Две причины жить

— Я знаю Иру. Чаем ее пару раз поила. Она сопровождала грузы, кем-то там числилась при штабе.

— Назови еще раз фамилию твоего зятя.

— Князев, Вячеслав Евгеньевич.

В палату заглянула санитарка: «Дина, зайди, пожалуйста, к Андрею Владимировичу. Он что-то сказать тебе хочет».

Когда Дина тихо открыла дверь кабинета главврача, он просматривал документы. Она поймала себя на том, что им любуется. Крупный, сильный мужчина, с породистым, интеллигентным лицом и красивыми руками хирурга. Он поднял голову, они встретились взглядами и сразу стали сообщниками. Страстный заговор мужчины и женщины против всего мира соединил настороженные сердца и нетерпеливые, истосковавшиеся тела. Им показалось, что всю предыдущую жизнь они только и делали, что тосковали друг по другу. Он закрыл дверь на ключ, осыпал ее поцелуями и не произнес ничего из того, что хотел сказать. Но она и так все поняла.

— Дина, Диночка, красавица моя, я хочу тебя видеть, чувствовать всю.

Она мягко отстранила его, не торопясь, расстегнула пуговицы платья, перешагнула через него, когда оно упало.

— Я пришла к тебе.

Дина и Сергей возвращались от ювелира, который заплатил за брошь шесть тысяч долларов. При этом он сказал, что оценивает только качество и размер камней, сложную работу, но не исключает, что вещь эксклюзивна и где-то в салоне за нее дадут больше.

— Но нам и не нужно больше, — испуганно сказала Дина. Сумма ее не столько обрадовала, сколько озадачила. Сначала они ехали молча, потом она вдруг спросила:

— Сережа, что ты знаешь об этих драгоценностях?

— Ну я же не ювелир, Дина.

— Ты меня понял. Ведь ты их не привозил от какой-то подружки Синельниковой. Я с Тамарой все время, нет у нее никаких подруг. И потом, откуда у обычной женщины, пусть и доктора наук, такие драгоценности? А для фамильных они слишком современны. Некоторые только стилизованы под старинные. Объясни мне, Сережа, если можешь.

— Дина, ты никак не научишься одной простой вещи. Принимать те объяснения, которые тебе дают. Ты что, предлагаешь следствие провести, откуда Тамара взяла то, что тебе подарила? Это не совсем прилично, мягко говоря.

— Да нет. Я не о том. Может, это звучит бредом, но мне кажется, что Тамара здесь ни при чем.

— Да, это бред. Будем продолжать?

— Нет, похоже, не имеет смысла. Почему ты не рассказываешь о следствии по поводу покушения на Тамару?

— Они хотят остановиться на версии самоубийства и закрыть дело.

— То есть? Им же сказали, что это не так. Врачи, сама Тамара. И я кого-то видела: мне кажется, что видела.

— Вот именно. Никаких чужих отпечатков пальцев в палате. Во-первых. Во-вторых, Тамара поступила из психиатрической больницы. Для официального следствия это главный аргумент в пользу версии с суицидом. В-третьих, они не знают, где искать. Мы — я, Андрей Владимирович, Филипп — решили ничего не сообщать о мотивах родственников и обо всей этой истории.

— Почему?

— Нужно без лишних людей и шума провести суды, вернуть Тамару в правовое поле. Если родственнички послали убийцу, лучше их не торопить. Они затаятся. Потом, возможно, повторят попытку. Ты не беспокойся. За ними сейчас плотно присматривают. Поработаем на предупреждение и попробуем зафиксировать следующий заказ. Если таковой будет.

— Это разумно. И мне легче обратиться к тебе с одной просьбой. Сереженька, останови здесь машину, мне нужно смотреть тебе в глаза. Я вас нанимаю, Сергей Кольцов. Меня интересует все о Князеве Вячеславе Евгеньевиче, бывшем юристконсульте Министерства обороны, зяте Тамары Синельниковой. Мы должны выяснить, какое отношение он имеет к убийству Иры Сидоровой, делу майора Блинова и похищению моего ребенка. А вот это — аванс.

Дина положила на колени Сергея раскрытую коробочку, в которой сверкало ожерелье из разных драгоценных камней — рубина, сапфира, изумруда.

— Ты только не вздумай отказываться. Я могла бы его сейчас продать и просто заплатить тебе, но подумала: может, ты захочешь подарить? Я вчера видела Ларису по телевизору и это ей подбирала. Потом мы еще что-нибудь продадим. Тебе нужно много денег, потому что я решила довести дело до конца. Я хочу знать, кого мне следует убить.

Военный суд приговорил Александра Блинова к четырнадцати годам лишения свободы. В рекордно короткие сроки военная коллегия Верховного суда собралась для рассмотрения кассационной жалобы адвокатов. Накануне Дина разговаривала по телефону с заместителем председателя коллегии, который должен был вести заседание, и он сказал, что обязательно сам прочитает все дело. Но театр абсурда продолжился и на других подмостках. Опять смотрели все тот же видеоматериал, слушали никак не стыкующиеся с ним показания подсудимого и свидетелей. Прокурор произнес демагогическую речь, лишенную юридического содержания. И все. Приговор оставили в силе. Мать Александра забилась в истерике, его увели. Потом Дина смотрела в умные глаза старого генерала и ждала ответа на свой вопрос: что происходит? Он сказал: «Мы знакомимся с делом только по материалам, а здесь его признание».

— Но вы же обещали внимательно все прочитать. Дело трижды отправлялось на дополнительное расследование и всякий раз возвращалось с другой версией: другое время, другое место, другой способ. Блинова арестовали и предъявили одну улику: стакан, из которого он пил в квартире убитой в тот вечер. Вероятно, тогда и было найдено тело, скорее всего рядом со стаканом. Это более-менее логично. Но все материалы о том вечере изъяты. Вместо тела появляется прах какого-то ископаемого, отрытый за много километров от Москвы. И возникает новое признание: в том, что Блинов убил Сидорову за неделю до ареста. Но что случилось именно в тот вечер? Что было поводом для ареста? Сейчас в деле сказано, что тогда муж написал заявление о пропаже жены. Но забыто о стакане, из которого якобы пил или на самом деле пил Блинов в день ареста водку с живой Сидоровой! Если бы он в тот же вечер ее убил и спрятал труп, разве стал бы муж вызывать милицию из-за того, что, придя вечером домой, не застал жену? Видимо, он обнаружил труп, но все, что с ним связано, из дела изъято. Потому что труп — визитная карточка убийцы. А убийца — не Блинов. Кстати, Сидорова в целом виде похоронена родственниками вскоре после ареста Блинова. Он оплатил похороны. Вот снимок. Он был на первом суде. Адвокат успела его спрятать. Николай Иванович, скажите мне одно: что так бывает. Что появилась новая практика, и с этим ничего нельзя поделать. С одним термином я встречаюсь постоянно на протяжении полугода. Профессиональные юристы говорят: «Это заказное дело». Вы тоже так скажете?

— Я скажу вот что. Вы изучили дело лучше, чем я. Если вы решили бороться — боритесь. Будет что-то получаться — мы пойдем вам навстречу и всегда выслушаем.

Дина боролась. Она возила свой материал в самые независимые газеты, его хватали, собирались ставить в ближайший номер, а потом редактор бормотал кодовые фразы: «Был звонок», «Это заказное дело».

— Какой звонок? — допытывалась Дина. — Из Кремля или от бандитов?

И только Стражников, обожавший щекотать нервы зрителей угрозой грядущих высоких разоблачений, с удовольствием предоставил ей эфир. После передачи стали звонить из газет, но тут произошло несчастье. Алешенька отдыхал в кардиологическом санатории перед операцией на сердце. В тот день Дине позвонили и сказали, что мальчика похитили прямо с террасы во время послеобеденного сна. Сергей поднял всю Генпрокуратуру, Стражников задействовал свои каналы. Мальчика нашли в брошенной машине уже вечером. Врачи потом сказали Дине, что ребенку не успели причинить боль. Он умер раньше от сердечной недостаточности.

Филипп Нуаре купил для строительства салона «Черный бриллиант» приличный кусок земли в отличном месте — у Никитских Ворот. Затем встретился с президентом золотоплатиновой компании. Обсуждал возможность общего проекта, стараясь не выходить за пределы частных вопросов и не вдаваться в область теории. Потому что это путь в темноту.

Филиппу много раз торжественно объясняли, что недра в России принадлежат государству. Какой в этом смысл, если все, что из них извлекается, оказывается в руках частных компаний, вопрос риторический. Так называются вопросы, на которые, говоря по-русски, хрен найдешь ответы.

Филипп позвонил Сергею: он втянулся в местный обычай отмечать удачные сделки с другом.

— Поздравляю, — сказал Сергей. — Я заеду за тобой минут через сорок, и мы отправимся в одну потрясающую обжираловку. А то мне твое варенье в страшном сне снится.

Через час они сидели в какой-то непонятной «Траттории» и заказывали блюда в порядке их перечисления в меню. Начали обед с супа из мидий с фокаччей. Последняя оказалась итальянской лепешкой с сыром и чесноком. Запили все белым вином и заказали отличное красное. Им сопроводили жареного осьминога в остром соусе. Наконец, подошли к самому главному, как сказал Сергей, — к «филе Россини», вырезке, приготовленной с гусиной печенью и марсалой.

Перед этим блюдом им понадобилась передышка.

— Как идут твои дела? — поинтересовался Филипп.

— Получил отчеты ребят, которые присматривают за родственниками Тамары. Представляешь, ее зять вчера зачем-то ходил в квартиру, где живет одна моя знакомая.

— Она киллер?

— Она девчонка семнадцати лет. Способна на многое, но только по вдохновению или по пьяни.

— Может, у них роман?

— Трудно себе представить, но исключать ничего нельзя. Вообще, девчонка — мягко сказано. На самом деле — это несчастный случай, который не может не состояться. Она возникает в разных местах, и ее появление, как правило, имеет тяжелые последствия. Так что если наш хитрый Князев, который сам ни одной бумаги не подписал, не даст нам другого повода, мы прихватим его за совращение малолетней.

— О! Мы не должны допустить, чтобы совращение состоялось.

— Успокойся. Похоже, оно состоялось давно и многократно. Я имею в виду — с другими фигурантами. Кстати, могу тебя с этой пигалицей познакомить. Она завтра приедет в клинику: ей Дина деньги дает на лечение одной ее жертвы.

— Она…

— Она обварила ему кипятком зад.

— Серж, я в шоке.

Они немного повеселились, покончили с «филе Россини» и, удивляясь возможностям своих организмов, перешли к десерту: черничному пирогу, итальянскому миндальному торту и кофе ристретто.

В конце обеда осоловевший Филипп вспомнил:

— Я говорил сегодня с Ричем. Он просил пару маленьких снимков Дины.

Алисе сделали операцию. Никто не обсуждал результаты, но в самом воздухе клиники, кажется, витала весть о том, что все плохо. У нее метастазы, и хирурги не до всех добрались. Целый день у ее палаты сидел осунувшийся Виктор, ждал, когда Алиса придет в себя после наркоза. Врачи и сестры рассматривали новый номер журнала «Элита». От портрета на обложке невозможно было оторвать глаз. Тот самый случай, когда под снимком не нужно ставить подпись «Это красивая женщина», как поступают сейчас журналы во избежание разночтений. Алиса была прекрасной и неповторимой. «Алиса Голдовская, — писала в тексте Дина, — всю жизнь несет тяжесть высказанных и невысказанных упреков в том, что она намного красивее других людей. Мало кто знает, как это способно осложнить судьбу. Но простите ей, женщины и мужчины, что она так победно и недемократично прекрасна. Ведь она редкая, изысканная, большая актриса. Нам очень повезло: мы ее современники». Алиса открыла глаза, поморщилась от боли, но не застонала. Она поискала взглядом врача и, когда тот подошел, просто внимательно посмотрела ему в глаза. Она прочитала там сочувствие и, стало быть, приговор. Алиса опустила длинные ресницы. Чуть-чуть передохнуть, чтобы хватило сил улыбнуться Виктору.

Глава 15

Ричард Штайн разложил на столе фотографии, собранные для него дизайнерами и менеджерами по рекламе. Около трехсот моделей и актрис со всего света. Из этого количества нужно было выбрать одно лицо. Эмблему и символ новой ювелирной линии «Черный бриллиант». Это была блестящая компания — самые знаменитые женщины и те, кому только предстоит таковыми стать. Специалисты постарались, чтобы были представлены разные типы внешности, разные характеры и чтобы каждый снимок являл собой некую эстетическую концепцию. Благородное достоинство, ослепляющая роскошь, классическая соразмерность, стильное своеобразие. Ричард отобрал около двадцати снимков. Это были лица, ни в чем не оскорблявшие его вкуса. Что само по себе очень сложно. Ибо вкус Ричарда был безукоризненным. Он искал совершенных людей, затем находил в них изъяны и без всяких сожалений продолжал поиск. Он знал, что это занятие опасное, способное вывести эмоции из-под контроля. И потому старался обеспечить устойчивость своей позиции наблюдателя. Он не хотел ни к кому привязываться и страдать. Он надеялся, что исчерпал свою меру страданий. Ведь горе измеряется не только и не столько трагизмом событий, сколько способностью человека отдать горю на растерзание свое сердце. Сердце Ричарда было необыкновенным. Оно унаследовало двойную преданность, феноменальную привязчивость. Любовь и страсть близнецов, продолживших себя в нем в самом нежном возрасте.

В раннем детстве Ричард, спрятавшись от всех, горько оплакивал прелестную девочку, которую видел только на снимке. Свою мать, которая умерла в момент его рождения. Прекрасный юноша, как будто сошедший со старинного полотна, — его отец — вызывал у него невыносимые жалость, тоску и страх. Из-за этого страха Ричард никогда не задерживается ни в одном из своих домов больше чем на неделю. Отец, Мирон, после смерти своей сестры и любовницы перестал выходить из комнаты. Исаак приносил ему горы книг и журналов. Он читал, решал какие-то задачи, что-то изобретал на бумаге, но даже не пытался, не хотел преодолевать ту панику, которая появлялась в его душе у порога, там, где начинался жестокий мир с чужими жестокими людьми. Врачи посоветовали Исааку отдать сына в специальную клинику. Исаак только пожал плечами, удивляясь: своего ребенка, который просто хочет быть дома, отдать в чужие руки?

Мирон умер, когда Ричарду было одиннадцать. Вскоре к своим детям отправилась ослабевшая от горя Рива. Дед стал для Ричарда семьей, опорой, защитой. И он спешил стать сильным, самостоятельным, могущественным, чтобы построить для Исаака крепость, в которой тот наконец отдохнул бы. Ричард думал об Исааке, когда строил свой первый особняк во Флориде. Он привез туда деда. Тот восхищался домом, убранством, бассейном, океаном, пальмами и скрывал, что почти ничего не видит. Вместе с Исааком закончилась для Ричарда семья.Однажды на фотовыставке он увидел снимок русского фотографа «Девушка у реки». Его поразило лицо модели, и он велел узнать все о ней и авторе. Вскоре ему доложили: Дина Петренко, по отцу Кравченко, родилась в Москве. Ее мать — в девичестве Штайнбух — родилась в Харькове. Так же как и бабушка. А прабабушка оказалась Розой Штайнбух. Дочерью Исаака, подозреваемого в ритуальном убийстве.

В холле клиники Дина разговаривала с Галей и Наташкой. Она попросила их приехать сюда за деньгами. Медсестра Таня поглядывала в их сторону с растущим раздражением. Наконец не выдержала:

— Здесь не зал приемов, между прочим. Посторонним вообще находиться запрещено. Это даже не посетители.

— Но они ко мне пришли, — сказала Дина.

— А ты здесь кто такая? К ней они пришли!

У Наташки опасно сверкнули глаза. Галя больно дернула ее за руку, но девочка все же звонко произнесла:

— А она кто такая, ебенц? Жопе слова не давали.

Таня издала какой-то сдавленный звук, шваркнула на стол пачку историй болезни и побежала жаловаться. Дина быстро сунула Гале в руку тысячу долларов, и та поволокла Наташку к выходу. Таня вернулась со старшей медсестрой. В холле никого не было.

— Ушли. Испугались. Но вы скажите ей, а то совсем распустилась.

— Скажу как-нибудь. А ты старайся не особенно с ней задираться. У нас тут кое-что происходит.

— Что происходит? — тупо спросила Таня.

— То, что в кино до шестнадцати показывают. Вот что. Дуреха ты, Танька. Или наивная очень.

Таня добросовестно задумалась, но тут позвонил местный телефон.

— Татьяна, — сказал охранник, — к тебе Валентин Карасев просится.

— Это кто? Ах, Валентин. Пусти, конечно. Блондин вошел своей походкой индейца, с ленивой улыбкой на губах.

— А я уж подумал, что ты меня забыла.

— Ну я же фамилию твою не знаю.

— Я разве не говорил? Надо же. А что это вас так усиленно охраняют?

— Ой, ты ничего не знаешь? У нас же покушение было на одну больную. Следователь приходил, про тебя тоже спрашивал. Одна дура сказала, что видела тут парня незнакомого.

— Надо было мой телефон следователю дать.

— А я его знаю, что ли?

— А я что, и телефона тебе не дал? Вот голова. И сам думаю: что это она мне не звонит? Давай бумажку, запишу.

Он записал на листке телефон и вдруг увидел журнал с портретом Алисы Голдовской.

— Ух ты. Это она. Моя любимая актриса. Ты не подаришь журнал?

— Ну, вообще-то, его еще даже в продаже нет. Мне подарил главный редактор. Он муж этой актрисы. Она, между прочим, у нас лежит.

— Да ты что? — не поверил Блондин.

— А что такого? Вчера ей меланому удаляли. Неудачно, между прочим. Ты что, автограф собираешься просить?

— Собираюсь, — очень серьезно ответил Блондин. — Всю жизнь собираюсь. Честное слово. Я мечтал ее увидеть, и бывает же такое… Она здесь. — Блондин стал похожим на взволнованного мальчика.

— Ей шестьдесят лет, — ревниво ввернула Таня. — Между прочим.

— Ну и что, — удивился Блондин. — Я ж не удочерять ее собираюсь. Просто подойти, посмотреть близко, может, она фотографию подпишет. Вот эту. Ты мне дашь? Когда в киосках начнут продавать, я куплю тебе сразу пять.

— Да бери, ради бога. Я от нее не фанатею. Когда вечером Наташка вошла в комнату Блондина, над его кроватью висел портрет Алисы Голдовской в самодельной рамочке.

— Что за баба? — спросила Наташка.

— Это актриса. Из журнала вырезал.

— Из «Элиты»? Она что, тоже у них модель?

Получив деньги Дины, Галя позвонила своему злополучному любовнику. Он сразу схватил трубку. Ждал, скотина.

— Дмитрий, мы можем с вами встретиться. Прямо сейчас.

— Я готов. Где?