Ужасы. Замкнутый круг

Но я еще не закончила.

— А что сталось с моей предшественницей? — спросила я.

— С ней? Она присутствовала при этом, потом сбежала от нас. С ней ничего не случилось, и с вами тоже ничего не случится. После этого Акакия долго никто не видел. Семья его жила в нищете. Они сказали, что он впал в спячку и скоро умрет. Мы поверили им, Боже милосердный, мы надеялись на это. Ему следовало умереть. Тогда мы и послали за вами. И вот вы здесь. Акакий слабее, чем прежде, так что оставьте его в покое, оставьте его гнить. Просто не убегайте в страхе, иначе нам придется нанимать другую учительницу. Он — само зло, но он вам ничего не сделает, только напугает. Тем более в доме Шалдина, где он боится Ларисы — она сильнее его, да и всех нас. Видите, я же говорил вам, что вы ничего не знаете о нас. Каждый из нас обладает долей могущества, но мы действуем осторожно и не пользуемся им без нужды. Иначе мы все выглядели бы, как Акакий. Теперь вы знаете, почему мы поселили вас туда, несмотря на возражения Шалдина.

— Нет, — возразила я, — нет, она не убежала.

— Что? Кто не убежал?

— Ваша последняя учительница. Она мертва. Акакий высосал из нее жизнь.

— Чушь. Вы думаете, что он всесилен?

— А разве нет? — усмехнулась я. — Тогда я скажу вам, мудрый атаман, почему я считаю, что Акакий убил учительницу, — потому что он делает то же самое со мной. — Я хотела показать ему отметины, синяки и шрамы, но не могла — на мне была блузка с высоким воротом, чтобы скрыть их. К тому же я знала, что он мне просто не поверит. У него была своя вера, как и у всех жителей деревни — ведьм и дьяволов или кем они там были. Я, разозлившись, поднялась и вышла из лавки. Я не была демоном, как и моя предшественница; мы были совершенно другими людьми — жертвами.

Вечером я отправилась в церковь, в обычную православную церковь, какую можно найти в каждом селе. Я молилась за свою душу, хотя подумала, что Господь, наверное, давно уже не заглядывал в это место и не слышит меня. Потом я вернулась в дом Шалдина. В голове у меня мелькали противоречивые мысли; сидя на кровати, я заметила свой чемодан и подумала, что мне следует прислушаться к инстинкту и бежать отсюда. Я могла бы угнать телегу, но как вытащить отсюда чемодан — ведь обитатели дома заметят это? Я оказалась в ловушке, понимаешь, капитан? Я не могла уехать и не могла надеяться остаться в живых — мне оставалось договориться с Акакием. Я подумала, что, возможно, мне удастся убедить его оставить меня в покое.

За ужином я не сказала ни слова о своих намерениях, но, когда стемнело, разделась и не стала закрывать ставни. Я откинулась на подушки и стала ждать. Я попыталась немного почитать, взяла Гоголя, но не смогла сосредоточиться, поэтому отложила книгу, легла и продолжала ждать.

В конце концов я, должно быть, задремала. В этот момент Акакий постучал в стекло. И снова за спиной у него клубился туман. Он ухмылялся. Я села в постели и сказала как можно более сурово:

— Я хочу поговорить с тобой.

На миг мой тон отпугнул его, но затем на лице его снова появилась злобная усмешка, и он оказался в комнате.

— Ложись, — сказал он, — я не хочу с тобой разговаривать. Мне нужна твоя жизнь, а не разговоры.

Я попыталась не поддаваться его чарам, но тело мое повиновалось ему против моей воли. Но говорить я могла, и я произнесла:

— Делая это, ты сжигаешь свою жизнь. Остановись, иначе ты будешь навеки проклят.

Он рассмеялся, и смех его перешел в кашель.

— Мне все равно конец, — проскрежетал он. — Но ты поможешь мне прожить еще немного.

— Но почему ты не прекратишь это, почему не хочешь обрести покой? — спросила я его.

— Потому что я слишком сильно люблю этот огонь. Что мне жизнь без него?

Глаза его закатились в экстазе, и внутренний огонь поглотил его. Мебель в комнате задрожала и начала двигаться. Кровать подо мной затряслась, заскрипела. Взгляд слезящихся глаз Акакия остановился на мне.

— Тебе этого не понять, — сказал он. — Если бы ты поняла, ты бы поддалась искушению и погрузилась в наслаждение вместе со мной; но таким, как ты, недоступно наше знание.

— А почему остальные не уничтожают себя, подобно тебе? — спросила я. — Почему жители села не опустошают его ради чувственного удовольствия?

— Они боятся. Но мне надоело с тобой разговаривать. Замолчи.

Он выпрямил свою искалеченную руку, и она снова стала нормальной; когти блеснули, словно заточенные. Та часть моего сознания, над которой он имел власть, возжелала, чтобы он снова вонзил их мне в грудь. Я испугалась сама себя, попыталась вырваться, но меня, должно быть, поразил паралич. В этот момент позади него возникла какая-то фигура. Тонкие руки схватили лапу, нависшую надо мной, и оттолкнули уродца. Я снова смогла двигаться и, повернув голову, увидела Ларису. Она резким шепотом произнесла несколько слов на казачьем диалекте, которого я не понимала. Должно быть, она обругала Акакия, потому что он в ответ плюнул на нее.

Голова его запрокинулась назад, зубы заскрежетали. Он дернул шеей, Ларису отбросило прочь, и она, споткнувшись о стул, рухнула на пол. Мне показалось, что Акакий увеличился в размерах, вырос до потолка. Весь дом застонал и содрогнулся.

Лариса быстро поднялась; из ее носа текла кровь.

— Акакий, — проговорила она.

Он покачал головой и ответил:

— Ты опоздала. Я получил новые силы от учительницы, и зря ты сейчас вмешалась.

Он приблизился к ней. Я села, но голова у меня закружилась, все поплыло перед глазами, и я повалилась на бок, прижавшись щекой к прохладной обложке книги. Дом содрогнулся еще раз. Я поняла, что он сейчас уйдет под землю, как тот, другой. Я двумя руками схватила том Гоголя, вскочила и ударила Акакия книгой по затылку. От удара он отлетел к двери, и я услышала треск кости. Я решила, что убила его, но когда мы с Ларисой перевернули тело, то увидели, что у него всего лишь сломан нос. Она едва держалась на ногах, и я заставила ее сесть на стул, о который она споткнулась, и вытерла кровь с ее лица. На щеках я заметила морщинки — во время короткой схватки она постарела на несколько лет.

— Он будет приходить к вам каждую ночь, — сказала она мне. — У нас в каждом поколении попадается такой, как он, человек, приносящий вред до тех пор, пока собственная злоба не уничтожит его. Зло всегда пожирает само себя. Но у нас никогда прежде не жили чужаки. Теперь это зло распространится за пределы села.

— В мире и без того есть зло, Лариса, — возразила я.

Она кивнула:

— Верно, но никогда прежде зло не охотилось за вами.

Я удивилась, почему на шум не пришел никто из обитателей дома.

— Их усыпила магия Акакия.

— Но почему же вы не избавитесь от него? — удивилась я. Это казалось мне самым разумным решением, но Лариса только покачала головой.

— Вы не понимаете нас, — сказала она. — Он — само зло, но все же он один из нас. Мы ненавидим его, но должны его терпеть. Таким образом он уничтожает только самого себя, и никого больше.

— Кроме меня, — заметила я.

— Да, — согласилась она. — Он может вас убить. Нам не следовало приглашать вас сюда, пока мы не узнали точно, что он погиб. И теперь вы должны уехать. Я отведу вас к атаману, и ночью он увезет вас из деревни.

Она вышла из комнаты, чтобы одеться. Я тоже переоделась, запихнула вещи в чемодан. Когда я проходила мимо кровати, Акакий, выбросив руку, схватил меня за щиколотку.

— Я убью тебя, — прохрипел он. — Я высосу из тебя жизнь, и ты превратишься в гниющий труп.

Он схватил меня за юбку и потащил к себе. Кровь выступила у него на губах, обломки зубов были в крови. Я попыталась добраться до двери, но он тащил меня к себе, и я потеряла равновесие и упала бы, но успела ухватиться за дверную ручку. Акакий стоял на коленях. Он зарычал, закатил глаза, и меня пронзила жуткая боль. Акакий тоже застонал от боли, смешанной с наслаждением, запрокинул голову; кровь текла у него по лицу. Я яростно оторвала его от себя, рванула крошечную руку, ломая пальцы. На миг он стал уязвимым. Я ударила его изо всех сил — как будто стукнула по куску старой, рассыпающейся штукатурки. Скула его треснула, и половина лица провалилась внутрь. Он зашипел, изо рта его донесся зловонный запах; рука его обмякла, и он упал.

Я стояла над ним, дрожа, и ждала. Если бы он пошевелился, я бы взяла что-нибудь тяжелое и пригвоздила его к полу. Но он лежал неподвижно. Это было отвратительное зрелище, он походил на эксгумированный труп. По комнате распространилась тошнотворная вонь.

Лариса, вернувшись, увидела его. Я торопливо объяснила, что произошло, и она в ужасе склонилась над телом.

— Я думаю, вы его убили, — сказала она. — Пойдемте, нельзя здесь оставаться.

Схватив мою руку, она вытащила меня из комнаты. Я хотела вернуться за своими вещами, но она не дала мне, сказала, что кто-нибудь заберет их. Мне нельзя было возвращаться в эту комнату.

Трифон угрюмо выслушал мой рассказ. Неужели это из-за меня атаман так мрачен, удивилась я. Но нет, он думал об Акакии; он выругался и сплюнул. Он согласился запрячь лошадей. В повозку погрузили мои вещи, и я покинула Девашгород среди ночи, как преступница. Дом Шалдина, стоявший на краю деревни, покосился, как будто яма, поглотившая соседний дом, незаметно расширялась.

По дороге Трифон дал мне денег.

— Это плата за большую часть года, сколько я смог раздобыть. Теперь у нас не будет учительницы. До тех пор, пока Акакий не умрет.

«Но он же мертв», — подумала я.

Я погрузилась в мрачные мысли — и вдруг увидела его. Он стоял на обочине, и мы проехали мимо. Трифон не заметил его, но я заметила. Я увидела отражение лунного света в безумных глазах и, обернувшись, увидела, как он, хромая, следует за нами. В ужасе я смотрела, как он скрывается в темноте. Когда мы добрались до тракта, Трифон захотел высадить меня и сразу уехать, но я умоляла его остаться. Трифон побыл со мной до утра, затем заверил меня, что днем я в безопасности. Тройка проезжала мимо около полудня, по крайней мере, он так сказал. Я села на чемодан, оглядывая окружающую степь в поисках отвратительной скрюченной фигуры. Чемодан подо мной пошевелился — сначала слегка, так что я не поняла, что происходит. Потом затрясся изо всех сил. Я вскочила на ноги в тот миг, когда застежки отлетели прочь. Крышка упала на землю, отброшенная с такой силой, что одна петля сломалась. Одежда, все мои вещи разлетелись по земле, и из чемодана поднялась фигура — это был Акакий. Из окровавленного рта текли струйки слюны. Сторона лица, где была сломана скула, стала багрово-черной. Он протянул ко мне свои когти, но потерял равновесие и, споткнувшись о край чемодана, повалился ничком. Я подумала, что пришло время прикончить врага, и шагнула к нему. Внезапно он вскочил на ноги, его острые когти потянулись к моему лицу. Он не попал в лицо, когти запутались в моих волосах. Я схватила его за запястья и оторвала от себя; одна рука сломалась, Акакий взвыл. Я развернулась и бросилась бежать.

Тройка подобрала меня в тот день позже, и я ехала с другими пассажирами, не рассказывая им ничего, но чувствуя себя в безопасности среди людей, — тогда я еще надеялась, что могу быть в безопасности. Но во время путешествия на поезде до Москвы я дважды замечала за окном его лицо, прижатое к стеклу; он, казалось, висел на вагоне, как муха на стене. Откуда у него взялись силы догнать меня? Неужели он убил кого-то, забрал чужую жизнь, чтобы преследовать меня? Я не могла, не хотела думать об этом. И каждый раз, когда я видела его, он становился все более дряхлым, все более отвратительным. Он выглядел как мумия, а не живое существо. В Москве я пошла в университет, но он сидел на скамье у входа, узнав откуда-то, что я пойду туда. В отчаянии я подумывала о самоубийстве, о том, чтобы прыгнуть в Москву-реку, но у меня не хватило духу.

Я не помню, как получилось, что я решила отправиться в Яму. Думаю, в какой-то момент я просто забрела туда, блуждая по городу, и поняла, что Акакий никогда не догадается искать меня здесь. Сначала я боялась, но женщины были добры и понимали меня. Мадам пообещала, что моя внешность привлечет внимание богатых клиентов. Большую часть денег я истратила на взятку чиновнику, чтобы без очереди получить желтый билет. В конце концов я научилась получать от работы удовольствие. Я редко выходила, но одному клиенту понадобилась спутница для посещения оперы, и поскольку я, в отличие от остальных, разбиралась в музыке, мадам настояла, чтобы я пошла с ним. Как я и боялась, Акакий меня обнаружил. Однажды вечером, выходя из оперы, я увидела его, но он не приблизился, потому что со мной был мужчина. Он ковылял за нашим экипажем и проследил меня до Ямы.

В ту ночь я сбежала, одетая как нищенка, сложив платья в мешок. Никто не обратил на меня внимания, я не видела Акакия. Эта жалкая комната, которую я делю с двумя шлюхами, стала моим убежищем; по ночам у меня всегда была компания, но теперь, опасаясь погрома, они сбежали. Я оказалась в ловушке. Я должна выходить, чтобы искать работу, но выйти — означает встретить Акакия. Я пью водку, надеясь, что она убьет меня, но она слишком слабая. Тем не менее она лишает меня сновидений. Иначе он найдет меня во сне и снова запустит лапу мне в сердце. — Она задрожала. — Я давно поняла, что безопасность — это иллюзия. Никто из нас не может быть в безопасности. Я не могу спрятаться в целой Москве, как она ни велика. Он все равно найдет меня.

Зарубкин подумал о нищих на Хитровом рынке. Он вспомнил кошмарного карлика у костра. Карлик! Он сел.

На улице раздался взрыв. Окно с покосившимися наличниками озарилось вспышкой, ставни заскрипели. Зарубкин спрыгнул с кровати. Снизу доносились крики, стрельба.

Он прижался к оконному стеклу, но смог разглядеть только несколько смутных силуэтов, пронесшихся по улице. Затем раздался какой-то грохот — стук копыт по камням. Лошадей было много. Он представил себе кавалерию. Раздались крики: «Бей жидов! Бей жидов!»

Зарубкин, подбежав к кровати, натянул штаны и вернулся к окну. Лизавета села, словно околдованная криками.

— Евреи, — сказала она.

Прошлой ночью убивали проституток, теперь — евреев. Здесь, на Хитровке, жило множество ростовщиков, которым офицеры были должны деньги. Зарубкин собирался уходить.

— Нет! — крикнула Лизавета. — Ты не можешь уйти, ты обещал! — Она протянула руку и уцепилась за него.

В коридоре загрохотали шаги. Открывались и закрывались двери. Зарубкин вытащил пистолет. Какой-то голос выкрикнул его имя — это был Ваня, — и он инстинктивно откликнулся, в тот же миг пожалев, что не промолчал. Лизавета выпустила его руку; он не в силах был взглянуть на нее.

Дверь рывком распахнулась, и в комнату, размахивая пистолетом, ворвался Ваня. Его широко раскрытые глаза сверкали в тусклом свете масляной лампы; он взглянул на Зарубкина, как потерявшийся ребенок.

— Это погром, Сергей! Пошли, сегодня стреляют евреев. — Он смущенно взглянул на Лизавету. — Гладыкин уже там, «пошел в тир», как он сказал.

Зарубкин знал Гладыкина больше года — это был крайне жестокий человек. Лизавета поднялась, обнаженная, и бросилась к Ване.

— Эй, ты! — крикнула она. — Вот тебе еврейка! Начни с меня!

У Вани отвисла челюсть.

— Прекрати, — в замешательстве произнес Зарубкин.

— Я здесь, вонючая свинья, вот все, что тебе нужно: шлюха и жидовка. Одним выстрелом убьешь сразу двух зайцев. Ну что, струсил, идиот?

Зарубкин хрипло воскликнул:

— Лизавета!..

Но она не обратила на него внимания, двинулась к Ване, который растерялся и словно прирос к полу. Она взяла его за руку, погладила запястье.

— Помоги мне, — обратилась она к нему.

И тут раздался выстрел. На миг комната осветилась словно вспышкой догорающей свечи. Лизавета отшатнулась от пораженного ужасом Вани, Зарубкин подхватил ее. Голова ее скользнула по его плечу, на сгиб локтя.

— Что ты наделала? — Кровь залила его руку. — Зачем?

Она подняла на него взгляд и пробормотала:

— Водка — это слишком медленно.

И внезапно тело ее стало неимоверно тяжелым.

— Но, боже мой, Сергей, она сама сделала это, — лепетал Ваня.

— Да, Ваня, я знаю, я знаю. — Зарубкин положил тело на кровать, опустился рядом и взял Лизавету за руку. — Да простит Господь ей этот ужасный грех, — наконец произнес он. — Пусть она покоится с миром.

Снаружи разносилось эхо криков и выстрелов. Внезапно Зарубкину показалось, что по комнате пронесся ветерок, и он поднял голову. Холодное дуновение коснулось его щеки, затем другой. Ветер прошептал его имя. Она все еще была с ним. Но вместе с тем он почувствовал и присутствие чего-то иного. Она еще на миг прижалась к нему, как делала это при жизни. Затем исчезла. Он посмотрел на Ваню, и волосы у него на затылке зашевелились.

На лице Вани возникла жестокая ухмылка. Лицо исказилось страшной гримасой ненависти. Ваня заметил его взгляд, и ухмылка исчезла. Зарубкин уже видел это лицо. На миг перед ним мелькнул пистолет, затем Ваня убрал его в кобуру. Он резко развернулся и вышел прочь, оставив дверь открытой.

— Ваня! — крикнул Зарубкин.

В ответ снизу раздался пронзительный вопль. Он торопливо бросился на улицу. Пули свистели в воздухе, словно мухи.

Ужасы Хитрова рынка только начинались.

Пер. О. Ратниковой

ДОНАЛЬД БУРЛЕСОН

Снегопад

Рассказы Дональда Бурлесона выходили в журналах «Twilight Zone», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «The Horror Show», «2АМ», «Eldritch Tales» и других, а также в антологиях «Лучшее за год. Фэнтези» («The Year's Best Fantasy Stories») и «После смерти» («Post-Mortem»). Он является автором книг «Г. Ф. Лавкрафт. Критическое исследование» («Н. P. Lovecraft: A Critical Study») и «Лавкрафт. Возмущение Вселенной» («Lovecraft: Disturbing the Universe»), a также статей о Лавкрафте и даже перевел на эсперанто рассказ «Страшный старик» («The Terrible Old Man»).

Несмотря на то что Дональд Бурлесон считается знатоком творчества Г. Ф. Лавкрафта, в нижеследующем произведении о детских кошмарах вы не найдете ни намека на подражание.

За окном бесшумно падал снег. Встав на колени прямо на кровати, подавшись к замерзшему окну, Джейми разглядывал смутные очертания некогда остроконечной птичьей кормушки, теперь укрытой белым покрывалом. Сосны и ели, что росли ближе к задней части дома, казались закутанными в саван привидениями, которые раскачиваются на ветру, кивают друг другу и перешептываются. Кажется, надвигается нешуточная буря. Джейми это пришлось по душе. Точно. Ведь так здорово, если навалит много снега. И чуточку жутковато вместе с тем.

В приоткрывшуюся дверь влетел запах овсянки, в спальню заглянула мама:

— Джейми! Пора… да ты уже проснулся, вот молодец. Скорей вставай и давай вместе слушать радио: может, объявят, что из-за снегопада занятия в школе отменяются. Поторапливайся.

Мальчик натянул джинсы и фланелевую рубашку, сунул ноги в тапочки, которые были не теплее пола, где простояли всю ночь, и прошел в ванную. А потом на кухню. На столе его поджидала тарелка овсянки, над которой поднимался пар, и стакан апельсинового сока. С полки над посудомоечной машиной из радиоприемника доносились громкие раскаты новостей; мама включила его погромче.

«…сильные снегопады в Северном Нью-Гэмпшире и Северо-Восточном Массачусетсе, в некоторых районах к полудню снежный покров достигнет пятнадцати — восемнадцати дюймов. Если вы собираетесь выйти из дома, то учтите: этим утром проехать очень и очень непросто, на улице творится черт знает что. И пожалуйста, друзья, будьте осторожны — эй, мы вас любим, а потому хотим, чтобы вы добрались до места назначения живыми и невредимыми. А еще лучше — вообще оставайтесь дома, если нужда не гонит вас за порог. В самом деле, отчего бы не налить себе еще чашечку горячего кофе, не устроиться поудобней в кресле и не составить нам компанию? Сейчас 6:41, температура за окном 24 градуса по Фаренгейту. С вами Рик Филлипс и „Радио Шторм“, 1360, мы ведем трансляцию из самого центра Манчестера. Скоро мы ознакомим вас с изменениями в работе учреждений. Полный перечень мы зачтем после краткого анонса. Оставайтесь с нами».

Джейми ел овсянку и смотрел на падающий за окном снег. Ух ты! Может, сегодня отменят занятия! Он слышал, что здесь, в Новой Англии, такое то и дело случается. В Аризоне, где они жили до этого года, школу никогда-никогда не отменяли. Вот так-то. И снег мальчик видел всего лишь раз в возрасте шести лет, когда ездил в Колорадо.

— Мам?

Мать остановилась у двери:

— Да, солнышко?