Ужасы. Замкнутый круг

Она медленно улеглась рядом с ним, прижавшись лицом к его плечу, положив пальцы ног на его ступни. Она была почти с него ростом.

Сначала Зарубкин собирался уйти побыстрее, уверенный, что друзьям надоест ждать и они отправятся пить без него. Но теперь он понял, что не пойдет с ними. Эта женщина, Лизавета Острова, вела себя не так, как другие шлюхи. Ее непритворный страх — если он был не наигранным — пробудил у Зарубкина интерес к ее истории, точно так же, как возбудил желание обладать ее телом. Ему на самом деле захотелось узнать, что привело ее сюда. И что пряталось в тумане.

Сначала, когда он спросил об этом Лизавету, то подумал, что она ничего не расскажет. Затем она вздохнула, наклонилась и поцеловала его.

— Значит, ты остаешься со мной? — Очевидно, она поняла, что, пообещав быть с ней всю ночь, он солгал.

— Остаюсь. На этот раз я говорю правду, клянусь, я останусь до рассвета.

Она прикрыла глаза рукой, губы ее задрожали. На щеке показалась блестящая слеза.

Не желая больше просить и обещать, Зарубкин пил и ждал, ждал и пил. Когда она заговорила, то ее едва слышный шепот застал его врасплох. Оказывается, она уже начала свою историю, и он попросил ее повторить начало.

— Закончив московский университет, — говорила она, — я получила право работать учительницей, но не смогла найти работу в Москве и поэтому обратилась в университет, надеясь выяснить у них насчет места. Мне следовало сделать это сразу же, потому что я, наверное, пришла последней из всех выпускниц. Мне дали список школ, нуждавшихся в учителях, и он был весьма невелик. Несколько вакансий, и все буквально на краю света. Одно селение находилось на юге, у подножия Уральских гор. Предложение выглядело заманчиво; там было тепло и солнечно, в отличие от таких мест, как Жиганск или Обдорск, которые тоже значились в списке. Я всегда хотела жить в теплом климате, наверное, из-за детства, проведенного в жутких московских холодах. Мы всегда хотим чего-то нового, чего-то такого, чего нет у нас. Я написала письмо в это село, которое называлось Девашгород, и сообщила, что согласна поступить к ним на работу учительницей. И принялась ждать — я ждала ответа почти месяц. И вот наконец мне прислали письмо с согласием и указаниями, как до них добраться.

Я выехала сразу же. Добралась на поезде до Оренбурга, ближайшего к моему новому дому цивилизованного места; до села было около ста километров. Я нашла тройку, которая уходила из города к Уралу, и заняла место среди незнакомых людей, рядом с каким-то мужчиной, по-моему, персом, который только что приехал с Каспийского моря. От него исходил какой-то чуждый, сладкий запах, и, когда я поворачивалась к нему, он широко и открыто улыбался мне, сверкая множеством белых зубов. Остальные пассажиры, казалось, были оскорблены его присутствием и презирали меня за то, что я не проявляю к нему враждебности. За весь первый день пути никто из них не сказал мне ни слова. Но мне было все равно. Я, откинувшись на спинку сиденья, разглядывала проплывавшие мимо необыкновенные пейзажи — холмистые степи, покрытые цветами, горы, которые приближались и росли. На второй день путешествия большинство пассажиров добрались до мест назначения. Остались только три человека: я, перс и человек, ехавший с ямщиком в какое-то место на реке Тобол.

— Это очень древняя страна, — обратился ко мне перс. Думаю, оставшись наедине со мной, он решил сбросить показное безразличие. Он заявил, что в местах, по которым мы проезжали, когда-то процветали древнейшие в мире цивилизации. «Время, — сказал он, — едва коснулось этой земли». Он не мог понять, зачем такая девушка, как я, оказалась одна в подобном месте. И я рассказала ему о своей будущей работе. «Где?» — спросил он. «В Девашгороде», — ответила я.

Человек, ехавший на Тобол, не слышал моих слов, но перс был неприятно удивлен. Он нахмурился, лицо его покрылось морщинами, словно вспаханное поле, и он стиснул мою руку со словами: «Разве вам необходимо ехать туда, сударыня? Разве это так необходимо?» И я ответила, что да, я обязана ехать, ибо отказ испортит мне дальнейшую карьеру. С этого момента я превратилась в парию, и он, азиат, избегал смотреть на меня; другой человек презрительно рассмеялся и назвал его «суеверным холопом», но вскоре также замолчал и впал в задумчивость, потом притворился спящим. В конце концов я со своим чемоданом оказалась на перекрестке у дороги, ведущей в Девашгород.

Появилась повозка, запряженная одной лошадью. Возница поднялся на ноги и приветствовал меня широким взмахом руки. Это был могучий человек с длинными, блестящими черными волосами, густыми усами и лицом казака, которое, казалось, было создано с помощью мастерка штукатура. На нем были яркая крестьянская рубаха и штаны из грубой ткани, заправленные в сильно поношенные высокие сапоги. Он назвался Трифоном. «Смешное имя», — подумала я. Пока мы ехали, он объяснил, что он — атаман, то есть в некотором роде вождь, исполняющий не только судебные, но и религиозные функции. В любом казацком селе имеется атаман, сообщил он мне.

Повозка перевалила через гребень холма, и перед нами раскинулся Девашгород. Село походило на набор кукольных домиков, симпатичных, выкрашенных в яркие цвета, и являло собой картину полной безмятежности — или почти полной. На краю села, ближайшем к дороге, прямо под нами, виднелась огромная яма, заросшая травой. Сверху я могла заглянуть туда и обнаружила, что на дне ее видна крыша дома.

— Что здесь произошло? — спросила я.

Трифон быстро ответил:

— Нечто ужасное. Землетрясение, земля разверзлась и поглотила дом. Самый ужасный день в жизни нашего села. Но вот, смотрите, — сменил он тему и указал на ельник, среди которого виднелась небольшая хижина. — Здесь вы будете учить детей, это школа. — Трифон хлопнул в ладоши, давая понять, что разговор окончен, и мы поехали вниз, в долину.

Лизавета смолкла, чтобы сделать очередной глоток водки.

Несколько озадаченный, Зарубкин спросил:

— Но как это могло привести к тому, что ты стала проституткой? Что, этот Трифон напал на тебя и изнасиловал?

Она рассмеялась.

— О нет, мой дорогой капитан. Неужели после такого захочется повторений?! Я уже скоро дойду до этого, но дай мне рассказать все по порядку, прошу тебя. — Она обняла его, чтобы уговорить дослушать. Снаружи чей-то голос злобно выкрикнул несколько грязных ругательств, другой голос приказал ему заткнуться. Лизавета, не обращая внимания на шум, продолжала: — Так вот, слушай. На следующий день я приступила к работе. Меня поселили в семье местных жителей, носящих фамилию Шалдины. У них было большое хозяйство и просторный дом, и Трифон заранее с ними обо всем договорился. Сын и дочь хозяев учились в школе. От них я узнала о своей предшественнице и запомнила несколько имен учеников. Дочь хозяев, Лариса, предупредила меня, чтобы я остерегалась одного мальчика, по имени Акакий. Я подумала, что он главарь какой-нибудь шайки. В школе было лишь двадцать два ученика; я решила, что некоторые родители не отдавали своих детей в школу и учили их дома, если учили вообще, не желая, чтобы их отпрыски узнали о «другом мире».

Рано утром, до прихода учеников, я отправилась в школьное здание. Там я нашла кипы бумаг и журналы моей предшественницы. Все было покрыто толстым слоем пыли. Я подумала: интересно, давно ли дети лишились учительницы?

Когда я заканчивала уборку, начали подходить дети. Большинство стеснялось или немного побаивалось меня. Затем с улицы донеслись громкий злой смех и хор голосов, дразнивших кого-то. Я подошла к двери. При моем появлении человек десять детей замолчали и расступились. Сначала я подумала, что они издевались над стариком, но тут же поняла, что этот «старик» был на самом деле ребенком, жертвой ужасной болезни, заставляющей человека преждевременно стареть. Я слышала об этой болезни, но мне никогда не приходилось видеть столь душераздирающего зрелища.

Он согнулся пополам, словно болезнь тянула его к земле. Голова его казалась слишком тяжелой для шеи. Под кожей почти лысого черепа просвечивали темно-синие вены. Кожа у него была полупрозрачной, как кожура луковицы. Это было жутко. Его холодные глаза, похожие на птичьи, яростно уставились на меня; хромая, дыша с присвистом, не сводя с меня пристального взгляда, он проковылял мимо, к двери; его покалеченная правая рука была прижата к телу. Я поразилась жестокости детей, не могла понять, как они осмелились открыто издеваться над несчастным. Я решила, что изменю положение. Дети, пораженные этой ужасной болезнью, редко доживают даже до десяти лет, и мне отчаянно захотелось, чтобы этот мальчик прожил оставшееся ему время в покое.

Когда дети заняли места, я велела им по очереди назвать свои имена и сказать, чему они научились в школе. Когда очередь дошла до иссохшего мальчика, он продолжал молчать и тяжелым взглядом смотрел прямо перед собой, словно глухой. Я решила, что передо мной несчастная жертва, настолько запуганная, что не доверяет чужаку. Я спросила, не может ли кто-нибудь назвать мне его имя. Лариса Шалдина встала очень тихо, но мальчик, казалось, почувствовал, что она стоит у него за спиной.

— Это Акакий, — произнесла она ядовито, удивив меня. — Ему не нужны уроки, и он у вас не будет учиться, как бы сильно вы ни старались. Даже его родичи ненавидят его за… — она смолкла и огляделась по сторонам, — за то, что он отвергает все и всех.

— Но почему вы его презираете? — Хотя я обращалась к Ларисе, этот вопрос был задан всем ученикам.

Ларису, казалось, смутили мои слова, и она села на место. Кто-то более смелый крикнул с задней парты:

— Только посмотрите на него, и все поймете!

В классе раздались смешки. Я поняла, что продолжать разговор невозможно, не обидев мальчика, и начала проверять, умеют ли дети читать и писать. Школьники едва знали половину букв. Казалось, моя предшественница не была слишком старательна.

В тот вечер я постучала в дверь Ларисы. Она села в кровати в ночной рубашке и не поднимала на меня глаз, пока я не села рядом.

— Дитя, — обратилась я к ней, — нельзя так относиться к обиженному судьбой. Это грешно.

— К обиженному судьбой? — повторила она. И снова в словах ее сквозила злоба. — Вы про Акакия? Он заслужил все это. Поскорее бы смерть забрала его отсюда. — Она замолчала, но по лицу ее я видела, что она могла бы сказать еще многое. На глазах ее выступили слезы ярости, и она мотнула головой. — Вы такая же, как та, другая. Вы приходите сюда и думаете, что знаете, как все должно быть в жизни. Но здесь все по-другому. Я вас предупреждаю, прошу, держитесь подальше от Акакия. Не пытайтесь помогать ему.

— Но это же смешно, дитя мое. Почему я должна…

— А разве в вашей Москве дома проваливаются сквозь землю? Разве земля разверзается и пожирает людей?

После этой вспышки Лариса отказалась со мной говорить. Щеки ее горели, словно ей стыдно было, что она вообще согласилась отвечать на мои вопросы.

Я, совершенно потрясенная, сжала ее руку и вышла, решив, что эти мысли девочке внушили родители. Но никак не могла понять почему. Неужели они заклеймили мальчика как парию только из-за его болезни? Может быть, они считают ее заразной? Или эти люди настолько погрязли в суевериях, что относятся к физическому уродство как к проклятию Господнему, отметине дьявола? Эти вопросы не давали мне заснуть почти до рассвета.

Наутро отец Ларисы еще больше сбил меня с толку. Он встретил меня в сенях, загородив мне выход. Он сказал, что гордится тем, что помогает деревне, но в его доме существуют правила, и одно из них — мне запрещено входить в спальни его детей. Я не знала, что ответить. Он задал риторический вопрос:

— Как это выглядело бы со стороны, если бы вы ночью пришли в комнату моего сына, чтобы поговорить с ним?

Я ответила, что это, без сомнения, неприлично, но добавила:

— Однако вашему сыну всего тринадцать лет.

— Тем более, — сказал он, как будто я согласилась с ним. — Это впечатлительный возраст. А он уже буквально без ума от вас. Вы не знали? Он романтичный мальчик, мой маленький Влад. Он может вас неправильно понять. Или подумает, что он тоже имеет право входить к другим людям по ночам, например, к сестре.

Я не могла понять смысла этого спора. И тем не менее уступила. В конце концов, я была гостьей. Но Шалдин не собирался на этом заканчивать, он продолжал:

— Запомните, сударыня, вы можете быть учительницей в школе, но здесь я устанавливаю правила, и вы обязаны их соблюдать. В конце концов, что мы знаем о вас, а вы о нас?

— Очень мало, — согласилась я. — Но я знаю достаточно, чтобы понять, что это каким-то образом связано с мальчиком по имени Акакий.

На самом деле я ничего подобного не знала, но меня как будто кто-то потянул за язык. Шалдин побледнел, словно я произнесла богохульство. Затем развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью. Должно быть, наш разговор слышала вся семья, а грохот двери разнесся по всему дому.

Я не сомневалась, что Шалдин запретил своим домочадцам говорить о несчастном мальчике. Теперь я заподозрила, что между двумя семьями существует кровная вражда. Всем известно, как сильны узы крови среди казаков. Я слышала о раздорах, тянущихся на протяжении нескольких поколений, истинная причина которых давно забыта. Придя к такому выводу, я решила вечером повидать семью Акакия.

Когда закончились уроки, дети отправились по домам помогать родителям по хозяйству — в поле и дома всегда полно работы. Когда все уходили, я велела Акакию задержаться и, только когда мы остались одни, сообщила ему о желании увидеть его семью. Услышав эти слова, он даже глазом не моргнул. Сморщенная маска ненависти стала еще более презрительной, если это было возможно. У меня возникла безумная мысль: а может быть, все это уже происходило прежде, может быть, я повторяю действия своей предшественницы? Ребенок слез с табурета и, шаркая ногами, вышел из школы. Я, оставив свои вещи и бумаги, поспешила за ним.

Я помню, как у меня щипало глаза от пота в тот душный, жаркий день. Я убрала волосы с шеи и расстегнула ворот блузки. Легкий ветерок немного освежил меня. Догнать Акакия оказалось несложно, несмотря на то что мои ботинки на шнуровке не были предназначены для ходьбы по холмам и полям. Мы шли мимо стад овец и коз, и казалось, вся моя одежда пропиталась запахом их навоза.

Капитан рассмеялся.

— Ну, сейчас она ничем таким не пахнет, — сказал он и отдал ей бутылку.

Лизавета приподнялась, чтобы отпить глоток, и он увидел на фоне бледного прямоугольника окна ее профиль, увидел на ее губах капли влаги. Он снова подумал, что она действительно красавица. Снизу, с улицы, со стороны «Пересыльного», донеслись стук копыт по булыжной мостовой и крики, звучавшие как предупреждение об опасности. Зарубкин пробрался мимо женщины, по кроватям, как делала она, и сквозь грязное стекло вгляделся в ночь. Виднелись огни костров, но, кроме них, как он ни напрягал зрение, не смог ничего рассмотреть. Шум шагов смолк вдали.

Лизавета у него за спиной произнесла:

— Здесь так каждую ночь. Иногда слышишь голоса и понимаешь, что кого-то убивают.

Зарубкин вернулся в постель. Холодная бутылка коснулась его бедра. Он, вздрогнув, забрал ее у Лизаветы, отпил и устроился поудобнее, готовый слушать дальше.

— Ты шла к его дому, — напомнил он.

— Дом Акакия, — продолжала она, — представлял собой убогую хижину. К одной стороне ее был пристроен большой загон, но животные там были тощими и костлявыми. Мы поднялись на холм возле хижины, и, пока спускались, из дверей вышли четыре человека и в ожидании выстроились перед домом. Должно быть, они заметили нас раньше. Акакий, подойдя к отцу, остановился. Он сжался еще больше, чем обычно, и взглянул на него, не поднимая головы. Затем прошел мимо родичей и скрылся в хижине. Только после этого они посмотрели на меня — с таким же злобным выражением, что и мальчик. Я попыталась оправдать их враждебность тем, что они чувствовали себя проклятыми из-за физического недостатка ребенка. Я назвалась и сказала, что хочу помочь им и мальчику.

Отец презрительно фыркнул.

— Помочь нам? — переспросил он. — Если хотите нам помочь, убейте его. Этим вы поможете всей деревне и себе самой, госпожа учительница.

Я не могла поверить своим ушам. Человек это увидел, но лишь печально покачал головой. Затем сказал, что я такая, как другие, но, возможно, у следующей будет возможность выжить.

— А может быть, к тому времени мальчишка истощит свои силы, — заметил он. — Может быть, он израсходует их на вас.

После этого он велел мне уходить. Я обернулась к его жене, но та не поднимала на меня глаз. Старшая сестра Акакия, девушка, которой давно уже следовало быть замужем, взглянула на меня исподлобья, вызывающе, словно говоря, чтобы я не смела обращаться к ней. Рядом с ней стояла бабка, и только на ее лице я увидела сочувствие. Может быть, она единственная понимала, что за пределами Девашгорода существует другой мир. Она сказала:

— Вам лучше учить тех, кому это нужно.

Отец повторил, чтобы я уходила. У меня не оставалось выбора.

В тот вечер в доме Шалдина со мной почти не разговаривали, и, обращаясь ко мне, члены семьи не смотрели мне в глаза. Брат Ларисы, который якобы был в меня влюблен, буквально бросился в свою комнату, когда я встретила его на лестнице.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Когда наконец я закрыла глаза, мне снились яркие сны. Ушедший под землю дом снова поднялся на поверхность, и я ходила по обшитым досками коридорам. Двери передо мной раскрывались и захлопывались у меня за спиной.

Бродя по дому, я услышала, как кто-то тихо зовет меня по имени. Я пошла на голос, подождала, пока передо мной откроется дверь, и оказалась в маленькой комнате с темно-красными обоями и белыми тюлевыми занавесками.

Посредине комнаты стояла женщина. Сначала я решила, что ей уже за восемьдесят, но, как ни странно, на ней была одежда, похожая на мою, одежда молодой женщины. Занавески у нее за спиной трепетали.

— Не поддавайся ему, — произнесла она. — Он сожрет твою жизнь, чтобы продлить свою. Посмотри на меня. — Она развернулась ко мне, и я заметила, что блузка у нее на груди блестит от какой-то темной жидкости и, казалось, скрывает некую дыру. Возможно, она сказала бы больше, но занавеска ожила и свернулась, как змея. Она обвилась вокруг шеи женщины и сбила ее с ног. Я шагнула к ней, но она взмахом руки велела мне оставаться на месте. Затем занавеска дернулась, и женщина, разбив стекло, вылетела наружу. Лучи темного света, словно дьявольская противоположность свету солнца, залили комнату. Пол треснул у меня под ногами, и я провалилась в какую-то яму.

Я очнулась в своей комнате в доме Шалдиных. Простыни взмокли, и я, отбросив их, села на постели. Сердце мое бешено колотилось, я вся дрожала. Я зажгла лампу, откинулась на подушки и принялась размышлять об этом сне. Эта женщина — я догадалась, что она была учительницей, моей предшественницей. Что он сделал с ней, как получилось, что она так постарела? Мне на ум пришла бабка Акакия. А что если она тоже не старше меня? Чем больше я размышляла обо всем этом, тем более бессмысленным мне это казалось. Я напомнила себе, что это всего лишь сон, в котором собраны наиболее странные вещи, с которыми я столкнулась в этой деревне, но никак не реальность. Я почувствовала себя очень глупо, снова укрылась одеялом и попыталась заснуть, оставив лампу гореть. В ту ночь мне больше ничего не снилось.

На следующий день Акакий не пришел в школу, и кто-то из детей сказал мне, что он слишком слаб и остался дома. Утро прошло без происшествий. Днем, возвращаясь домой, я встретила Трифона. Он спросил меня, как мне понравилась новая работа, и я ответила, что все в порядке, но что дети сильно отстали, потому что прежняя учительница работала плохо.

— Она была слабее вас, — заявил он, — но мы не должны судить ее слишком строго, верно?

Казалось, он прочел мои мысли или видел тот же сон, что и я. Я согласилась. Он продолжал:

— Она забыла о том, что не все дети нуждаются в пристальном внимании, и о том, что кто-то способен к учению, а кто-то нет. Есть дети, которые не хотят, чтобы им помогали. Хотя они всего лишь дети. Я думаю, вы понимаете это и не станете навлекать на себя неприятности.

Он попрощался со мной и отправился дальше. После этого разговора я пришла в уныние, потому что надеялась, что Трифон ответит на те вопросы, на которые не хотели отвечать остальные. Теперь я почувствовала себя поистине одинокой и затерянной в тысяче миль от знакомого мне мира. Я пошла домой, закрылась в своей комнате и разрыдалась. Если кто-то и слышал мой плач, никто не пришел узнать, в чем дело. В конце концов я, утомленная слезами, уснула.

Мне снился сон, такой же живой и яркий, как в прошлую ночь. Сначала я не поняла, что это сон, потому что я по-прежнему лежала в своей комнате. Но затем я заметила, что на улице полная темнота. Занавески были отдернуты, на миг я увидела звезды, затем их скрыла какая-то тень. Я встала, зажгла лампу и поднесла ее к окну. В стекле я увидела свое отражение, но за ним заметила мальчика, Акакия, и лицо его было еще более отталкивающим, чем обычно, еще более морщинистым и злобным.

— Впусти меня, — сказал он, — ты должна мне помочь.

Я, держа лампу, отступила, взмахом руки давая ему знак войти. Он скользнул через подоконник, за которым клубился туман, и скрючился с гримасой боли на лице. Я поставила лампу у кровати, чтобы помочь ему подняться, вспомнив, что он был слишком слаб, чтобы прийти в школу, но он велел:

— Ложись в постель.

Я, к своему удивлению, повиновалась. Он подошел к изножью кровати и начал рыться в разбросанной одежде, лежавшей там со вчерашнего дня, среди которой была и моя ночная сорочка. Каждый предмет он подносил к носу и нюхал, как собака. Затем бросал и брал следующий, пока не испачкал все. Все это время он не сводил с меня взгляда блестящих глаз. Наконец он подошел ко мне и встал рядом. Искалеченная рука, которую он прижимал к телу, оказалась над моим лицом. Пальцы заканчивались длинными, острыми когтями. Другой рукой он развязал бант у меня на шее, схватил блузку и разорвал ее, открыв мою грудь. Он медленно разогнул руку и выставил когти. Рука оказалась вполне здоровой. Он опускал ее не спеша, наслаждаясь. В его жестоких глазах сверкнуло предчувствие экстаза — с тех пор я видела его у многих своих клиентов. Затем рука исчезла из моего поля зрения, и я ждала, не дыша, ни о чем не думая. Ждала. А потом когти вонзились в мою плоть. Я словно одеревенела, почувствовав, как будто мне в сердце вонзили кусок льда. Спина моя изогнулась, и я подумала, что сейчас сломается позвоночник, но я не могла пошевелиться, чтобы защититься от кошмарного вампира. Он вздохнул, и я почувствовала, как его пальцы подбираются к моему сердцу. Эта боль — я не могу объяснить, но в ней была какая-то сладость, страдание смешивалось с почти невыносимым наслаждением. Я закричала, пытаясь вырваться из лап Акакия. Он рассмеялся — но не как ребенок, а как сам дьявол. Выпрямился. Глаза его увеличивались, приближались, заслонили все остальное.

Я проснулась, вечернее солнце ослепило меня — оно светило в окно, опустившись низко над горизонтом. Я встала, но от охватившего меня головокружения покачнулась и вынуждена была перевести дыхание. Эти кошмары, подумала я, совершенно лишили меня сил. Я подошла к умывальнику, чтобы освежиться, и увидела свое отражение в зеркале. На груди у меня виднелось кольцо из пяти крошечных белых шрамов, окруженных синяками. Синяки скоро исчезли, но, если я зажгу лампу, ты увидишь шрамы. Заметив их, я разрыдалась. В эту минуту жена Шалдина позвала всех ужинать. Я не знала, что мне делать. Рассказать им? В этом не было смысла — они не проявляли сочувствия ко мне прежде, не проявят и теперь. А может быть, даже выгонят из дома. Я вытерла слезы, умылась, застегнула и пригладила блузку.

За ужином я молчала, что, казалось, устраивало всех. Я что-то ела, не понимая, что именно. Окружающие бросали на меня взгляды исподтишка. Дети, казалось, жалели меня, но в глазах родителей я заметила страх. Извинившись, я ушла в свою комнату.

Оказавшись у своей двери, я услышала в коридоре голос Шалдина:

— Я говорил Трифону, что не хочу навлекать на нас это. Пусть она отправляется в другой дом, пусть из-за нее страдает другая семья.

Я превратилась из гостьи во врага, в чужака. Этот человек винил во всем меня, хотя определенно знал о способностях Акакия. Почему он ничего мне не сказал? Я прокляла его за трусость и хлопнула дверью, чтобы он понял, что я все слышала.

Я подошла к окну, закрыла ставни и задернула занавески. В комнате стало душно. Я надеялась, что из-за духоты не смогу заснуть, но, напротив, она усыпила меня. Никто не входил в комнату, и сны не тревожили меня.

Наутро я отправилась искать Трифона. Он сидел в лавке, где продавали сладости и чай. Когда я пришла, он, сидя спиной ко мне, разговаривал с какими-то людьми. Я ждала, сидя неподалеку. Люди, сидевшие с Трифоном, почувствовали себя неловко, поднялись и вышли. Он, не поворачиваясь, махнул мне рукой, чтобы я подошла. Я села, он взял пустую чашку и налил мне чаю.

— В чем дело? — спросил он.

— Я хочу узнать обо всем, о чем вы не рассказали мне вчера.

Он поджал губы, смахнул с усов крошки.

— О чем вы хотите узнать?

— Об Акакии, — сказала я.

Мне не нужно было ничего больше говорить. Трифон был могучим человеком, но при звуке этого имени он, казалось, стал меньше ростом. Он кивнул, словно давно ждал этого вопроса, но молчал, и я подтолкнула его к разговору.

— Почему вы его терпите?

— Вы ничего о нас не знаете, а если и знаете, то гораздо меньше, чем думаете, — ответил он. — Да, мы верим в Бога, но мы также верим в то, что, если человека убили, его душа вселяется в сердце убийцы, чтобы терзать его.

Я заметила, что это любопытное верование, однако оно не имеет отношения к делу.

— Не имеет отношения? — повторил он. — Именно поэтому мы оставили это чудовище в живых. Именно поэтому он такой, какой он есть. Его отец убил соседа — я уверен, что непреднамеренно, в гневе, но так вышло. Через несколько недель родился этот мальчик. Он был рожден злобным, жестоким и хотел только одного — уничтожить самого себя и свою семью. Вот откуда мы узнали, чья у него душа, вот почему его семья покрыта позором.

— Но почему вы говорите, что он навредил только своей семье? А как насчет дома, ушедшего под землю? Как насчет его несчастных обитателей?

Трифон уставился на меня, как на дурочку.

— Это был его дом. Там жила его семья. Он уничтожил его. — И, словно желая, чтобы я ушла, он отодвинул свою чашку.