Помоги проекту - поделись книгой:
— Эти эксперты…
— Да?
— Среди них были женщины?
После секундной заминки Пасторелли покачал головой.
— Это совершенно секретное дело, и…
— Когда я могу получить свои полчаса?
— Бери мои, — сказал Пасторелли.
Я открыла рот, чтобы запротестовать, но он замахал руками и поспешно добавил:
— Чистый эгоизм. Это даст мне время что-то придумать.
Сергей ухмыльнулся и оставил нас.
— Спасибо, Луи, — прошептала я, как только он ушел.
— Не за что. Если уж этот ублюдок не смог из нее ничего вытянуть, где уж мне…
Я просмотрела записи приема и посмертные фото Тоуи, Мэлидона и Понци. И не заметила ничего, что позволило бы выделить их из толпы. Впрочем, я не лагвианка.
Впокга/ро/тжж лежала на подушках в своей комнате со стеклянными стенами, удивительно похожая на Сфинкса в Гизе. Если не считать того, что глаза, рты и носы были не на тех местах.
— Меня зовут Сара ван Елвен, — начала я. — Я могу вам чем-нибудь помочь?
Ответа я не получила: с равным успехом она могла спать, находиться в ступоре или вообще умереть.
— Мы можем наполнить комнату хлором, если хотите снять костюм…
— Нет, — ответила она голосом, должно быть, позаимствованным в Королевской шекспировской труппе. Скорее всего, у тени отца Гамлета. — Спасибо.
— Еда?
— Спасибо.
Две самые насущные потребности — мимо. Остается еще одна, последняя.
— Что-нибудь почитать?
На этот раз она, представьте, шевельнулась!
— А это возможно?
— Разумеется. Все, что хотите. Мы в нескольких кварталах от Библиотеки Конгресса.
— «Библиотека» — это я понимаю. А «Конгресс»? Метод воспроизводства?
— Нет. Нечто прямо противоположное «прогрессу», — пояснила я. — Сейчас заставлю их принести терминал. Терминал — это маленький компьютер, соединенный с большим, а не ожидаемая продолжительность жизни.
Она взглянула на меня так, словно хотела улыбнуться, но не знала, как это делается. Я осторожно улыбнулась в ответ, ухитрившись не показать зубы (во многих культурах, даже человеческих, это считается дурным тоном или признаком агрессии), и, заметьте, никто в меня не выстрелил. Пока обошлось.
— Читает она без труда? — спросила я.
— Еще бы! — воскликнул Пасторелли. — Просто пожирает книгу за книгой и при этом следует достаточно разумному плану. Начинает каждый раз с энциклопедии, продолжает до более высокого уровня специализации и возвращается к энциклопедии. Изучила развернутые очерки истории человечества, вернулась к энциклопедии, потом занялась физиологией и психологией человека, а также психическими болезнями. В настоящий момент… — он глянул на монитор, — …читает работы по паразитологии.
— Парапсихологии? — встрепенулась я.
— Исследования паразитов, — поправил Сергей. — Полагаю, между этими двумя областями есть некоторое сходство… Так или иначе, судя по тому, что я вижу, последние полминуты она глазеет на снимки ленточных червей.
Мы с Пасторелли переглянулись.
— Я тоже не понимаю, — кивнул Сергей. — К Тоуи это точно не относится: у него брюхо было больше дирижабля. Мэлидон трудился, как маньяк, а у Понци, насколько мне известно, черный пояс по ипохондрии. Погодите…
Он снова глянул на монитор.
— Теперь она штудирует биологический труд по классификации животных видов… и, судя по всему, перешла от ленточных червей к миногам и змеям.
— Змеям?
— Змеям.
Лагвианцы всеми силами старались не выдать никаких сведений о своей биологии, науке или истории, зато дали нам фонетический лагва-английский/англо-лагвианский словарь — весьма увлекательное чтение. Самые важные термины культуры всегда обозначаются самыми короткими словами. Либо старыми, либо такими, которые мы используем слишком часто, чтобы маяться с числом слогов больше двух. Поэтому «автомобиль» у нас стал «тачкой», «телевизор» — «теликом», а всяческое оружие — «пушками». Коротко и ясно.
Сергею действительно легко давались языки, хотя он не знал лингвистики — что, скорее, напоминает разницу между бессмертием и наличием врачебного диплома. Но и он быстро понял, что я ищу.
— Один из ваших политиков давным-давно, когда я был еще мальчиком, заявил, будто в русском языке нет слова для обозначения свободы, и следовательно, мы — раса рабов и рабовладельцев.
Пасторелли, не владеющий русским, едва не уронил чашку.
— Он также считал, что деревья служат причиной куда большего загрязнения, чем тяжелая промышленность, — продолжал Сергей: — Разумеется, и в том, и в другом случае он был не прав, но рекламу себе создал неплохую.
Он нашел четырехсложное лагвианское слово, обозначающее «войну», и шумно поскреб подбородок. К этому времени мы уже тридцать часов обходились без сна, и в голове у меня все смешалось.
— Все их технические термины труднопроизносимы, — продолжал Сергей. — Если вы правы, значит, космических полетов у них не было уже очень давно… что весьма интересно, поскольку их обозначение инопланетян — Ар'в, всего два слога… Конечно, имеются культуры, которые считают необходимым обозначать повседневные понятия длинными словами, но такое бывает редко. Французы по-прежнему пытаются сделать это, но неизменно терпят неудачу, Бисмарк обожал изобретать зубодробительные термины для замены слов, которые считал «неточными», и, думаю, все мы слышали о войнах, называемых «политическими акциями»…
Я взглянула на изображение Впокга/ро/тжж и какой-то частью разума воспарила к грекам и скифам. Впервые увидев человека на лошади, греки предположили, что всадник и животное составляют одно целое — кентавра с человеческой головой и торсом и лошадиным задом. Американские индейцы, ацтеки и инки, подумали то же самое, когда увидели…
И тут в моем мозгу что-то щелкнуло. Я снова посмотрела на Впокга/ро/тжж и перевела взгляд на Сергея с Пасторелли.
— Луи, кому-нибудь уже удалось разговорить Впокга/ро/тжж?
— Насколько я знаю — нет…
Я снова уставилась на экран и принялась шарить в файлах, пытаясь найти запись приема.
— И все они были мужчинами, верно?
— Как мне известно, да, но… хочешь сказать, что Впокга/ро/тжж не станет разговаривать с незнакомыми мужчинами?
— Нет. Уверена, что она даже не распознала во мне женщину. Некоторые из этих мужчин меньше меня ростом. У кого-то волосы длиннее или темнее, голоса выше… кое у кого из военных даже бюст больше. Но у всех есть кое-что общее.
Я прогнала запись стрельбы на повышенной скорости и немного отмотала ленту. Сначала Тоуи. Потом Мэлидон. И, наконец, Понци. Еще минута — и я расплылась в идиотской улыбке.
— Не понимаю, — озадаченно пробормотал Пасторелли.
Сергей всмотрелся… и его челюсть отпала.
— Галстук власти.
— Что?
— На них одинаковые галстуки, — пояснила я. — Желтые с маленькими темно-синими чешуйками…
— Крапинками, — поправил Сергей. — Я и раньше видел его на Тоуи, но никогда…
— Змеи, — произнесла я. — Боа-констрикторы. Миноги. Ленточные черви. Паразиты. Галстуки.
Корабль приземлился три дня спустя и был встречен делегацией, весь состав которой носил рубашки с расстегнутыми воротничками (бьюсь об заклад, каждый вполз в свой галстук, стоило лагвианцам отвернуться). Впокга/ро/тжж рассказала нам историю Гала'ват, расы наделенных разумом червеподобных паразитов, обвивавших шею своих жертв и проникавших в их мозг, порабощая несчастных. Их собственное общество, похоже, могло считаться геронтократией, дополняемой сменой цветов каждый раз, когда сбрасывалась старая кожа: желтое в синюю крапинку было знаком древнейших. Правда, некоторые лагвианцы считали, будто Гала'ват сами были выведенной с помощью генной инженерии расой рабов каких-то неизвестных, наделенных разумом существ, плохо приспособленных (или чертовски ленивых) для космических путешествий, и что эти цвета обозначали искусственно созданный интеллект. Так или иначе, этим способом Гала'ват завоевали десятки самых различных миров, и только Лагва сумела им противостоять.
Полагаю, киноверсия всех этих событий просто обречена на успех. Сергей продал права на сценарий, пока остальные ушами хлопали.
Меня, естественно, не пригласили на встречу лагвианцев. Сергей и Пасторелли материализовались на моем пороге, размахивая бутылками с водкой.
— Впокга/ро/тжж передает привет, — объявил Пасторелли, когда камера прошлась по ряду сановников, нервно теребивших воротнички. — Секретная служба решила, что будет вполне безопасным показать ей Смитсоновский институт.
— Потому что спала. Тебе тоже стоит попробовать. Хоть иногда.
— По ее мнению, наше предубеждение к змеям может служить доказательством того, что в отдаленном прошлом мы встречались с гала'ватцами. Этим, вероятно, объясняются и наш страх перед большими удавами, и мифы о змеях, умных и агрессивных. Вспомни Змея в «Книге Бытия» и Змея Кундалини, поклонение кобрам в Индии… Это также может объяснить, почему галстуки — совершенно, между нами говоря, бесполезные куски ткани — призваны обозначать социальный статус или принадлежность к определенному классу, университету, полку или корпорации… Все это, разумеется, полная бессмыслица, — заключил Сергей, погладив свернувшегося у него на коленях Ивена. — Теории заговора существовали всегда. Никакая раса пришельцев никогда не управляла нашим разумом, верно, кот?
Ивен поднял глаза, покачал головой и громко мяукнул.
Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА
Публицистика
Глеб Елисеев
«Эти странные московиты…»
Положительный и одновременно не дурашливый образ россиянина — все еще редкость в зарубежной литературе. Хотя в последние годы именно фантастика, как ей и положено, первой начала ломать устойчивые стереотипы, привнесенные в общественное сознание противостоянием «пролетарского Востока и буржуазного Запада». Историю вопроса излагает московский критик.
До революции Россия была «немифологизируемой территорией». Обыкновенной страной, которую можно было сделать ареной для приключений героев. Вспомните, с каким спокойствием Пенкроф в «Таинственном острове», пытаясь определить цвет флага на неизвестном корабле, приближающемся к острову «колонистов не по своей воле», произносит фразу: «Это не американский флаг… не английский — тот с красным, и его легко было бы различить… не французский, не немецкий, а также не белый, русский, и не желтый, испанский…» Идет обычное перечисление России в ряду других государств, без истерического надрыва: «Это советский флаг!.. Нет, не советский флаг!», который был характерен для западных авторов второй половины XX века и которую подсознательно ожидали даже отечественные читатели.
Русские в книгах Жюля Верна предстают рафинированными джентльменами, иногда даже большими джентльменами, нежели англичане[14]. Для французского писателя-фантаста Россия была пусть и окраинной, но все же европейской страной; щитом, надежно заграждающим европейский мир от Азии, и одновременно мечом, простертым в самые глубины азиатского хаоса. И такое восприятие нашей страны было характерно не только для великого француза, но и для других фантастов этого времени.
Русские в фантастической и приключенческой литературе XIX века (в то время эти направления литературы еще существовали в симбиозе) воспринимались как представители «белой цивилизации», только живущие где-то вдалеке — вроде американцев, австралийцев или канадцев. В качестве главного противника героев представали, скорее, бесконечные и неизученные пространства русского Севера и Сибири. Для европейцев Россия была вполне цивилизованной страной (при всех ее феодальных пережитках), частью «концерта европейских держав».
Это прежнее отношение к России все еще ощущают и даже подчеркивают некоторые западные фантасты. Например, эпизод нападения боевых дирижаблей на базу мятежников в романе М.Муркока «Повелитель воздуха» построен по аналогии с картиной атаки союзной эскадры на остров сумасшедшего изобретателя Тома Рока во «Флаге Родины» Жюля Верна: «Это был объединенный флот пяти держав… Стая гигантских летающих акул, твердо убежденных в том, что и воздух, и земля, простирающаяся под ними, принадлежат только им. Корабли Японии с багряным императорским солнцем на ослепительно белых бортах. Корабли России, с брюха которых таращились огромные черные двуглавые орлы с растопыренными, готовыми хватать когтями…»
В тот ранний период НФ «архетипом врага» была Германия. Пруссачество, воинский и имперский дух провоцировали резкую писательскую отповедь. В них видели все то, что было так ненавистно английским и американским фантастам — иерархию, принудительную дисциплину, жесткие традиции военно-бюрократического общества и почти полное отсутствие чувства юмора. Главного врага рисовали едва ли не все авторы военной фантастики ближнего прицела. О войне Англии с Германией писали, например, Д.Чесни («Битва у Доркинга»), Э.Чайлдерс («Загадка песков») и У.Ле Кье («Великая война в Англии в 1897 году» и «Вторжение в 1910 году»).
А вот о войне с Россией никто всерьез не говорил. Например, в книге Пелема Вудхауза «Одним махом! или Как Кларенс спас Англию: история Великого вторжения» описывалось, как главный герой побеждает русских и немцев, организовавших состязание военных хоров, чтобы решить — кому достанется разгромленная Великобритания. Но перспектива англорусской войны не реальнее, чем высадка на Британских островах турок, описанная Г.К.Честертоном в романе «Перелетный кабак».
Американская же НФ калькировала не столько образы, сколько глубинное, архетипическое отношение. Поэтому немец стал «антигероем» и в фантастике США.
Зловещие немцы стройными рядами маршируют по страницам фантастических произведений первой половины XX века. Отрицательное отношение к ним особенно усилилось после первой мировой войны. Например, Х.Ф.Лавкрафт в рассказе «Дагон» пишет о немецком военно-морском флоте — «океанские орды гуннов». В другом рассказе, «Храм», у отца литературы ужасов символом абсолютного врага выведен прусский командир подводной лодки Карл фон Альтберг-Эренштайн, закономерно получающий наказание, «которое хуже смерти» (и ведь это написал Лавкрафт, с его тевтонофильскими симпатиями). В романах Э.Р.Берроуза немцы также выглядят абсолютным злом: их действия подчинены не логике, но беспричинной злобе, будто бы изначально присущей этой нации, господствующей над «Срединной Европой».
Удивительно, но Октябрьская революция поначалу не вызвала какой-то особой реакции у западных фантастов. В 20—30-е годы жизнь в СССР европейцы и американцы воспринимали вроде экспериментов с созданием коммунистических общин по типу «Икарии» Этьена Кабе. И осознание это порождало те же ощущения: «Блажь. И закончится блажь таким же пшиком и крахом, как и у Кабе». Поэтому коммунистическая риторика раннего СССР никак не трогала западных фантастов — ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Они воспринимали большевистский эксперимент как окончательный поворот страны к привычному обществу, построенному по западному образцу. Русские герои, изредка попадающиеся в американской фантастике 20-х годов, оказывались либо тривиальными преступниками без всякой «идейной подкладки», как Павлов и Зверев в книгах Э.Р.Берроуза о Тарзане, либо заграничной версией традиционного «сумасшедшего ученого», как профессор Маракинов в «Лунном бассейне» А.Меррита.
Исключение составляют писатели, ориентированные на военную фантастику. Однако и в их сочинениях отсутствует понимание сущности коммунизма как альтернативы цивилизации. СССР рассматривается в ряду империалистических держав, чья политика допускает самые странные метаморфозы в зависимости от господствующих интересов и политического расклада сил. Место «архетипического врага» все еще зарезервировано за Германией. О новой войне между этими государствами в середине XX века написаны, например, «День гнева» Д.О'Нила или «Газовая война 1940 г.» Н.Белла.
«Холодная война» привлекла внимание к СССР как к возможной смертельной угрозе для стран Запада, способной прекратить само существование западного мира. Произошло это во многом под влиянием шока, с которым западная цивилизация обнаружила, что обреченная, казалось бы, на неизбежный крах утопическая «блажь» обернулась монстром, обладающим многомиллионной армией и ядерным оружием. В годы «холодной войны» СССР стал напоминать стихийное бедствие. Ураган, землетрясение, смерч. А по накалу отторжения и неприязни — Годзиллу. Необходимо было как-то реагировать на этого «монстра», на его попытки пожрать все оставшееся некоммунистическое человечество.
Образ советской реальности и советского гражданина как страшного, почти инопланетного существа, противостоящего человеческим нормам, возник в западной НФ именно в годы «холодной войны». Он был таким же ее порождением, как шпиономания или маккартизм. Только более стабильным, потому что инерция литературного образа оказалась сильнее, нежели сиюминутные политические конструкты.
Пригодился и старый персонаж зловещего немца. Его попытались пересадить на русскую почву.
Однако абстрактный немец мог соответствовать архетипическому портрету врага либеральной цивилизации: представитель феодальной, рыцарски-европейской и орденской культуры, «черный всадник», готовый умереть за своего властелина Саурона. Демонизировать русского оказалось труднее. В годы второй мировой войны пропаганда изображала советских солдат в роли благородных союзников «свободного мира». Кроме того, существовала устойчивая литературоведческая традиция, внушившая совершенно иное представление о русских — мягких, не вполне адекватных людях типа Родиона Раскольникова и Платона Каратаева.
Поэтому для послевоенной западной фантастики характерными стали сразу два типажа. Первый — это «зловещий русский», чудовище, мечтающее о завоевании мира. Создавая его, большинство фантастов просто делало очередную кальку с немца. Изготовлялся «злой русский» по тем же самым рецептам, по которым создавались злодеи в предшествующую эпоху. На страницах НФ-книг появились шеренги абстрактных врагов — злых, жестоких и примитивных.
Традиционный образ «имперского злодея», срисованный с научно-фантастических карикатур на немцев, слегка развила «правая» западная НФ (то есть восходящая к Хайнлайну и склонная к либертарианским идеям). Возник тип коммунистического фанатика, мерзавца, угнетающего других русских, используя социалистические идеи в качестве предлога для оправдания насилия. Но этот типаж оказался еще более картонным, нежели традиционный «злой русский».
Любопытно, что подобный стереотип, в общем-то, вторичен по отношению к шпионским романам. Хотя и там он восходил не к реальности, а к массовым штампам. Например, генерал Грубозабойщиков в романе «Из России с любовью» Я.Флеминга — копия благородных и бесстрастных русских из романов Жюля Верна. Только с обратным знаком — все плюсы поменялись на минусы.
Но сформировался и другой образ русского, восходящий к литературным представлениям о России — к типажу Платона Каратаева, всегда вызывавшего удивление у американских филологов или писателей, изучающих мировую литературу. Выглядит он более «лестно», нежели злодеи-садисты из СМЕРШа. Хотя остается столь же искусственной конструкцией. Это, например, рубахи-парни, вроде Петра Якова из «Молота Люцифера» Л.Нивена и Д.Пурнелла или Олега в «Танцовщице из Атлантиды» П.Андерсона. Движимые почти неконтролируемыми эмоциями герои способны как на искренние и славные поступки, так и на откровенную глупость. Поэтому для доброжелательных, но недалеких русских необходим умный и выдержанный руководитель-англосакс.
Использовались в западной научной фантастике и еще более старые «разработки». Так в НФ-романах второй половины XX века по-прежнему продолжали появляться изобретенные еще Жюлем Верном портреты холодных образованных русских. Они с презрением относились к коммунистической власти, но мирились с ее существованием; эстетически не переносили позднюю «Красную империю», но не видели или не желали видеть путей борьбы, поскольку предполагали, что «может быть еще хуже». Достаточно пролистать хорошо знакомый нашему читателю роман Г.Бира «Эон», чтобы обнаружить сразу два таких персонажа — благородного майора Мирского и злобного политрука Белозерского.
Поделиться книгой: