Две причины жить

— Конечно, на месте нашего первого свидания. Галя нетерпеливо ходила по Старому Арбату, когда в толпе показалась знакомая фигура. «Господи, невзрачный-то какой. Еле узнала. А походка. А костюм! Все-таки есть в Наташке природный ум. Точно козел».

— Добрый день, — вежливо произнес Дмитрий. — Надеюсь, вы принесли то, о чем мы вели переговоры?

— Я принесла деньги шантажисту.

— Извините, но это неверная формулировка.

— Сейчас мы еще термины будем уточнять. Мне некогда. Вот деньги. Здесь все. Станете пересчитывать?

— Извините, да. Это мой принцип.

— Все верно?

— Здесь двадцать тысяч рублей, оговоренные на лечение. Я полагал, вы все-таки учтете и моральный ущерб. Без суда, так сказать.

— Ах ты! А дочери моей не причинен моральный ущерб тем, что чужой женатый дядька с ее матерью на кровати валяется? А мне он не причинен тем, что объявление похоже на действительность, как «Джоконда» на мумию неопознанного животного? А жене твоей ущерб не причинен? Или вы вместе в этом бизнесе участвуете?

— Не понял, за что я подвергаюсь подобным оскорблениям. Есть, кстати, закон, защищающий и от этого.

Галя судорожно порылась в сумке и достала сто долларов.

— Бери. Подавись.

Она сунула купюру ему в карман и почти побежала к метро. Вдруг кто-то остановил ее за локоть. Она оглянулась и не поверила своим глазам. Опять этот козел. Дмитрий.

— В чем дело?

— Я просто подумал: поскольку дело решилось ко всеобщему удовольствию, может, мы завершим наше прерванное свидание?

— У меня нет слов. Потому что такого козла нужно действительно долго искать по объявлениям. Если не отстанешь, тебя найдет моя дочь. Она придаст тебе гармоничный вид.

Галя удовлетворенно смотрела, как клиент по объявлению по-деловому затрусил прочь. Есть, оказывается, у нее в жизни защита.

Легче всего было превратить Наташку в окончательную красавицу. Гигиена, режим, правильное питание. Галя даже нашла работу, где ей помогли получить комнату в коммуналке в Москве для того, чтобы Наташка училась в московской школе и посещала детский балетный факультатив при Большом театре. Когда Галя смотрела, как ее ребенок порхает на пуантах, словно ангел, ей казалось, что она в раю. Но наступал следующий день, и ее в очередной раз вызывали в школу. Не было конца Наташкиным преступлениям. Ругалась, дралась и без зазрения совести отбирала у других детей все, что ей нравилось. Однажды Галя предстала перед трясущимся от ярости директором школы. Под глазом у него была ранка, похожая на огнестрельное ранение.

— Она пыталась выколоть мне глаз ручкой, — орал крупный немолодой мужик.

— Зачем? — удивилась Галя.

— Вы у меня спрашиваете? Вы растите будущую уголовницу! Да мы сейчас поставим ее на учет в детскую комнату милиции и возбудим дело. Против вас, кстати, тоже. Вы ведь ей не родная мать, вы взяли на себя такую ответственность и не справились! Может, вы скрытая садистка и обучаете ее всяким мерзостям!

— Мне вдруг показалось, что я действительно скрытая садистка, — спокойно произнесла Галя. — Потому что я сама сейчас выколю вам глаз. Все равно вы им не видите Уголовный кодекс, где предусмотрено наказание за разглашение тайны усыновления.

Директор бушевал за ее спиной, когда она вышла в коридор к ожидавшей там Наташке.

— Зачем ты это сделала? — резко спросила она.

— Он ко мне под юбку лез, — лениво протянула Наташка.

Галя ворвалась в кабинет директора. На глаз она не покушалась, но судом и кастрацией грозила. На следующий день она нашла другую школу. Оттуда Наташка однажды пришла бледная, с глазами в пол-лица.

— Ты мне правда неродная мама?

— Деточка, — заметалась Галя, — ты должна помнить. Ты же большая была, когда я тебя из детдома забрала.

— Дура! — закричала Наташка. — Ты противная сволочь! Я не хочу ничего помнить. Ты мне сказала, что ты моя мама.

Вечером она пришла домой пьяная вдрызг.

Накануне суда по делу Тамары Синельниковой Сергей долго сидел в офисе, просматривая записи для своей речи, протокол допроса свидетелей. Наконец поднялся, надел пиджак и вдруг неожиданно для себя решительно подошел к сейфу и достал коробочку с ожерельем. До этой минуты ему даже в голову не приходило отдать его Ларисе. Лучше продать и принести ей деньги. Не все, конечно, но такую сумму, которая хоть на время стерла бы с ее лица недовольное, презрительное выражение. Он сам не мог объяснить, почему передумал. Но ему захотелось посмотреть ей в глаза, когда она увидит это сверкающее великолепие. Правда, она говорит, что женщина со вкусом должна носить изящные, маленькие, не бросающиеся в глаза украшения. Только Дина почему-то сказала, что подобрала Ларисе именно это. А мнение Дины для Сергея всегда стояло рядом с заключением эксперта. Ну не понравится Ларисе — не будет носить. Продаст. Правда, в этом случае ему ничего не перепадет, но у него, кажется, появились совсем другие варианты заработать с Филиппом Нуаре.

Когда Сергей вошел в квартиру, Лариса лежала в постели с книжкой в руках. По привычке последнего времени она не повернула к нему головы. Обычно он тоже молча шел на кухню ужинать какой-нибудь колбасой, потом лежал в ванне, потом укладывался рядом с Ларисой, чувствуя себя истуканом из-за того, что не только не может разбить дурацкого молчания, но даже на диван в другую комнату перебраться не в состоянии. Он не чувствовал в себе желания что-то менять ни в лучшую, ни в худшую сторону. Он не знает, какая сторона лучше. Возможно, обе — хуже. Но сегодня он сразу подошел к кровати. Постоял в ожидании, не соизволят ли его заметить. Затем присел на краешек и прямо на книжку повесил ожерелье. Небольшие светлые глаза Ларисы расширились.

Она побледнела от волнения. По мнению Сергея, с таким паническим благоговением не стоило бы смотреть даже на ангела, слетевшего с небес. Но Лариса именно так смотрела. На мгновение почти с мукой перевела взгляд на Сергея, а затем вновь уставилась на сверкающие камни.

— Что это? — Сергей не узнал ее голоса.

— Совершенно точно не бижутерия, милая. Изумруды, сапфиры, рубины и прочая мелочь. Если скажешь, что оно вульгарное, я не виноват. Я это взял в качестве гонорара. Мне понравилось.

— Вульгарно? — Лариса засмеялась своим мелодичным смехом. — Такой сумасшедшей красоты я в жизни не видела. И никто не видел. Все просто умрут.

— И это самое главное, — удовлетворенно заключил Сергей.

Лариса пулей выскочила из постели. Бережно положила ожерелье на столик у зеркала. Затем бросилась в ванную, вытащила из волос бигуди, смыла с лица крем, напудрилась, подвела глаза, накрасила губы, надела черную кружевную сорочку и лишь затем застегнула на шее ожерелье. Сергей изумленно присвистнул. Лицо Ларисы с мелкими, милыми, простенькими чертами засияло празднично и ярко, как главная драгоценность в букете этих камней.

Поздно ночью, когда Лариса уснула, устав от радости и любви, Сергей смотрел в темноте на привычные предметы, в окружении которых ему было уютно, на короткие кудряшки жены, свернувшейся рядом, как котенок, на поблескивающие в лучах уличных фонарей разноцветные камни. «Женщины… —думал он. — Когда им хорошо, жизнь приобретает совсем другой смысл. А хорошо им бывает от какой-то чепухи».

— Ты пойдешь на суд, — сказал Князев с угрожающими нотками в голосе.

— Что я там забыла? — плаксиво возражала Виктория. — Ты что, хочешь, чтоб меня все оскорбляли, допрашивали или арестовали в зале суда?

— Да кому ты нужна, арестовывать! Там будет полно врачей с их е…ной клятвой Гиппократа. Ты — дура. Ты могла ошибаться. Но зачем они гробили здорового человека. Они что — взятки брали?

— А разве не брали? — удивилась Вика.

— Но не станут же они признаваться в этом на суде. Это ж уголовка.

— Что же они будут говорить?

— То же, что и ты. Ошиблись. Поверили тебе, ты — им.

— По-твоему, и Орлов так скажет? Он маму в глаза не видел.

— Пусть попробует сказать иначе. Я с ним провел профилактическую беседу. По-моему, у него у самого крыша поехала. Спрашивал, не я ли к нему убийцу подсылал.

— А ты не посылал?

— На хрена мне подставляться из-за какой-то мрази.

— Славик, может, вместе пойдем? Тебя тоже вызывали.

— Запомни своей тупой балдой. Я тут ни при чем. Я знать ничего не знаю. Формально мне никто ничего предъявить не может.

— Значит, мне формально могут. И ты меня посылаешь. Какая же ты сволочь! Ты все продумал. Ты всегда хотел от нас обеих избавиться.

Князев сильно ударил ее тыльной стороной ладони по губам. Глаза Виктории наполнились слезами, она стала истерически задыхаться. Он ударил еще раз. По ее подбородку потекла кровь. Князев почувствовал странный подъем, похожий на сексуальное желание, который всегда испытывал, избивая жену. Когда-нибудь он позволит себе не сдерживаться до… до конца. Он бил ее кулаками по лицу, груди, животу. Она упала на пол, закрываясь руками. Ему вдруг бросилась в глаза ее беззащитная полная шея. Он сдавил ее и почувствовал прилив похоти. И торопливо, грубо вошел в истерзанное женское тело, безответное и покорное. А когда, рыча и дергаясь, он исходил соком удовлетворенной страсти и агрессия улеглась, перед его мысленным взором отчетливо возникло видение. Полудетское, тонкое личико в прядях пепельных волос и голые исцарапанные коленки. Князев застонал и откатился подальше от жены. Ему вдруг захотелось глупой, сентиментальной нежности. Но он никому бы в этом не признался.

Утром Светлане нужно было приехать в «Останкино» пораньше, чтобы заказать пропуск одному депутату — участнику готовящейся передачи — и встретить его у бюро пропусков. Ранний подъем для нее всегда был большой проблемой, поэтому она прежде всего выпивала чашку крепкого кофе без сахара. Потом принимала душ, одевалась и, если оставалось время и были в наличии продукты, завтракала.

Она, зевая и потягиваясь, вышла на кухню, нажала кнопку электрического чайника и открыла банку с растворимым кофе. Странно: она была уверена, что там еще больше половины. Аркадий, что ли, выпил? Но он редко пьет кофе. Светлана высыпала в чашку все, что оставалось в банке, — ложки три-четыре. Закурила и выпила у окна обжигающую, мгновенно согревающую изнутри смесь. Дышать и жить стало легче. Мозг просыпался, тело собиралось, к Светлане возвращалась энергия. Она постояла под прохладным душем, обнаружила в холодильнике два яйца и сделала себе омлет. Поискала взглядом чистую тарелку, не нашла и съела омлет прямо из сковородки. Надевая бежевый брючный костюм, Светлана вновь сладко зевнула и с сожалением посмотрела на разобранную постель со спящим мужем. Еще бы пару часиков. Ну ничего. Послезавтра суббота, она вообще не вылезет из-под одеяла. И в воскресенье… Света подумала, что могла бы проспать неделю. Кофе оказалось или слишком мало, или слишком много. Голова кружится. Чуть-чуть. Даже приятно.

Выходя из квартиры, Светлана мельком взглянула на мужа. Как-то очень тихо и неподвижно он лежит. Ни разу не шевельнулся, пока она собиралась. Так не спят. Так притворяются, чтоб, не дай бог, не увидеть с утра любимую жену. «Урод», — вяло подумала Света.

Она выехала из гаража на своей светлой «Мицубиси» и абсолютно не запомнила, как проехала часть пути. Голова была словно воздушный шар, впереди все мелькало, очень ярко сверкнул красный свет, кто-то заметался перед стеклом. Света хотела затормозить, но каким-то образом вылетела на встречную полосу и врубилась в «Жигули». Красный свет в голове погас.

Когда на место аварии приехала «Скорая помощь», Светлану Орлову и водителя «Жигулей» уже вытащили из изуродованных автомобилей. «Она вылетела на встречную полосу», — сказал милиционер. Врач склонился над Светой, нашел слабый пульс, поднял веки. Зрачок во весь глаз рассказал о причине происшествия. «Наркотики», — заключил врач. Водитель «Жигулей» тоже был жив, хотя на голове у него зияла страшная открытая рана. «Тут еще одна, — сказал милиционер. — Дорогу переходила». Врач осмотрел лежавшую в стороне женщину и покачал головой: «Эта умерла». Милиционер,поднял сумку, достал паспорт и прочитал: «Боброва Галина Михайловна, москвичка». И добавил: «Есть дочь. Мы сообщим».

Они стояли у зала заседаний. По коридору прошел невысокий человек с невыразительным, скучным лицом. «Судья, — негромко сказал Сергей. — Игорь Петрович Сотников».

«Как он?» — спросила Дина. Сергей пожал плечами. Тамара казалась спокойной. Стоять ей было тяжело, но выглядела она очень хорошо. Дина долго выбирала для нее костюм и наконец остановилась на дорогой темно-синей кашемировой юбке и бледно-розовом шелковом джемпере. «Ну зачем ты купила такие дорогие вещи? — огорчилась сначала Тамара. — Мне что, на приемы ходить? Пока у меня впереди только химия и облучение». Но когда она оделась и Дина уложила ее серебряные, как будто не седые, а искусно подкрашенные волосы, всем стало ясно: именно так должна быть одета Тамара на суде. Она умело воспользовалась косметикой, купленной Диной специально к этому наряду. Немного подвела глаза серым карандашом, подкрасила ресницы темно-серой тушью, провела по губам бледно-розовой помадой. Капелька светлых румян на скулы, немного розоватых теней у висков.

Когда она вышла из клиники в изящных темно-синих лодочках, Филипп Нуаре восхищенно поцеловал ей руку: «Вы очень привлекательны». Тамара улыбнулась.

Сейчас, в коридоре суда, она казалась самой спокойной в живописной группе своих болельщиков. Себе Дина купила светло-голубой костюм из тяжелого шелка с черным шифоновым топом. Сергей сменил свои вечные джинсы на строгий костюм. А Филипп как будто явился на светский раут где-нибудь на Лазурном Берегу. На нем были кремовые брюки, песочный пиджак и синяя шелковая рубашка, оттенявшая такие же яркие глаза. В помещение суда стали заходить свидетели — соседи Тамары, сотрудники больницы, бывшие сослуживцы. С другой стороны коридора собирались ответчики: главврач психиатрической больницы, психотерапевт Аркадий Орлов, сотрудники ОВД, силой увозившие Тамару из дома. Позже всех вошла Виктория в глухом черном платье, с лицом, плотно покрытым слоем грима, и с поджатыми губами. Тамара прерывисто вздохнула, Дина крепко сжала ее руку. Виктория даже не кивнула матери. Секретарь пригласила всех в зал. Расселись двумя лагерями. Когда судья подходил к своему месту, у Орлова зазвонил мобильный телефон. Он минуту слушал, потом тихо спросил: «Она жива?»

— Встать, суд идет, — сказала секретарь.

Наташку соседка Маша нашла по телефону в салоне красоты.

— Мама? — хрипло переспросила девочка. — Мама умерла? Ты что? — закричала она страшно, на весь салон. — Ты что? Ты что? — Наташа кричала, слова сливались в отчаянный вопль. Она била телефонной трубкой о стену, и кровь текла из ее разбитой руки.

Из кабинетов бежали мастера, Игорь схватил ее и пытался оттащить от стенки, от телефона, но не удержал. Наташа бросилась на пол, корчилась от невыносимой боли, билась затылком и кричала: «Я не хочу жить! Сделай что-нибудь, ты, мужик! Убейте меня, сволочи! Я не могу без мамы!»

Глава 16

Доктор Николаев все утро простоял у кроватки спящего сына. Взять бы его в охапку, унести с собой. Никогда не допускал мысли, что сможет оставить своего чудесного малыша. Отношения с Марианной стали почти формальными. Как-то вдруг исчезли общие интересы, доверие, даже влечение. Высокая, стройная, общительная сокурсница стала странной домохозяйкой. Почему-то оттолкнула всех подруг, раздражалась, когда к ним приходили гости. Он не видел ее ни с книгой, ни за компьютером, она резко прекратила их семейные выезды за город. Мать она вроде бы неплохая, ребенок накормлен, ухожен, но ему нужно от кого-то получать полезную информацию, учиться. У Андрея Владимировича появились сомнения в том, что Марианна способна ему что-то дать. Он много раз заводил разговор о том, чтобы нанять квалифицированную гувернантку. Дороговато, но стоит этих денег. Марианна отреагировала ужасно, отбивалась от этой идеи категорически:

— Ты что, совсем меня за никчемную клушу держишь? Я целый день дома, а буквы ребенку будет показывать чужая тетка! Кому нужно, чтоб в доме бог знает кто толокся!

В это утро Андрей уходил из дома совсем. Он не заберет сейчас сына, но он будет все время рядом. Смотреть и ждать. В установленные судом дни свиданий с ребенком без Марианны Андрей больше даст сыну, чем в напряженном существовании рядом с ней. Даже сейчас, безмолвно разговаривая с самим собой, Андрей не называл настоящую причину своего ухода из семьи. Дина. Слишком большое счастье, чтобы о нем можно было думать в минуты несчастья.

Он зашел в кухню, посмотрел на жену. Она варила кофе и даже не подняла на него глаз.

— Марианна, я не буду пить кофе. Я ухожу. Совсем. Прости, не знаю, как об этом обычно говорят. Вот деньги. Скоро принесу еще.

Марианна посмотрела на него расширившимися глазами.

— Ты нас бросаешь?

— Нет. Я .собираюсь всегда заботиться о вас. Мы просто не будем больше мужем и женой. Мне кажется, для тебя это тоже станет логичным решением.

— Логичным? — хрипло переспросила Марианна. — Чтоб ты сдох, мерзавец!

Когда за Андреем захлопнулась дверь, она торопливо открыла один из шкафчиков на кухне и вынула бутылку коньяка. Налила в кофейную чашку. Затем вторую порцию. Порозовев, перевела дыхание. Ничего. Она ему еще покажет, как заботиться о них со стороны. Да она!..

Марианна еще плеснула коньяка. Ей стало почти весело. Вот и вся причина ее странностей, которая не открылась слишком известному и слишком занятому хирургу Николаеву.

Заседание длилось уже несколько часов. Судья объяснил в самом начале:

— Сегодня мы рассматриваем лишь сам факт принудительной госпитализации Тамары Ивановны Синельниковой. Обоснованность данной меры или отсутствие медицинского и юридического обоснования. Затем мы перейдем к факту лишения Тамары Синельниковой всех гражданских прав: регистрации, квартиры, права на свободу передвижения и свободу вообще. Мы должны решить, относится ли Тамара Синельникова к лицам, представляющим опасность для общества и потому изолированным от него. Комиссия по гражданским правам обратилась в суд со своим принципиальным мнением, предоставила нам документы, свидетельства, к рассмотрению которых мы сейчас и приступим.

Уже выступили Валентина Петровна, Сергей как представитель интересов Тамары, и теперь она сама отвечала на вопросы. Она говорила ровно, правильно, с грамотными интонациями преподавателя, но чувствовалось, что нет в ее жизни ничего более горького и тяжелого, чем то, о чем ее спрашивают.

— Тамара Ивановна, — спросил судья, — у вас были плохие отношения с дочерью?

— Я бы так не сказала. Моя дочь — человек импульсивный, поддающийся чужим влияниям, но мне всегда казалось, что мы по-настоящему привязаны друг к другу.

— В таком случае как вы объясняете то, что ваша дочь обратилась в милицию с просьбой силой доставить вас в психиатрическую больницу? Может, была ссора, вы вышли из себя, дочь подумала, что это проявление болезни, и не смогла с вами договориться?

— Моя дочь в зале. Она знает, что я никогда не выхожу из себя. У нас никогда не случалось громких ссор. А в тот вечер мы с ней пили чай, затем я ушла спать и, лишь когда уснула, меня разбудил целый отряд людей в форме. Я думаю, что это не было идеей моей дочери. Она просто выполнила то, что требовал от нее муж, Князев Вячеслав Евгеньевич. Разногласия с ним у меня были. Это не относится к теме данного заседания, я просто скажу, что не одобряла его способа существования.

— Можно мне задать вопрос? — обратился к судье Сергей. — У меня есть свидетельство вашей соседки по лестничной клетке, которая утверждает, что видела, как зять сексуально вас домогался. Что вы можете на это сказать?

— Ничего. У моего зятя своеобразная манера поведения. Я бы назвала это хамством. Трактовать его мотивы мне не приходило в голову. Я считала, что в своем доме могу поставить его на место.

— Не потому ли вы остались без дома? — вдруг с откровенной симпатией улыбнулся судья и объявил перерыв.

Алиса ходила по периметру палаты, преодолевая слабость, головокружение и стараясь ни о чем не думать. Она бормотала сквозь зубы фрагменты разных ролей, стихи. Но черная тоска все-таки добралась до ее сердца. Сжала его так, что не вздохнуть. Как страшно оставаться с болезнью одной. Тамара с Диной сегодня на суде. Других знакомств Алиса заводить не хотела. Но из палаты нужно выйти. В холле на месте сестры Тани сидел светловолосый парень. Алиса быстро прошла мимо него, низко наклонив голову. Никому не надо видеть, какая она бледная, ненакрашенная, со свалявшимися волосами. Алиса постояла в коридоре у окна, заглянула еще в один холл, вдохнула свежего воздуха на крылечке. Спуститься в сад ей пока не удастся. Наконец она совсем устала, тоска улеглась в груди, как задремавшая тигрица. Теперь надо только добраться до кровати и попытаться уснуть. Сны ей снятся светлые. В них она всегда здорова, а иногда даже молода.