, когда наконец в палату прибежали ночная сестра, дежурный врач, все, кто был в клинике. Дину оттащили от пациентки силой.

Сергей всю ночь работал над снимком, а утром привез его в «Элиту». Голдовский положил портрет перед собой и долго смотрел. Алиса сидела, как королева в минуту передышки.

Темно-красный наряд оттенял волосы цвета осенних листьев. Прелестное лицо было абсолютно естественным и невероятно значительным. Немного грусти, немного высокомерия, чуть-чуть усталости и капелька торжества, след детской доверчивости и горьких разочарований — многое прочитывалось в этом необыкновенном лице. Снимок смотрелся как богатое, старинное полотно большого мастера.

— Спасибо, старик. Это прекрасно.

— Виктор Петрович, такие женщины рождаются раз в тысячу лет. Это подарок, а не работа.

— Да, но чтоб так, как есть… Она… — Голдовский вдруг заплакал. — У нее рак, Сереженька. Я погибаю.

— О господи! Я не могу в это поверить. Виктор, пожалуйста, если я сумею чем-то помочь… Ты знаешь, я, кажется, могу. Есть очень хорошая клиника.

В этот вечер Виктор пришел домой в обычное время, Алиса, как всегда, поцеловала его в прихожей. Он старательно изображал голод, хотя ее фирменные котлеты по-киевски просто сопротивлялись тому, чтобы он их проглотил. Они вдвоем смотрели программу «Время».

— Детка, — притянул он ее к себе, — нужно бороться.

— Я знаю.

— Мне сегодня посоветовали очень хорошую клинику. Частную, небольшую. Знаешь, где нет этих идиотов из желтых изданий.

— Боюсь, они есть везде.

— Там охрана. Там не продают информацию. Хотя о чем мы сейчас говорим?

— О важных вещах. А о чем, по-твоему, мы должны говорить?

— О нас. О тебе. О твоей силе, уверенности, способности верить в лучшее. Я в самые трудные минуты всегда бежал к тебе, зная, что ты все решишь, все расставишь по местам. Сейчас ты должна сделать это для себя. Понимаешь, для такой болезни очень важен позитивный настрой.

— Не волнуйся, мой дорогой. Раз мы об этом заговорили, я скажу тебе, как все вижу. Да, нужно бороться, верить. Да, надо пытаться жить. Но если не получится, если все-таки не получится, я бы хотела, чтобы ты сумел это принять. Понимаешь, есть судьба, есть то, перед чем мы бессильны.

— Алиса, почему ты так говоришь? Я знаю столько случаев, когда все кончалось благополучно. Сейчас существуют современные методики, хирурги, я не знаю…

— Да, все верно. И я надеюсь, конечно. Просто мне кажется, что у меня плохой случай. Не тот, который может закончиться благополучно. Я говорю об этом не для того, чтобы тебя еще больше расстроить. Я хочу тебя как-то подготовить. К тому, что все будет сложно.

Они всю ночь пролежали, прижавшись друг к другу, не размыкая объятий. Они прятались в своем родстве, дышали им, грелись в его тепле. Никто из них не уснул ни на минуту. Утром Алиса встала как обычно. Приняла душ, сварила кофе, сделала бутерброды.

— Я сразу позвоню, — сказал Виктор. — Может, сегодня и поедем в клинику.

— Хорошо, дорогой.

Она легко его поцеловала, вернулась в спальню, упала на подушки. Боль. Она слишком долго ее скрывала. Как ведут себя другие люди в такой беде? Как они ведут себя с близкими? Это ведь самое трудное. Алисе вдруг захотелось, чтобы Виктор оставил ее в этой закрытой клинике до тех пор, пока все не закончится. Так или иначе. Чтобы он не видел, что с ней будет происходить. Чтобы сын не видел. Боже, сын! Он ни в коем случае не должен ничего видеть.

Дежурный врач позвонил домой Андрею Владимировичу. Когда тот примчался в клинику, Тамара уже подавала признаки жизни.

— Вернули с того света, — доложил врач. — Если бы не сиделка, которая освободила больную от пакета, начала оказывать первую помощь, убийство бы удалось. Дина говорит, что будто бы видела, как кто-то из душа пробежал к окну и выпрыгнул. Но она в таком состоянии была, что ни в чем не уверена. Хотя, судя по тому, что больная не задохнулась окончательно, убийца действительно должен был быть еще рядом. Он ждал. Потом сам бы снял пакет. Никто бы ничего не понял. Правда, в крови Синельниковой обнаружена приличная доза фенобарбитала, но не смертельная.

— Откуда фенобарбитал? Ей его не дают. Вы проверили назначение?

— Проверили. Нет, конечно. Но бывает, больные свои транквилизаторы принимают.

— У этой больной ничего своего нет. К тому же у нее сиделка, которая следит, чтобы соблюдались наши предписания.

Как только появится Татьяна, другие сестры, всех ко мне. Я сообщу в милицию, но, кроме того, проведем собственное расследование.

Где-то мы все зевнули. А пока занимайтесь Синельниковой.

Премьеру нового фильма завершили помпезным банкетом, на котором в глазах рябило от звезд. Студия вела рекламную политику этого фильма прямолинейно и беззастенчиво. Шедевр, новое слово, удар по атрофированным нервам киноакадемиков. Ричард Штайн, финансирующий студию, был уверен лишь в одном: картина очень дорогая. Все как в лучшем ресторане — по высшему разряду: блестящие операторы, самые высокооплачиваемые актеры, костюмы, трюки… Они снимали это кино как шедевр, играли как шедевр, только литературного материала, драматургической основы у них не было даже на тень шедевра.

Из Лос-Анджелеса Ричард Штайн улетел на личном самолете с исполнительницей главной роли Лорой Белл. Он обещал ей после премьеры провести вместе три дня в Париже. Лора была хрупкой, живой брюнеткой с большими черными глазами. Белл сыграла всего в трех фильмах, но они имели успех, и критики уже объявили ее Сарой Бернар и Софи Лорен современного кино, актрисой, которая может все. Последнее утверждение не вызывало у Ричарда сомнений. Кто знает дорогую актрису в Голливуде, которая умела бы не все?

На рассвете они вошли в его дом на Сен-Жермен-де-Пре. Никто не встретился им в прохладных, изысканно обставленных комнатах.

Ричард предпочитал невидимую прислугу. Он сам сходил к повару и, вернувшись, сказал: «Дорогая, такого обеда, какой получишь сейчас, ты еще не пробовала. Ты даже не представляла, что такая еда бывает».

Они вышли обедать из своих спален, оба с мокрыми волосами и в махровых халатах. На столе, кроме приборов, стояли большая фарфоровая супница и широкая ваза с крышкой. Ричард открыл супницу и объявил: «Это называется украинский борщ. Его нужно есть со сметаной. А здесь — вареники с вишнями». Минут через сорок Лора откинулась на спинку кресла.

— Господи, Рич. Если так питаться неделю, можно превратиться в белую медведицу.

— Тебе бы пошло. И я купил бы для тебя подходящий сценарий.

В его спальне она страстно бросилась к нему на грудь. Постепенно, медленно раздвигая полы его халата, встала на колени.

— Я прошу тебя, Лора… не так быстро…

Он до боли закусил губу. Вот опять у него чуть было не вырвалось: «Я прошу тебя, Лора, не веди себя как шлюха». Это глупо и несправедливо. Ибо нет разницы в поведении шлюхи и  любимой женщины. Просто первая никогда не является второй. Только для разных мужчин. И Ричард погрузил пальцы в густые локоны Лоры Белл.

Глава 11

Исаак Штайнбух приехал в Америку, как все, нищим и несчастным. И, как все, нищим вскоре быть перестал. Арендовал лавочку, стал в ней торговать то тем, то этим, определяя, что лучше пойдет. Взял себе в помощницы еврейскую девушку — сироту Риву, тоже эмигрантку. У нее оказался талант: она умела красиво и быстро готовить все еврейские и украинские блюда. Стали в лавке торговать еврейскими сладостями, а затем открыли помещение для обедов. По субботам Исаак молился и убивался. Рива смотрела на него и тоже плакала. Ей было жалко молодую женщину, которая загубила и себя, и ребенка. Но она, конечно, не понимала, от какой беды можно пойти на такое.

Году к 25-му Исаак устал посылать письма в Россию. Он почти смирился с тем, что потерял всех близких. Он женился на Риве, и она родила ему близнецов — мальчика и девочку. Они немного подросли, а затем и дня не проходило, чтоб Исааку не сказали о том, что он и сам видел. Они, обычные люди, родили красавцев. Мальчик, Мирон, оказался очень способным к наукам, с цепким, незаурядным умом.

Девочка, Мария, росла задумчивой, мечтательной. Была она слабенькой, хрупкой, особых интересов и талантов родители за ней не замечали. Но им все говорили, что в Америке красота — это и есть самый выгодный талант.

Исаак открыл довольно большой магазин, расширил ресторан. Дети учились в приличном колледже. Мирону нравилось абсолютно все, что требовало усилий ума и поиска. Но и в бизнесе он охотно помогал отцу, придумывал смелые, неожиданные проекты. А Мария любила только брата, слушала только его, ходила за ним как тень.

И однажды вновь на Исаака Штайнбуха обрушилось небо. Он узнал, что его шестнадцатилетняя девочка беременна. От его шестнадцатилетнего мальчика. Она никак не могла родить, кесарево сечение сделали слишком поздно. Спасли только ребенка — крошечного мальчика с перепонками между пальчиками ног. Дитя инцеста.

Исаак назвал внука Ричард. Он знал, что для жизни ему понадобится львиное сердце. Но врачи нашли в сердце Ричарда порок — «продырявленную» перегородку между желудочками. Внуку сделали операцию, когда он стал миллионером. А за исправление его маленьких пальчиков заплатил дед.

Следователь расспрашивал сотрудников клиники вместе и по одному. Все должны были вспомнить, кто в этот день приходил к больным или к персоналу. Дина сказала, что видела молодого человека у стола дежурной сестры. «Это мой парень, — взорвалась Таня. — Он зашел на минуту — цветок принес». Но знала она только его имя, телефона тоже у нее не было. «Он придет на днях, я вам позвоню», — сказала она следователю. Андрей Владимирович сухо заметил:

— На днях вы, видимо, еще будете здесь работать. Пока идет следствие. В частности, пока мы не выясним, каким образом Тамара Синельникова вместо положенных таблеток получила фенобарбитал. Потом решим вашу судьбу. Надеюсь, мы, а не следствие.

В кабинете главврача сидели Филипп Нуаре и Сергей Кольцов. Они обсуждали проблему охраны. Сергей звонил своим бывшим сослуживцам, открывшим охранные агентства.

Затем Филипп вошел в комнату Тамары. В руках у него был портфель.

— Я попечитель клиники. И пришел высказать свое сожаление. Это прискорбный случай… Он, конечно, будет иметь последствия. Но пока, по поручению босса, которому принадлежит клиника, я должен вручить вам небольшое вознаграждение. Компенсацию.

— Что вы, я не возьму, — запротестовала Тамара.

— Это не обсуждается, — авторитетно заявил появившийся в дверях Сергей. — Такова мировая практика.

Филипп Нуаре торжественно вручил Тамаре конверт с двадцатью тысячами долларов.

— И еще просьба. Небольшой презент вашей сиделке. Пожалуйста, от вашего имени. У нас есть на то причина. Скажите, что это досталось вам по наследству, и вы в благодарность за спасение жизни…

— Да, я могу так сказать, — прервала Тамара. — Но Дина знает, что меня вырвали из дома в ночной рубашке и я с тех пор там не была.

В холле раздался голос Дины. Сергей взял из рук Филиппа шкатулку и сунул в тумбочку.

— Это украшения, — успел шепнуть он до того, как дверь открылась. Не оборачиваясь, он произнес громко: — Ну вот, Тамара, я привез от вашей подруги то, что вы оставляли ей на хранение. Надеюсь, все в целости и сохранности.

У Дины в руках был журнал «Элита».

— Сережа, — сказала она весело, — это же Наташка. Откуда ты ее знаешь?

Голая Наташка сидела верхом на Блондине. Его раздражала и умиляла ее способность одновременно заниматься любовью и разговаривать.

— Она штуку баксов дает сразу, типа аванс. А потом — пять. Она говорит, там делать нечего. К нему психи ходят. И если все устроить нормально, будто коматоза какой-то, то никто тебя не найдет.

— И как, по-твоему, «коматоза» убивает врачей?

— Ну не знаю. Прикольно как-то. Утюгом или соковыжималкой.

Блондин застонал. Наташка довольно хмыкнула. Он снял ее с себя, вытерся полотенцем, закурил.

— А почему ты именно мне это предлагаешь?

— Ну Блондинчик, — прижалась она к нему. — Ты ж такой сильный и в тюрьме сидел. А за что ты сидел?

— Я людоед. Жру девчонок.

Он бросился на нее. Она радостно завизжала.

Сергею позвонил Виталий Стражников.

— Приветствую. Узнал? Дома тебя не застать. Лариска дала твой мобильный. Говорит, ты у нас теперь Мегрэ? Или Пуаро? — Виталий довольно хохотнул. — А у меня к тебе дело. Серьезное. Вообще-то, это не телефонный разговор, но нам с тобой встретиться — целая проблема. А время не ждет. Помнишь, пару лет назад в моей передаче Дина Петренко рассказывала об одном деле? О майоре, которого посадили за убийство, а он вроде бы ни сном ни духом. Она еще бочку катила на военного прокурора, Верховный суд и все такое?

— Как мне не помнить, если мы вместе с ней этим занимались.

— Знаю. Потому и звоню. Надо ее найти. Нужно то дело опять вытащить.

— Ты с ума сошел. Исключено. Она же из-за него все и бросила. У нее ж ребенок… ты помнишь, что с ним случилось?

— Да, страшная трагедия. Но, Сережа, дело исключительной важности. Не знаю, как сказать по телефону, ну в общем, серьезные люди валят военного прокурора. Нужен именно такой компромат.

— Виталий, ты тоже пойми. Это важно для серьезных людей, для тебя, для прокурора, наконец… Но не для Дины. И знаешь, уже не для меня.

— Нет, старик. Ты не торопись. Извини, но ты не профессионал. Я имею в виду — не профессиональный журналист. А профессионал для этого дела… Короче. Прошу исполнить мою просьбу. Найди ее, передай и свяжи нас. Я ее уговорю.

— Ладно. Позвоню тебе, — бросил Сергей и раздраженно подумал: «Дубина самодовольная. И вообще, инфекция, что ли, у них какая? Все, кажется, думают, что он всю жизнь мечтал быть личным секретарем у сиделки».

Дина потрясенно разглядывала содержимое шкатулки. Тамара тоже не без интереса туда поглядывала. Колье, серьги, кольца, броши были явно не серийного производства — из золота, платины, отборных драгоценных камней.

— Я не могу ни на чем сосредоточиться. В глазах яркие цветные огни… Тамарочка, дорогая, я что-нибудь одно возьму, просто не смогу отказаться, но принять все — исключено.

— Дина, пойми: для меня вопрос решен. Я счастлива, что есть такая возможность. Тебе придется взять, а потом можешь хоть выбросить. Поверь мне: так надо. Я уверена в том, что мы встретились на всю мою оставшуюся жизнь. Для меня это гораздо важнее, чем сама жизнь, которую ты мне спасла. Ты же хочешь доставить мне радость? Тогда возьми. Поедешь вечером домой, спокойно рассмотришь все по отдельности. Я уже не помню точно, но там есть вещи, просто созданные для тебя.

— Но откуда?

— Это длинная история, — прервала ее Тамара. — Как-нибудь потом. Я пока устаю очень.

Дина вынула из шкатулки ожерелье из голубых топазов и приложила к шее. Тамара восхищенно ахнула, а в приоткрытой двери изумленно похлопала глазами Таня. Дина, конечно, была уже не работник. Она хваталась за разные предметы, не успев сообразить, что с ними делать. Слонялась из палаты в кухню и назад. В таком состоянии и застал ее Сергей.

— Спокойно, я видел. Понимаю и сочувствую. Вряд ли ты сейчас можешь быть адекватной. Кстати, если захочешь что-то продать, скажи мне. У меня есть человек. И оценить сумеет, и не обманет.

— Да кто ж такое продает, Сережа?