«Если», 2004 № 02

— Это же не просто телохранители, а тайные агенты. Они не допустят, чтобы мы приблизились к посланнику. — По правде говоря, мне не хотелось, чтобы наше присутствие помешало пришельцу знакомиться с моими работами.

Время шло, инопланетянин все еще оставался в моем зале.

— Пусть спокойно все посмотрит. Воспользуется, так сказать, моментом, — добавил я.

Прошел час. Когда гости наконец вышли, пришелец выглядел таким же непроницаемым, как прежде, а вот сопровождающие явно были обеспокоены — суетливо поправляли очки, узлы галстуков, одергивали пиджаки. Процессия удалилась так же, как и пришла, не произнеся ни слова.

— Похоже, мой праздник закончился, — заметил я. — Пришелец стал гвоздем программы.

Действительно, за этот час галерея опустела, все разошлись, кроме нас и персонала.

— Спасибо за внимание, — сказал я с оттенком горечи. Сейчас она уйдет, исчезнет из моей жизни.

— Вы останетесь здесь до закрытия?

— Нет. Мой друг Фигероа справится без меня.

— Отлично. Тогда пойдем вместе. Можете поймать для нас такси?

Она сказала «для нас»!

Она превзошла все мои ожидания. Сильная, податливая и страстная. В каждом ее движении сквозило внутреннее спокойствие, заставляющее думать о тайнах женской души, об океанских волнах, которые то вздымаются, то опадают, о вечной женственности.

Она рассталась со своим другом — их не связывало глубокое чувство. Наши отношения были совсем иными: гораздо большим, чем любовь между мужчиной и женщиной. То была любовь двух трепетных существ, стремящихся распознать малейшее душевное движение партнера.

Но все кончилось, когда снова появились они.

Насколько я мог судить, это был тот же пришелец, сопровождаемый охранниками и представителями ООН. На этот раз он нес в четырех шестипалых руках странный предмет — некое нагромождение белых плоскостей.

Мы были у нее дома: я поглощен съемкой, а она, нагая, позировала на ложе из синих цветов, гармонирующих с ее глазами. Из окна виднелись освещенные небоскребы Нью-Йорка и полицейские дирижабли, медленно парящие под плотными облаками, словно киты среди подводных гор, покрытых светящимися водорослями.

Она побежала накинуть халатик.

Глупо было спрашивать, как нас нашли, на то они и тайная полиция. Я даже не поинтересовался, что им надо. Долговязый пришелец разглядывал нас, затем повернулся к своему прибору.

Это был голограммный проектор, который давал картинки, плавающие в воздухе, как снежные хлопья на киноэкране. По реакции свиты нашего незваного гостя я понял: прежде им не доводилось видеть ничего подобного.

Он демонстрировал нам снимки своей планеты, образы перенаселенного мира, где жители ютились в зданиях, напоминавших наши трущобы; дома стояли тесно, облепляя склоны гор. Обитатели планеты бродили в лохмотьях, сваливали мусор и отходы прямо на улицах, заполняли ими берега рек; они тысячами гибли в грязевых и дождевых потоках; трупы сжигали, содрав с них лохмотья. Когда не было дождя, два солнца заливали светом пластиковые крыши высотных домов, где жизнь была нищей и убогой; весь мир представал в красноватых тонах.

В то же время другая популяция жирафоподобных инопланетян обитала в летающих домах, настоящих дворцах, которые были построены из лучших материалов; они наслаждались жизнью в верхней, более чистой атмосфере, куда не доходило зловоние.

Проектор замер.

Пришелец взял его и, не произнеся ни слова, вышел из квартиры. За ним последовала недоумевающая свита.

Спустя два дня «Си-Эн-Эн» объявила в новостях, что пришельцы покинули Землю.

Изображение убедительнее слов.

— У нас нет решения для их проблем. Думаю, они это поняли и отправились обратно. Им больше незачем оставаться здесь, разве что продлить приятное времяпрепровождение, пользуясь гостеприимством ООН.

— Видимо, вы не отдаете себе отчета, что поставлено на карту, мистер Феррейра, — возразил сидящий напротив меня сотрудник ФБР по фамилии Крейвен. — Новые технологические возможности, достижения науки…

— Старые социальные болезни, общественное неравенство, — прервал я. — Отсутствие перемен. Полная безнадежность. Отчуждение в обществе. Не надо делать вид, что этого не существует.

— Да, но ведь все шло хорошо. Все было в порядке до тех пор, пока посланнику не вздумалось посетить вашу выставку. Культурная программа, черт бы ее побрал. Фотографии хорошенькой куколки. Кто бы мог подумать…

— В рекламе было указано, что проводится сбор пожертвований для бедняков Бразилии. Вы все загубили.

От возмущения Крейвен вскочил.

— Да, конечно, мы плохие, мы отвратительные, мы не сочувствуем вашим оборванцам!.. Кстати, визу вам больше не получить, впредь вы не сможете въехать в США, чтобы разжиться американскими долларами. И вам никогда не удастся выставить свои мерзкие работы! И еще одно, — добавил он. — О вашей подружке мы тоже не забудем. Она никогда не получит разрешения на выезд из страны, понятно?

— Вам не нравится, что мы, оборванцы, уводим у вас ваших женщин, — вспылил я, намереваясь встать и врезать ему.

Едва уловимая мимика Крейвена подсказала мне, что ему самому неловко за сказанное. Я понял: чиновник явно переборщил. Не мог он запретить американской гражданке покинуть страну, даже если та косвенно причастна к делу о пришельцах. Значит, я увижу ее снова.

От радости я улыбнулся, хотя мне предстояло вернуться на родину и вновь столкнуться с нищетой.

Я думал о женщине, чье прекрасное лицо среди странного вида статуй позволило инопланетянам узнать людские беды.

Они надеялись увидеть на Земле иное общественное устройство, познакомиться с иными путями решения проблем. Возможно, пришелец тоже вернулся домой к горькой действительности. Я пробовал мысленно сравнить себя с ним. Хотелось верить, что мы похожи.

Вот только удалось ли ему понять, сколь хороша эта женщина?

Сотрудник ФБР чего-то ждал. Наверное, моего последнего слова — перед тем как меня выдворят из страны и посадят на отправляющийся в Бразилию пароход.

— Кажется, мы оба остались безработными, — заметил я.

Крейвен едва заметно усмехнулся.

Тут я увидел у него на столе картонные коробки с моими фотографиями. Их намеревались отправить вместе со мной.

— Хотите взглянуть на мои работы? — предложил я. — Они по-своему красивы.

Перевела с португальского Людмила БУРМИСТРОВА

Браулио Таварес

Paperback Writer

Мерцают хрустальные люстры, и блики света мечутся между мраморными стенами и золотыми рамами больших салонных зеркал. Слышен неразборчивый шум голосов, который становится все громче по мере того, как люди проходят через ворота Дворца Концертов, постепенно заполняя вестибюль. Впрочем, некоторые посетители прямиком направляются к огромной парадной лестнице, покрытой коврами из меха шиншиллы и соболя. Темнокожий мужчина изучает программку. Его пышная шевелюра тщательно выбрита на макушке, обнажая костистое полушарие черепа, на котором изображен логотип какой-то секты.

— Сегодня у нас будет на выбор одиннадцать Циклон, — комментирует он. — Зачем так много?..

Его спутница тоже с голым черепом. Тело ее закутано и просторное одеяние из синтетической паутины, словно в облако.

— Наверное, этот тип — не такой уж великий исполнитель, — говорит она, — если он пытается произвести впечатление обилием опций.

— Да я вовсе не против количества! — восклицает мужчина. — Почему-то оно всем колет глаза, но в данном случае именно количество имеет концептуальное значение. Упор на качество делает искусство вульгарным, и если каждый будет стремиться увидеть то, что хочет, то единое сопереживание никогда не возникнет!..

Люди продолжают входить в вестибюль. Женщина трогает мужчину за руку и указывает на кого-то в толпе.

— Ну наконец-то!.. Посмотрите, кто пришел.

С другого конца вестибюля к ним приближается человек с густой черной бородой и в черной тунике. Он держит левую руку на уровне груди, и вокруг его запястья обвивается змея. Завидев супругов, чернобородый улыбается.

— Профессор Аркандал!.. Неужели я вижу призрака? — говорит он. — Впрочем, появление таких призраков, как вы, всегда только приветствуется.

— Нет, Аксис Бруно, это я собственной персоной, — говорит Аркандал. — Вы же знаете, что мы не гнушаемся Концертами.

— Да-да, я знаю, вы не презираете их, — говорит Бруно. — Но мне известно и то, что обычно вы посвящаете вечера более благородным зрелищам. — Он останавливается перед супружеской парой и отвешивает поклон женщине. — Леди Оланда, даже звезды не могут сравниться с вашей красотой.

— Спасибо, Бруно, — говорит женщина. — Жаль, что Концерты стали такой редкостью. Если бы они проводились чаще, то мы бы чаще встречались.

Бруно рассеянно поглаживает указательным пальцем голову змеи, которая попеременно разглядывает то мужчину, то женщину.

— Декаданс имеет свои преимущества, — говорит он. — В двадцатом веке нас было мало. Потом наступил век славы, толпы, баснословных состояний. Ему на смену пришла эпоха дешевых подделок, и плебс кинулся в храмы искусства: А сейчас мы вернулись к истокам: нас мало, никто нас не понимает и не интересуется нами. И никто не мешает нам наслаждаться этим скромным счастьем.

Мелодичный сигнал перекрывает гул голосов. Аксис Бруно смотрит на свою правую ладонь, под кожей которой мерцают золотистые цифры.

— У нас еще есть несколько минут, — говорит он. — Желаете что-нибудь выпить?

Леди Оланда вопросительно смотрит на Аркандала, но тот отрицательно качает головой.

— Я люблю наблюдать, как собирается публика, — говорит он.

— О, разумеется, — соглашается Бруно. — Ученые так редко выходят из дома, что должны с толком использовать каждую минуту…

— Не в этом дело, — возражает его собеседник. — Просто, насколько я знаю, сегодня здесь будет Инго Вандаас.

Кажется, Аксис Бруно моментально теряет свои самоуверенные замашки. Он смотрит на Аркандала с удивлением и легкой досадой.

— Вот оно что, — произносит он. — Значит, вы пришли смотреть не Концерт, а Вандааса.

— Мы решили, что этот Концерт будет особенным, — по-прежнему улыбаясь, говорит леди Оланда.

От толпы, которая плещется вокруг них, отделяются и медленно подходят три маленькие, хрупкие женщины с остроконечными ушами. Их длинные платья волочатся по ковру, на плечи накинуты шали, изготовленные из старых бумажных газет.

— Сестры Умулки, — кланяясь, приветствует их Бруно. — Даже звезды не могут сравниться с вашей красотой.

Сестры благодарят его наклоном головы и дружно здороваются с супругами.

— Я хочу вам представить профессора Аркандала и его спутницу леди Оланду, — говорит женщинам Бруно и поворачивается к супружеской паре. — Сестры Умулки — выдающиеся исследовательницы Циклов. Немногие знают тему так глубоко, как они.

— Я вам завидую, милые дамы, — сгибаясь в поклоне, говорит Аркандал. — Мои собственные познания в искусстве весьма ограничены, но я всегда восхищался людьми, которым доступны секреты прекрасного.

— Профессор Аркандал — штатный пророк Лондаунского университета, — поясняет Бруно. — Не воспринимайте всерьез его самоуничижение. Он видит будущее так же отчетливо, как мы — прошлое.

— Если так, то вас я вижу не очень хорошо, — улыбается Аркандал.

Три сестры взирают на его темное лицо с выражением почтительной застенчивости и машинально поправляют шали на плечах синхронными жестами.

В этот миг в портале основного входа голоса становятся громче, толпа устремляется туда, но тут же вынуждена отхлынуть обратно, словно отброшенная невидимым барьером. Через ворота Дворца проходит группа людей в форме: трое — с одной стороны, трое — с другой, все в серых мундирах, у всех на голове круглые каски-шлемы, непроницаемые снаружи, но прозрачные изнутри. В их окружении, высоко подняв голову и игнорируя толпу, шагает рослый худощавый человек.

— Вот он! — восклицает Аркандал, сжимая руку леди Олапды.

— Вандаас, — говорит Бруно.

— Это тот, кого должны казнить завтра? — спрашивает одна из сестер.

— Да. Его последним желанием было посетить Концерт.

— Я слышала, что в ожидании приговора он провел в криогене целых десять лет, — говорит другая сестра.

— Свыше четырнадцати, — поправляет ее Бруно. — Посмотрите, как он исхудал… Что вы о нем скажете, профессор?

— Не знаю, — говорит Аркандал. — Я столько лет следил за судебным процессом — вплоть до самого приговора… И поэтому я не мог пропустить столь удобный случай увидеть его вблизи.

— Но зачем ему это все? — спрашивает леди Оланда. — Ведь современные Циклы уже не те, что были раньше.

— В свое время, — замечает Бруно, — Вандаас был одним из крупнейших знатоков Циклов. Конечно, сегодня он несколько выбит из колеи, но, возможно, не настолько, чтобы не понять основной идеи…

— Во всяком случае, он рискует скончаться от культурного шока, и тогда завтрашняя церемония казни будет сорвана, — шутит одна из Умулок, и сестры смеются.

Мелодичный сигнал вновь звучит в тот момент, когда осужденный и его конвой поднимаются по лестнице. Толпа следует за ними. Шум шагов, шуршание одежды и взволнованные возгласы заглушают все, и лишь по движениям губ Умулок леди Оланда догадывается, что они оживленно переговариваются друг с другом.

* * *

Последние зрители занимают места.

Аркандал отыскивает и нажимает квадратную кнопку, включая терминал с клавиатурой, вмонтированный в спинку переднего кресла. Другие зрители делают то же самое, и, когда шум в зале стихает, свет гаснет. Луч прожектора падает на сцену, освещая черный стол, перед которым поставлена банкетка.

Когда с левой стороны сцены появляется человек в белом костюме, по залу прокатывается волна аплодисментов. Он выходит на авансцену, отвешивает залу поклон, потом еще два поклона, потом еще три — и направляется к своему месту. Садится на банкетку, опускает пальцы на клавиши инструмента, и зал постепенно стихает.

Прикрыв глаза, человек на сцене замирает, пытаясь сосредоточиться. В зале воцаряется полная тишина. При первом же прикосновении к клавишам свет в зале начинает гаснуть, а в глубине сцены наливается блеском огромный прямоугольный экран иссиня-черного цвета. Кажется, что экран движется, на нем вспыхивают и тут же исчезают белые точки и полосы, словно проецируется самый последний, пустой отрезок пленки старого кинофильма. Человек делает глубокий вздох и, склонившись над клавишами, начинает играть.

При первых же аккордах на экране появляются бело-голубые печатные буквы, вначале стремительно, затем все медленнее. Они доходят до конца строки и затем быстро перескакивают на следующую строку, постепенно образуя абзац, потом еще один абзац, словно в немом телеграфном сообщении. На черном экране умещается около двадцати строк. И вот уже первая строка медленно уплывает вверх, исчезая из поля зрения, а на ее место поднимаются другие строки, подчиняясь движениям искусных пальцев, порождающих буквы, слоги, слова, фразы и, в конечном итоге, последовательно набирающих текст… Уже исчезли за верхним краем экрана первые сыгранные строки, которые гласили:

Первое Солнце уже опустилось за алые горные пики острова Магбар, и от деревьев, раскачиваемых порывами осеннего ветра, потянулись слабые тени, отбрасываемые миниатюрным диском Второго Солнца, которое выглянуло из-за горизонта в тот момент, когда одинокий рыцарь, с кислородными баками за спиной и шпагой у пояса, появился из-за поворота дороги, нетерпеливо оглядывая горизонт в поисках башен замка…

Первый акт Концерта определяет место действия и круг персонажей. Зрители перешептываются: одни — с возмущенным удивлением, другие — с радостью узнавания, ведь имена знакомы по прошлым Концертам, которые состоялись несколько месяцев или, может быть, несколько лет назад, в длинном Подземном театре или на орбитальной Арене. Но большая часть публики, завороженная неожиданным началом, предпочитает наслаждаться мелодией слов и образов, сменяющихся по мере того, как рыцарь минует опасную зону оврагов и преодолевает затяжной подъем, ведущий к замку. В этот миг артист делает паузу и нажимает кнопку: наступил момент, когда зал должен сделать свой выбор.