Помоги проекту - поделись книгой:
Эстафету в сотворении «кошмарной России» подхватили в 60-х годах XX века фантасты «Новой волны» и их более поздние последователи. Левая идеология, породившая «Новую волну» и баррикады на улицах Парижа в 1968-м, проповедовала отрицательный взгляд на любую государственность. В этой ситуации Россия оказалась «плохой» не потому, что была Советской, коммунистической, а просто потому, что являлась сверхдержавой. Для апологетов «Новой волны» Советский Союз был еще и примером искаженного воплощения социалистических идей. Россия ставилась на один уровень с США, что, например, активно подчеркивал Н.Спинрад в романе «Люди в джунглях». А следовательно, будущего у такого общества в глазах «леваков» просто не было.
В западной «твердой» НФ русским, включенным в единую систему Мирового государства или Галактической империи, предлагалось только два варианта карьеры. И оба варианта были связаны с изначальным представлением о России как о глубоко милитаризованной и бюрократической стране.
В большинстве научно-фантастических романов о далеком будущем россиянин выступает либо в качестве бюрократа, более или менее важной шестеренки государственной машины (например, Габриэль Колчев из «Падения Гипериона» Дэна Симмонса), либо как армейский служака, достигший армейских или флотских (космофлотских, разумеется) высот исключительно благодаря своей исполнительности, преданности государственной идее и верности уставу. Подобные персонажи широко представлены у Д.Пурнелла и Л.Нивена в цикле о «Совладении». Вспомним адмирала Лермонтова в сольном романе Пурнелла «Наемник» или вице-адмирала Кутузова в знаменитой книге соавторов «Мошка в зенице Господней».
Недолгий период интереса ко всему советскому, вызванный перестройкой в конце 80-х годов XX века, не успел породить сколько-нибудь значительных книг. Отдельные произведения, вроде «Русской весны» Спинрада или «Чернобыля» Ф.Пола, свидетельствовали лишь о том, что писатели попытались выпятить образ рубахи-парня, перестав акцентировать внимание на «кровожадных злодеях».
Осмысления не произошло, потому что наступил 1991 год. И западным фантастам, чтобы писать о России, необходимо было учитывать совершенно новые обстоятельства — превращение СССР в РФ, могучей и пугающей сверхдержавы — в бедное государство, всеми силами борющееся за простое выживание.
В начале 1990-х годов приговор России был вынесен не в самой художественной из книг англо-американской фантастики. Зато подкупающей предельной откровенностью автора. Речь идет о «Войне 2020 года» Ральфа Питерса. Образы русских и здесь оказались окарикатурены, правда, в иной интонации, нежели это было принято в эпоху «холодной войны». Мы представлены уже не лубочными злодеями, а страдальцами, задавленными со всех сторон азиатскими ордами. В послесловии же к роману Питере вообще поставил огромный жирный крест на всем будущем России: «Русский народ обречен. Но мы должны сделать все возможное, чтобы он этого не осознал».
Однако Россия отказывалась умирать, создавая проблемы авторам, пишущим сиквелы книг, созданных еще в 1960—1980-е годы. В современной НФ, посвященной описанию вероятного будущего, времени звездных одиссей и космических войн, о нашей стране фантасты вспоминают изредка. Они явно не знают, как встроить портрет новой России в то будущее, где раньше пребывал Советский Союз. Орсону Скотту Карду в «Тени Эндера» пришлось использовать идею о русских имперских амбициях. Заметно, что автор делает это не слишком правдоподобно и даже немного стыдясь почти журналистской банальщины. Но решить проблему ему и в самом деле было непросто, ведь «Тень Эндера» — продолжение романа двадцатипятилетней давности «Игра Эндера», где «русские, эти ребята, что правят всей Евразией» — всего лишь псевдоним для «советских». И теперь, когда автор вновь вернулся к созданному им миру Эндрю Виггина и его соучеников из Тактической школы, ему пришлось выдумать обиженную на весь свет имперскую Россию и новый «Варшавский пакт». Не будь зависимости от прежнего текста, О.С.Кард, скорее всего, вывел бы в качестве врагов цивилизованного мира каких-нибудь «объединенных мусульман».
В массе же своей современным западным авторам не интересно будущее России, в чем их, конечно же, упрекать глупо: думать о судьбах чужих держав писатель не обязан. Фактически сейчас западная НФ вернулась к ситуации 1920—1930-х годов, когда нечто, происходящее в «дикой стране Хаоса», потерпевшей историческое поражение, мало кого занимает. Во всяком случае, никакой роли в сценариях возможного будущего ей не предоставляют. В лучшем случае ограничиваются замечаниями, вроде брошенного Д.Холдеманом в «Вечном мире» об отлично изготовленном российском пистолете, «любимом оружии наемных убийц во всем мире».
Под псевдонимом «Россия» со страниц романов предстает что-то вроде гигантской Колумбии, медленно загнивающей на окраине существующего мира. Так, если в романе У.Гибсона «Виртуальный свет» герой в Мексике ездит на российской «ладе», то в книге «Все вечеринки завтрашнего дня» единственная заслуживающая внимания русская продукция — опять-таки орудие убийства: «чейн-ган». В книгах Тома Кленси, описывающих современную Россию, используются те же средства, которые автор применял, изображая страны южнее Рио-Гранде: те же проблемы коррумпированного и нищающего общества, та же удручающая реальность, то же прозябание в обозе более развитых стран.
Новый образ россиян в зарубежной НФ будет зависеть исключительно от реального положения нашей страны в будущем. В данном случае на миф влияет реальность. Ибо массовое сознание западного человека готово к реализации любой из двух возможных архетипических схем.
Останемся мы на положении «евразийской Боливии» — и в НФ на нашу долю выпадут образы лубочных бандитов да продажных полицейских, постреливающих из российских смертоубийственных машинок для проделывания дыр в человеческих телах.
Если же нам удастся хоть сколько-нибудь подняться над уровнем псевдолатиноамериканского болота, в котором мы очутились, то этот подъем будет сопровождаться и восстановлением прежнего образа россиян: холодного и образованного, умного и благородного русского. И может, пройдет еще десяток лет, и на страницах западного романа мы прочитаем что-нибудь очень похожее на следующие строки: «В ответ граф Тимашев, человек весьма сдержанный, чья невозмутимость представляла собой полную противоположность горячности французского офицера, поклонился и произнес с характерным русским акцентом…»
Проза
Роберто Де Соуза Каузо
Самая красивая на свете
Она стояла среди скульптур из черного дерева, выставленных в крыле Майкла Рокфеллера музея «Метрополитен» и имевших сходство с человеческими фигурами в полный рост. Из такого дерева искусные руки резчиков создавали идолов, которым поклонялись в африканских селениях. Она была золотистой блондинкой с голубыми глазами, взгляд ее как будто ласкал скульптурные изображения. На ней было черное платье и ожерелье, бриллиантовое или фальшивка — словно капли воды в лучах закатного солнца. Увидев ее возле статуй, я подумал: «Вот что мне надо». Меня влек этот образ, я желал эту женщину. В тот момент ничто для меня не имело значения, я забыл и о своих соотечественниках в Бразилии, живущих в нищете, и о пришельцах, к которым уже полгода было приковано всеобщее внимание.
Я медленно подошел. Она заметила меня и насторожилась, а я пробовал догадаться, о чем она думает. «Кто он? Я сделала что-нибудь не то? Конечно же, посетители не должны пересекать ограничительную линию и приближаться к экспонатам».
— Вы, наверное, разбираетесь в искусстве? — предположил я.
— Почему вы так решили? — Она смущенно улыбнулась.
— Расскажите мне об этих идолах.
— Вам лучше спросить у кого-нибудь из служителей музея. — Она помолчала, раздумывая, поддерживать ли беседу дальше. — Ну, если совсем коротко: это образцы примитивного искусства, которое первыми оценили Пикассо и другие художники европейского авангарда… — Тут она заметила, что мой взгляд прикован к ней, а не к статуям. — Похоже, искусство вас вовсе не интересует…
— Отчего же, — возразил я, вскидывая фотоаппарат. — Для меня очень важны
— Что вы делаете! Это ваш способ знакомиться?
— Я хочу запечатлеть вашу красоту, которая еще ослепительнее на фоне этих черных статуй.
Слово за слово, а я тем временем безостановочно щелкал камерой, делая снимки.
— Вашей красоте это не повредит, — уверял я, — а сотни зрителей смогут восхититься ее совершенством.
Она все-таки улыбнулась:
— Не преувеличивайте.
— Сами увидите, когда будут готовы фотографии.
— И вам, конечно, понадобится номер моего телефона, чтобы продемонстрировать результат.
Я закончил съемку и опустил камеру. Мы постояли, потом она спросила:
— Так вы не собираетесь показать мне фотографии?
— Вы их увидите… непременно, — пообещал я.
И, попрощавшись, вышел из музея.
Моя выставка называлась «САМАЯ КРАСИВАЯ НА СВЕТЕ. КРАСИВЫЙ НАРОД» и размещалась в альтернативной галерее на Грин-стрит, в богемном Сохо. Это было симпатичное место, достаточно далеко от музея «Метрополитен» в респектабельном Верхнем Ист-Сайде.
Публики оказалось много. Я даже не ожидал. Видимо, люди были так взбудоражены присутствием в городе инопланетян, что испытывали потребность в творческой активности, искали себе занятия, позволяющие остро почувствовать общность с человечеством, вспомнив о таких ценностях, как искусство.
Одну из ее фотографий я отдал устроителям выставки для рекламы, и потому вовсе не удивился, когда появился сам оригинал.
Она пришла без макияжа, в повседневной одежде, что резко контрастировало с вечерними нарядами собравшихся. Да и на меня еще никому не удавалось надеть строгий костюм. Присутствующие довольно быстро провели параллель и поняли, что она и есть моя модель, моя муза.
Ее смутило всеобщее внимание. Бормоча извинения, она отступила и забилась в угол, словно растерянный ребенок. Заметив, что она готова к бегству, я подошел. Женщина была столь же изумительно хороша. При взгляде на нее у меня голова пошла кругом.
— Зачем вы все это устроили? — спросила она.
— Я ведь обещал.
— И что я теперь скажу своему другу?
— Замечательно, что вы здесь.
— Я ждала от вас подобной выходки. — Она улыбнулась. Это была потрясающая улыбка. — Но вы мне не ответили.
— О чем вы?
— Что я скажу своему другу?
— Пустяки. Он здесь?
— Нет. Он еще ничего не знает. И это не «пустяки»!
— Пойдемте, — сказал я, подхватывая ее под локоть и подводя к развешенным на стенах фотографиям.
— Лучше спросите о том, что я хотел выразить в этих работах. Смотрите. Что вы видите?
Я указал на снимки. На них были изображены вырезанные из дерева бездушные человекоподобные истуканы, словно черные дыры, поглощающие свет, а среди них, на контрасте, золотоволосая женщина, озарявшая все вокруг и олицетворявшая солнце.
— Вижу себя возле африканских скульптур, — сказала она.
Я рассмеялся.
— У вас нет поэтического чувства.
— Есть. А вот чего мне недостает, так это чувства юмора, мистер Феррейра.
— Сеньор Феррейра, — поправил я, внезапно сам утратив чувство юмора. — Вы расцениваете это как пустую забаву? — Я указал на снимки. — Неужели вы не видите в них красоты? Мне от души жаль вас. А ведь ваше мнение значило для меня так много. Впрочем, вы — объект изображения. И если считаете, что я использовал вашу внешность, можете предъявить иск. Наверняка отсудите какую-то сумму. Что же касается вашего друга… — добавил я, — ну что ж, если он не способен отделить подлинное искусство от дешевой рекламы, то вам с ним и говорить не о чем.
Она ничего не ответила. Я чувствовал, что внутри у нее все кипело, однако девушка справилась с собой и глубоко вздохнула.
— Насколько я понимаю, вы стремитесь преобразовать обыденную действительность в художественные образы. Должна признать, у вас это неплохо получается. В этих фотографиях и правда что-то есть. — Она разглядывала снимки. Трудно сказать, что она при этом чувствовала.
— Вы ошибаетесь, — возразил я. — В данном случае я просто запечатлел настоящую красоту, вашу красоту. Позвольте мне вам показать кое-что еще.
Я провел ее в другой зал, где располагалась вторая часть выставки — «КРАСИВЫЙ НАРОД». Здесь были представлены мои фотографии за все шесть лет работы. Сотни снимков небольшого формата покрывали стены от пола до потолка.
— Господи, — прошептала она, вглядываясь в изображения несчастных жителей Бразилии и других латиноамериканских стран. Эти портреты были отнюдь не парадными, я не стремился приукрасить, возвеличить этих людей. И все же в фотографиях была некая красота. Она пробивалась помимо моей воли, ведь я просто снимал жизнь такой, какова она есть.
— Вот она, обыденная действительность, — сказал я. — По крайней мере, в моей стране и на большей части планеты. — Мне самому стало горько от своих слов. — Люди, спящие на улицах, питающиеся отбросами, живущие в картонных ящиках, торгующие своими детьми. И все же им не чужды доброта, взаимопомощь, сердечность.
Она молча ходила по залу, рассматривая фотографии. Она была потрясена. Но ее чувства меня мало волновали. В сочувствии нуждались люди, запечатленные моей камерой.
Наконец она взглянула на меня.
— Вы устроили это, чтобы собрать для них деньги. А меня использовали как приманку. Вы сыграли на контрасте изысканных фото, где присутствую я, с убожеством, запечатленным на этих снимках.
— Верно. И это действует. Зрители либо в раздражении покидают выставку, либо достают бумажники.
— Не оправдывайтесь: я не обижаюсь.
Я усмехнулся. Мы вернулись в другой зал, и впервые между нами не ощущалось натянутости. Ее больше не коробили любопытствующие взгляды толпы.
— Что это означает? — допытывалась она. — Выходит, я легкомысленная красавица, понятия не имеющая о мире, где люди голодают?
— Не знаю. Быть может, это означает, что я просто устал от всей мерзости, в которой однако умудряюсь находить нечто достойное внимания. И мне хочется отдаться во власть плотского и одновременно эстетического влечения, которое вы вызываете во мне, ощутить магическую силу самой красивой на свете женщины. Кстати, вы не находите, что эти скульптуры очень сексуальны?
— Ну да, вы ведь тоже чернокожий.
— Я не негр. Я мулат, но ведь для вас, янки, разницы нет.
— Мне хотелось бы услышать что-нибудь на вашем языке, — попросила она.
— Ты пленяешь своей красотой, и я не могу отвести от тебя глаз, — сказал я по-португальски. — Ты для меня не просто красивая незнакомка. Я люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе как можно дольше.
— Звучит интригующе. А теперь переведите.
— Не стану.
— Ну и ладно. — Она усмехнулась. — Я владею испанским и могу понять общий смысл, особенно последней фразы. Знаю, что у вас на уме. Женщины всегда догадываются.
Мы стояли, не отрывая глаз друг от друга, и тут появились
Ростом пришелец был выше своих охранников. А те двое в черных костюмах выглядели весьма внушительно. Конечно, на них были новейшей марки бронежилеты, да и оружие имелось. Еще двое из его свиты — мужчина и женщина в темных очках — представляли Службу межпланетного туризма ООН.
ООН организовывала туры для пришельцев с других планет. Разумеется, их не возили в Гарлем, не показывали трущобы Рио или Калькутты; для них были предусмотрены экскурсии в музеи, присутствие на заседаниях ООН, встречи с высокопоставленными лицами богатых стран.
Никто не знал, чего хотели от нас пришельцы. И это вызывало тревогу. Начались митинги и пикеты: люди требовали от властей объяснения происходящего. Уверения ООН, что пришельцев следует воспринимать как культурных посланников, никого не успокаивали.
И вот такой «культурный посланник», холодный критик из другой звездной системы, пришел на мою выставку, чтобы ознакомиться с представленными на ней работами.
При его появлении моя спутница испуганно схватила меня за руку.
— Видимо, инопланетяне тоже читают «Нью-Йоркер», — пошутил я. Она несколько успокоилась и даже улыбнулась.
Пришелец был высок и худощав, как баскетболист. Голова его имела коническую форму, два больших глаза без зрачков походили на стрекозьи. Он тяжело ступал, и при ходьбе его вытянутое вверх тело раскачивалось. На нем красовалась накидка из белой ткани. Его четыре руки постоянно были сложены таким образом, что напоминали буддийское приветствие.
Один из сотрудников галереи, Лукас Фигероа, бразильский эмигрант во втором поколении, бросился навстречу гостям, но тут же был остановлен красноречивым жестом охранников.
— Я впервые вижу одного из них живьем, — прошептала моя спутница.
— Я тоже.
Пришелец в сопровождении свиты проследовал к разделу выставки «КРАСИВЫЙ НАРОД». Все следили за ним, затаив дыхание. Находившихся в том зале посетителей тут же попросили освободить помещение.
— Я вот думаю, что он видит своими четырьмя глазами? Любопытно, правда? — Девушка была явно заинтригована.
— Конечно.
— А давайте пойдем туда, понаблюдаем. — Голос ее дрожал, но в нем звучала решимость.
— Лучше не надо, — возразил я, вспомнив, как обошлись с Фигероа.
— Вы боитесь? — подначивала она.
— Предпочитаю держаться подальше от таких типов. Я не о чудище из другого мира — о его спутниках.
— Странно от вас такое слышать.
Поделиться книгой: