Ужасы. Замкнутый круг

— Так здесь Тарнаверро закончил? Это уже пошла оригинальная версия?

— Не совсем, — заметила Салли, пальцем ткнув в «паузу».

Орда массовки живописно съежилась от страха, когда капитан Блад набросился на нее. То были типичные пираты от «Уорнер Бразерс»: морские волки с сережками, тремя или четырьмя ножами за поясом, в полосатых банданах, высоких сапогах и с глупым выражением лица. Но посередине толпы стоял лысый субъект в очках, стилизованных под крышки от колы, одетый в двубортный костюм из китовой кожи. Это был сам Тарнаверро. Женщина убрала палец с экрана, действие возобновилось. Флинн отбросил двух здоровенных нападающих. Тарнаверро оказался в самой гуще схватки, развернулся и попытался бежать. Очки у него упали, их пнул за борт ухмыляющийся Бэзил Рэтбоун. Ремейкер попытался скрыться и споткнулся о юбки де Хэвилланд. Флинн улыбнулся, невероятно красивый в дыму битвы, и изящным движением насквозь пронзил чужака. Он стряхнул тело с сабли, и оно упало в машущую клинками толпу. Пираты принялись безжалостно рубить его на куски. Тарнаверро даже удостоился крупного плана: дергающееся тело, вращающиеся глазные яблоки, петля серой веревки на шее. А потом исчез — еще один мертвый статист, — и Флинн, танцуя, направился к Рэтбоуну, насмехаясь над женственными украшениями врага.

Монтэ пришел в ужас.

— Неплохо сделано, так?

Ему пришлось согласиться:

— Для такого нужен очень опытный ремейкер… Но это же бессмысленно.

Фильм продолжался своим чередом. Михаэль выключил звук, черно-белые фигуры по-прежнему танцевали на стене. Он погрузился в раздумья.

— Монтэ, ты знаешь некоего Каспасиана Клейнзака?

— Конечно. Он тоже ремейкер. Работает на «Агфа-Дайэй». Я пытался его переманить. Из-за этих проблем нам понадобится несколько высококлассных перебежчиков, чтобы справиться с потоком заказов. Он не моего уровня и даже не уровня Тарнаверро, но хороший профессионал. Так «Агфа-Дайэй» замешана в этом?

— Вряд ли. Клейнзак умер. Журналисты еще не узнали об этом, но почерк тот же. Думаю, у концерна есть и другие жертвы, а «МакДисней» и вовсе объявил тотальное ужесточение режима безопасности. Кто-то затаил большую злобу на ремейкеров. Клейнзака застрелили. Он работал над «Моей дорогой Клементиной». Тебе же знаком этот фильм?

— Тысяча девятьсот сорок шестой год, вестерн. Режиссер — Джон Форд, Генри Фонда в роли Уайатта Эрпа. Виктор Мэтьюр в роли Дока Холлидея. Студия «Двадцатый век Фокс». Не только ты знаешь детали. До сих пор помню эти ужасные переговоры по правам в прошлом году, «Агфа-Дайэй» здорово меня тогда обставили.

Салли улыбнулась:

— Именно этот фильм. «Агфа» наняла Армию спасения[23] в качестве службы безопасности. Для тебя это слишком ортодоксально. В общем, у меня там есть пара друзей, удалось собрать информацию. Согласно ей, Клейнзака убрали довольно экзотическим способом. «Бантлайн спешиал». Слышал о таком? Ну еще бы. Настоящая гордость Дикого Запада, легендарный револьвер с одиннадцатидюймовым стволом. У Уайатта Эрпа был такой. Видишь связь? В Армии больше ничего не сказали, но мне кажется, что если бы мы посмотрели «Клементину» Клейнзака, то увидели бы вот этот спазм цвета, а потом немца в лабораторном халате, попавшего в перестрелку где-нибудь в загоне и словившего весьма немалую пулю.

Когда Салли Роудз ушла, Михаэль решил побаловаться наркотиками. Его трясло, тут он себя не обманывал. В предыдущих корпоративных войнах никогда не страдал верхний эшелон. С трупом не договоришься. Но это дело, эта кампания устрашения… Новые игроки, похоже, не особо заботятся об этике монетаристской дипломатии. А заключение Роудз было и вовсе ужасным: «Кто-то или что-то очень не любит твой бизнес, Мики, и готово пойти на крайние меры, чтобы вывести тебя и всех в этом производстве из игры».

Дома Михаэль был в полной безопасности. Защита включена, территория под охраной. В системе не было людей, а потому и предателей, управляющий искусственный интеллект недавно прошел апгрейд. Когда Монтэ уходил, в коридор выпустили мух-убийц — работники давно называли его дом «Особняком с привидениями», — которые были запрограммированы произвести смертельную инъекцию любому, кто не совпадал с конфигурацией передвижений Монтэ. Он был защищен так, как вообще может быть защищен человек.

Ремейкер сел на кровать-пузырь психоделической расцветки и посмотрел на тигровые полосы картины Мондриана.[24] Та пошевелилась во сне. Он позволил приятному теплу химии просочиться в тело и успокоить его. Дыхание полотна неожиданно стало прерывистым. Оно умерло, цвета померкли до серого, а желе свернулось под стеклом. Такое уже происходило и прежде. Ошибка в системе обогрева. Не о чем беспокоиться, нашептывал наркотик в крови. А глубоко внутри неодурманенная часть сознания зашлась криком.

Монтэ поплыл обратно в комнату с мольбертом. Когда он проходил мимо сенсоров, те зарегистрировали его температуру тела. На потолке зажглись лампы, потом погасли. Впереди была темнота, позади, но он всегда находился под светом. В безопасности, озаренный лучами.

Во мраке заблестели чьи-то темные глаза.

Михаэль услышал шорох и повернулся. Ничего не увидел, но краем глаза словно зафиксировал образ. Высокий мужчина в тяжелом плаще.

Он один в доме. Трехмерный план на стене служил тому доказательством. Монтэ отображался на нем оранжевой точкой, мигающей в коридоре. Других теплых тел в доме не было.

Ремейкер слишком поздно пришел в рабочую комнату. Спазм уже исчез в правом углу экрана. Осталась только черно-белая картинка. Монтэ встал над мольбертом, следя, как камера скользит по пустому склепу. С гробов упали крышки, а всякая ползучая гадость — огромные пауки, крысы, броненосец — разбежались по углам. Жены Дракулы в длинных белых одеждах печально ждали, бесконечно терпеливые, возвращения своего повелителя.

Действие наркотика достигло пика. Успокаивающая основа пилюли растворилась, впуская в организм потенциально опасную дозу, и рвотная сердцевина распространилась по кишкам. Если Монтэ захотел бы еще порцию, ему для начала пришлось бы воспользоваться туалетом. Спокойствие испарилось без следа. Пультом управления завладел страх, по позвоночнику пробежались ледяные пальцы. Надо очистить желудок.

В ванной на всех стенах висели зеркала, и она производила роскошное впечатление коврами, бирюзой и алым шелком. Дизайн скопировали с постановки Сесиля ДеМилля 1920-х годов, которую Монтэ отверг как совершенно устаревшую для полноценного ремейкера. Украшенные драгоценными камнями краны сияли на фоне зеленовато-известкового, с прожилками мрамора джакузи. Именно это помещение, гораздо больше чем строгая спальня, воплощало фантазии и успехи художника.

Монтэ согнулся над красно-рыжим унитазом, выполненным в форме рога тритона, и его вырвало. Захлопнул крышку в форме раковины устрицы и сел на нее. Рвотное производило успокаивающий побочный эффект. Чувствовал он себя плохо, но после очистки стало лучше. Ремейкер умыл лицо в раковине, выполненной в форме купели Солсберийского собора, только горчичного цвета.

Позади него бесшумно открылась дверь.

Монтэ внимательно изучил свое лицо в зеркале. Похоже, кожа может быть дряблой и изможденной одновременно. Он оскалил зубы. Покрыты желтым налетом. А потом тварь напала на него. Ремейкер увидел руку, схватившую его за челюсть, почувствовал вторую, потянувшую за волосы, но в зеркале ничего не отразилось. Михаэля крепко держала пустота. Его словно сковали стальными полосами. Опустив взгляд вниз, он заметил темный рукав смокинга и черные складки плаща; но в зеркале (на экране?) Монтэ боролся с самим собой. С него сорвали кружевной воротник. Холодные губы присосались к горлу, ледяные зубы пронзили кожу…

Бирюза и краснота поблекли первыми, превратившись в мертвенную серость. Потом выцвела рубашка, став тусклым неразличимым пятном. Зрение медленно истекало, спазм цвета пронесся слева направо перед глазами…

Монтэ чувствовал, как его опустошают. Слабым движением руки попытался оттолкнуть невидимое лицо, прижавшееся к горлу. Боли не было. На глаза ему попалась собственная ладонь, холодная и мокрая.

Последней вещью, которую Михаэль увидел в своей жизни, были его собственные пальцы, навечно испятнанные черной кровью.

Пер. Н. Кудрявцева

ГРЕГОРИ ФРОСТ

Лизавета

Грегори Фрост является автором трех романов в жанре фэнтези с необычными названиями: «Лирек» («Lyrec»), «Тэйн» («Tain») и «Ремскела» («Remscela»), а также нескольких десятков рассказов в жанрах хоррор, фэнтези и научной фантастики. Фрост печатался в таких журналах, как «Azimov's», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Twilight Zone» и «Night Cry», и в антологиях «Потрошитель!» («Ripper!»), «Тропические холода» («Tropical Chills»), «Лиавек» («Liavek») и «Приглашение в Камелот» («Invitation to Camelot»).

В настоящее время Фрост живет в Филадельфии со своей женой Барбарой и котом размером со Стейтен-айленд. Однако его любимым городом остается Эдинбург, где он когда-то провел неделю, запершись в квартире без удобств и читая «Лесовика» Кингсли Эмиса и «Создателя звезд» Олафа Стэплдона. Фрост признается, что хотел бы вернуться туда.

Писатель говорит, что замысел рассказа «Лизавета», действие которого происходит в России в начале XX века, появился после прочтения труда Гаррисона Солсбери «Черная ночь, белый снег» («Black Night, White Snow»), посвященного русским революциям 1905 и 1917 годов. Рассказ впервые был опубликован в научно-фантастическом журнале.

Шагая со своими товарищами по грязной улице, погруженной в туман, Сергей Зарубкин размышлял о том, виновата ли война с японцами во вспышках насилия, распространявшихся по Москве. Война превратилась в какую-то пародию — подумать только, такая могучая нация, как русские, не смогла одолеть выскочек-азиатов. К тому же август в этом году выдался жаркий, отчего головы у людей шли кругом, участились драки и даже убийства, как, например, прошлой ночью в Яме.

Яма — московский район красных фонарей. Три квартала разноцветных домов, окна с резными наличниками и тюлевыми занавесками; час с женщиной здесь стоил три рубля, ночь — десять рублей; здесь мальчики из богатых и знатных семей становились мужчинами. Но сегодня ночью Яма лежала во тьме, на улицах стояла полная тишина. Дома были разграблены, белые наличники переломаны, тюлевые занавески обуглились или висели клочьями. Проституток избили, некоторые были убиты, иных прогнали. Именно поэтому четверо гвардейских офицеров вынуждены были прийти сюда, в выгребную яму под названием Хитров рынок, в поисках женщин на ночь.

Зарубкин сделал глоток из бутылки водки, затем передал ее Гладыкину, шедшему справа. Тот поднял бутылку с радостным возгласом, словно национальное достояние, и, прежде чем передать ее Гетцу, отхлебнул как следует. Шагавший слева от Зарубкина Ваня подал ему новую бутылку — должно быть, он припрятал ее за пазухой шинели. Зарубкин улыбнулся ему, и тут же перед ним мелькнуло его искаженное страхом лицо, освещенное пламенем пожаров, пылавших минувшей ночью в Яме. Все начали драгуны вроде него: два идиота, решивших, что какая-то мадам обманула их на три рубля, два человека, которых жара, нервное напряжение, импотенция и спиртное довели до того, что они организовали целую армию гражданских, начавшую грабить и убивать. Сегодня эти гражданские, обезумев, бродили по Москве: насилие порождает насилие. Жаждущая крови толпа забыла о шлюхах и обратилась с более зловещими намерениями к другой цели — жидам. Евреям.

Зарубкин, капитан лейб-гвардии, взглянул из-за плеч своих приятелей вперед, в туман. Почему, размышлял он, озлобленные люди не разгромили вместо Ямы это отвратительное место? Даже полицейские избегали появляться на Хитровке. Плотное одеяло тумана скрывало язвы этого места, но запах его был неистребим, и Зарубкину показалось, что он покрывается какой-то слизью. Он как следует хлебнул из Ваниной бутылки и прорычал:

— К черту добропорядочных граждан!

В конце концов, именно из-за них он и его друзья вынуждены были сегодня прийти сюда. Они пошли бы куда угодно, только подальше от толпы. Пусть те, у кого сегодня дежурство, варятся в этом аду. Только не он, только не две ночи подряд.

Гладыкин рассмеялся и похлопал его по плечу.

— К черту добропорядочных, — согласился он и добавил: — Пусть они все сгорят в аду, если хоть один из нас сегодня подцепит здесь мандавошек.

Ваня воскликнул:

— Мандавошки! За мандавошек!

Затем они выпили за здоровье гнид и зашагали дальше. Сапоги их стучали по булыжникам погруженной во тьму мостовой, словно лошадиные подковы.

Какое зло ни обитало в Яме, оно не шло ни в какое сравнение с Хитровкой. Здесь, как Зарубкин узнал из откровенных газетных статей Гиляровского,[25] девочки в возрасте десяти-одиннадцати лет сменяли занятия попрошайничеством на проституцию и назывались «тетками». Многие к этому времени становились алкоголичками, хотя их сутенеры, «коты», и разбавляли водку. Не многие доживали до четырнадцати лет. Гиляровский не встретил ни одной проститутки старше четырнадцати. И теперь благодаря двум идиотам в военной форме злополучным девчонкам-неумехам придется конкурировать с профессиональными проститутками, отчаявшимися жертвами вчерашнего пожара. Сколько из них, размышлял Зарубкин, бродит сейчас в тумане впереди?

Четверо приближались к центру Хитровки, и из темноты начали появляться попрошайки. Нищие жили в переполненных домах вокруг площади — тысячи грязных тел теснились на пространстве в несколько кварталов. Некоторые были изувечены или обезображены и не в состоянии были работать. Некоторые держали в руках детские трупики, чтобы вызвать сочувствие и получить несколько монет, хотя смерть ребенка для них означала лишь избавление от лишней проблемы. Часто мертвые дети были чужими.

При виде плечистых, откормленных гвардейцев большинство нищих уползали обратно в тень, в клубящийся туман. Офицеры направлялись к трактиру «Пересыльный»,[26] где уцелевшие проститутки из Ямы, скорее всего, нашли убежище. Проходя мимо разведенного на тротуаре костра, Зарубкин почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Это оказалось костлявое создание, гревшее руки над огнем, на котором другой несчастный, не замечая прохожих, варил в ржавом котелке бурду из колбасы и лука — «собачью радость». Существо, смело уставившееся на военных, походило на старого карлика. Пламя костра освещало его руки с кожей, напоминавшей пергамент, и почти безволосую голову, казалось, сплющенную с одной стороны. Карлик ухмыльнулся Зарубкину, открыв коричневые обломки, перемежавшиеся с дырами, как у ребенка, теряющего молочные зубы. Нос его походил на гнилую морковку. Шипение варившейся бурды, казалось, исходило изо рта карлика. Зарубкин отвернулся. Он велел себе успокоиться и обнаружил, что рука его сжимает рукоятку револьвера.

В этот момент Гладыкин объявил:

— Думаю, настало время разделиться, господа. Если пойдем вместе, распугаем наших прелестниц. Чего доброго, после вчерашнего тетки подумают, что мы пришли убивать их.

— Хорошо, — согласился Гетц, — увидимся в «Пересыльном».

Он внезапно свернул в проулок. Они слышали его шаги еще долго после того, как он скрылся из виду. Гладыкин подмигнул Зарубкину, развернулся и последовал за Гетцем, словно птица в косяке. «Увидимся, друг», — донесся из тумана его голос. Зарубкин обернулся к Ване, но обнаружил, что тот без предупреждения покинул его. Зарубкин замедлил шаги и огляделся. Ему не особенно хотелось разгуливать по этому месту в одиночку, хотя офицерам здесь практически ничто не угрожало.

То там, то здесь жалкие огоньки освещали группы людей, но туман поглощал их голоса и превращал их в бесформенные фигуры. Карлик с тротуара исчез. Возможно, туман поглотил и его.

Зарубкин повернул к «Пересыльному», и в это время слева, из подворотни, к нему кто-то бросился. Офицер отскочил, схватив бутылку за горлышко, готовый защищаться. К нему протянулись руки в кружевных митенках. Тонкие пальцы схватили Зарубкина за запястья, нащупали горлышко бутылки; он почувствовал, что на нем повисло женское тело. Да, перед ним стояла женщина. Несколько мгновений она с непритворным ужасом рассматривала его лицо, затем взглянула ему за спину и нервно огляделась по сторонам.

Зарубкин решил, что ей около двадцати пяти. От водки у нее уже появились мешки под глазами, но тело еще не распухло, нос не покраснел. Она была стройной, высокой, с правильными чертами и гордым выражением лица. Ее золотистые волосы беспорядочно спадали на плечи, но было видно, что недавно они были уложены в прическу.

Женщина снова взглянула Зарубкину в лицо; в темных глазах бился неприкрытый ужас. Кто гнался за ней в тумане? Он невольно огляделся по сторонам. Кем бы ни был ее преследователь, он, без сомнения, не захотел бы связываться с гвардейцем. Может, она поэтому и бросилась к нему? Он улыбнулся, стараясь успокоить женщину, и сказал:

— Не хочешь водки? Неразбавленная — настоящая «Смирновская».

На губах ее мелькнула отчаянная улыбка, на щеках появились тонкие морщинки, показались хорошие белые зубы. Конечно же, догадался Зарубкин, это девушка из Ямы. Неудивительно, что она напугана: в этом месте она играет роль овечки среди волчьей стаи.

Проститутка почти прижалась к нему.

— Ты очень добр, спасибо.

Она взяла бутылку и сделала большой глоток. Он заметил, что она снова оглянулась, ища что-то в тумане; глаза ее все время бегали. Затем вернула ему бутылку; водка блестела у нее на губах.

Она спросила:

— Не хочешь провести со мной ночь, дружок?

Это привело Зарубкина в замешательство: ведь, в конце концов, этот вопрос должен был задавать он. Ей, как проститутке из Ямы, следовало знать ритуал. Он осторожно взял бутылку обратно.

Девушка, казалось, угадала его сомнения.

— Смотри, — произнесла она и принялась торопливо копаться в маленькой сумочке. — У меня есть билет. — Она протянула желтую карточку. — Все по закону.

Зарубкин сомневался, но в девушке, в ее затруднительном положении было нечто такое, что не могло оставить его равнодушным.

— Хорошо, — сказал Зарубкин, и проститутка снова огляделась по сторонам.

У нее появились враги среди местных обитателей — возможно, из-за ее благородных манер, подумал он. На Хитровке она может исчезнуть, и никто не подумает искать ее. Кому какое дело — еще одна шлюха утонет в вонючей Яузе. Должно быть, она очень сильно напугана, раз так смело предлагает свои услуги. Но его затруднение состояло в том, что на имевшиеся у него деньги он мог купить лишь час ее услуг, если хотел потом продолжать пить с друзьями. В некотором смущении он объяснил ей это. Женщина истерически расхохоталась.

— Три рубля? — воскликнула она и крепко прижалась к нему. — Мой дорогой капитан, за три рубля ты можешь забрать меня насовсем.

У Зарубкина отвисла челюсть. Ему приходилось иметь дело с проститутками, и он знал, что у них не принято так вести дело. Затем она уткнулась лицом в его воротник и прошептала:

— Прошу тебя, останься сегодня со мной, капитан. Не оставляй меня этому… этому ужасу.

От нее пахло мылом — дорогим французским мылом. Он удивился тому, что такой тонкий запах пережил целый день среди нечистот Хитровки. Грудь проститутки коснулась тыльной стороны его ладони, которой он прижимал к себе бутылку. От этого запаха, от ее вида, от тайны, окружавшей ее, он почувствовал возбуждение.

— Конечно, — солгал он. — Конечно, я останусь. Где ты живешь?

Три кровати теснились в крошечной комнатке вокруг изрезанного, покоробившегося умывальника, на котором стояли треснутый кувшин и медная лампа. Две кровати были пусты, и проститутка заверила гостя, что их хозяйки сегодня не вернутся сюда.

— Утром они сбежали из города, Нева и Оленька. Мне бы надо было уйти вместе с ними, но они не стали ждать, — Она отвернулась, чтобы успокоиться. — Прости. Ты, разумеется, рад, что мы одни.

Она отбросила с кровати покрывало. На простынях виднелись какие-то пятна цвета ржавчины, но женщина уверила Зарубкина, что тут нет клопов. Профессионалка проявилась в ней, когда она начала раздеваться, механически, спокойно, она выдала волнение только в конце, снимая белоснежное белье. Затем она помогла раздеться ему — пальцы ее действовали умело, но она явно нервничала.

Они легли в кровать. Стройное тело девушки дрожало, но она храбро улыбалась, готовая вынести что угодно, только бы он остался с ней. Эта странная стеснительность показалась Зарубкину возбуждающей, и он притянул девушку к себе. Она остановила его.

— Меня зовут Лизавета Острова, — сказала она.

— А меня — Зарубкин.

Женщина вопросительно взглянула ему в глаза.

— Сергей, — уступил он.

— Сергей, — без выражения повторила она и наконец отдалась ему.

От выпитой водки тепло разлилось по его телу. Проститутка совершенно не походила на тех шлюх, с которыми приходилось бывать Зарубкину: обычно они изображали лишь слабый интерес к партнеру, а некоторые вообще были равнодушны. Они были ему тоже безразличны. Но эта женщина отнеслась к нему, как к глотку воды в пустыне, как к последнему обеду перед казнью. За три часа они трижды занимались любовью и прикончили Ванину бутылку водки. Затем Лизавета достала свою бутылку из небольшого шкафчика под покосившимся окном; чтобы добраться до него, ей пришлось перебраться через две пустые кровати. Вернувшись и протягивая Зарубкину бутылку, она извиняющимся тоном проговорила:

— Она слабее твоей. В Яме мадам запрещала нам напиваться, чтобы мы не забывали забирать деньги.

— Значит, ты хочешь, чтобы я заплатил тебе сейчас?

В глазах ее снова мелькнул страх.

— Нет, не надо платить, пока ты не уходишь. Потом, утром.

— Да в чем дело, что, твой «кот» ищет тебя?

Она покачала головой.

— Я здесь одна. И сейчас, когда пришло столько новых, стало труднее найти работу…

До него не сразу дошел смысл сказанного.

— Значит, ты пришла сюда до того, как Яму сожгли? Боже мой, но почему? Такая красивая женщина, изящная, воспитанная…

— О, у меня дела шли хорошо. Я быстро научилась, хотя я поздно начала этим заниматься. Я тебе понравилась?

— Очень, то есть я хочу сказать, три раза — это… — Он огляделся по сторонам, чтобы скрыть смущение. Этот смелый вопрос — уже похоже на шлюх, которых он знал. — Значит, ты недавно стала проституткой. А почему ты выбрала… то есть почему изо всех путей ты выбрала именно этот?

— Ты сам сейчас лежишь со шлюхой — так что не надо говорить так презрительно, капитан.

— Я не хотел… — Он разглядывал складки на простыне у своего локтя.

Лизавета негромко произнесла:

— Я была учительницей. — Затем подняла глаза, глядя куда-то в пространство, и отпила большой глоток из бутылки. — Я любила детей. Действительно любила.