Помоги проекту - поделись книгой:
Монитор терминала, установленный перед каждым зрителем, вспыхивает, и на нем появляется система имен в виде дерева. Ее ответвления выделены одиннадцатью цветами — они соответствуют тому или иному Циклу. Зрители впиваются взглядами в пункты меню, шепчут друг другу подсказки, задают вопросы и, наконец, делают свой выбор, нажимая соответствующие клавиши. Электронные контуры обрабатывают команды, и вот уже на экране сцены на секунду высвечивается имя, набравшее наибольшее количество голосов: КЕНИГУНД, МАГ.
По залу пробегает ропот, состоящий из возгласов одобрении, удивления, предвкушения…
— Вы считаете, это затрудняет задачу? — шепчет леди Оланда на ухо сидящему рядом с ней Бруно.
— Наоборот, — отвечает он, не отводя глаз от сцены. — Кенигунд — классический герой, вызывающий множество ассоциации. К тому же личность рыцаря еще не была обозначена. Пока еще артист свободен в своем выборе и может вести повествование в любом направлении.
Концертмейстер разглядывает выбранное залом имя, потом на несколько секунд прикрывает глаза, прежде чем возобновить игру. Он заставляет странствующего рыцаря затеять стычку со стражами замка, и в этом эпизоде рыцарь называет имя человека, которого ищет. Стражники приводят его к Магу Кенигунду, который ушаст в пришельце посланника, несколько лет тому назад отправленного названным братом Мага, воином Эспландином. Рыцаря зовут Флорестес. Он объявляет:
— Я ищу пещеру, где, как утверждает легенда, в обломке застывшей лавы покоится скелет матери вашего названного брата Эспландина, великий Маг. Эспландин поручил мне доставить скелет в его королевство.
Ироническая усмешка искажает морщинистое лицо Кенигунда. С наслаждением вдыхая дым неразборчиво бормочущего кальяна, он выдерживает долгую паузу, а потом недоверчиво, произносит:
— Итак, мой брат Эспландин желает вернуть последнюю семейную реликвию?
— Да, это так, великий Маг.
— И он нанял тебя для того, чтобы выкупить ее?
— Да.
— Сложная задача, рыцарь… Тем более для юноши, который еще не достиг того возраста, когда следует бояться смерти.
— Надеюсь, я никогда не доживу до такого возраста, великий Маг, если он вообще существует.
— Существует, и ты вспомнишь обо мне, когда страх впервые заставит тебя провести всю ночь напролет не смыкая глаз.
Юноша замолчал, а Кенигунд продолжал:
— Но что заставило моего названного брата требовать от молодого человека выполнения столь опасной миссии?
Помолчав несколько секунд, рыцарь сказал:
— Говорят, что в мире ничто не сравнится с блеском Двух Солнц и с красотой Трех Лун. Но я смею утверждать, великий Маг, что ничто не сравнится с блеском глаз Моналинды, дочери вашего брата, и с красотой ее белого лика, черных волос и тела, которое будет принадлежать мне, когда я выполню свою миссию…
По залу вновь прокатывается шепот.
— Я не понял, — шепчет Аркандал одной из сестер Умулок.
— Моналинда, — зачарованно отвечает она. — Я видела этот персонаж в одной серии много лет назад. Белое лицо, черные волосы… Она свела с ума главного героя, после чего исчезла навсегда из Циклов.
— Диалоги высокопарны, — замечает Аркандал. — Никто так не говорит!
— Ну да, — удивленно отвечает она. — Конечно, не говорит!
Ассоциации в сознании зрителей бушуют, пока рыцарь добивается от Кенигунда обещания помочь, после чего убывает на поиски пещеры. Вскоре ставится на голосование новый набор опций, из которого Аркандал выбирает наугад название ГОРНАЯ ЛАВИНА, и видит, как слева от него леди Оланда отмечает пункт ВСТРЕЧА С ДУХАМИ ЛЕСА, а справа сестра Умулка предлагает ВОЗВРАЩЕНИЕ МОНАЛИНДЫ. Однако на большом экране появляется иной текст: ОТКРЫТИЕ ТАЙНЫ МАГА.
Поразмыслив несколько мгновений, концертмейстер с энтузиазмом вновь набрасывается на клавиатуру. Да будет всем известно, что Кенигунд подвергся пыткам, и его сознание было зомбировано шпионами Малой Луны. Отныне он служит орудием Малой Луны в ее происках против Крепости Люков, где царствует союзник Эспландина граф Рошелион.
Новый ропот признательности в зале. Аркандал видит, как напрягается исхудавший силуэт Вандааса.
— На данный момент уже задействованы четыре Цикла, — тихо комментирует Аксис Бруно, обращаясь к леди Оланде. — Неплохо!..
Руководствуясь картой, полученной от Кенигунда, рыцарь Флорестес встречает и разгоняет крылатых ящериц Кенневерской бездны, потом умудряется целым и невредимым миновать лес Сна, где моргнуть глазом означает верную смерть. Затем он расшифровывает надпись (составленную на основе подсказок зала), которая позволяет ему преодолеть Каменный мост, готовый обрушиться в любой момент.
Слова распускаются на черном экране, как вспышки фейерверка в ночном небе, складываясь в некую цельную цветную картину, которая до этого существовала где-то во тьме и ждала именно этого мгновения, чтобы появиться. При каждой паузе, которую делает артист, зал застывает в ожидании:
…со всех сторон на рыцаря обрушивается вихрь лап и острых зубов, и шпага Флорестеса разит смертоносных тварей направо и налево. Однако гарпии со свистом рассекают воздух на бреющем полете, они чуть было не достают до горла рыцаря, как вдруг…
Проходит минута, другая, третья… Все напряженно ждут, вцепившись в подлокотники кресел, пока на экран не падают, как капли, еще несколько букв:
…что-то…
И вновь — ожидание. Наконец из небытия возникает еще несколько слов:
…заставляет свору нападающих отпрянуть назад, и прямо над головой Флорестеса возникает прогал, через который…
И опять все ждут.
…он видит металлический блеск…
Минута, вторая, третья…
…шара, спикировавшего на край пропасти, у которого стоит рыцарь…
Перипетии повествования похожи на мелодию, при восприятии которой можно предугадать следующие ноты, но никогда нельзя точно предвидеть, какие коленца она выкинет в следующую минуту, но когда это происходит, то выглядит таким же неизбежным, каким непредвиденным казалось раньше.
Бегут минуты, часы, а люди остаются прикованными к своим креслам. Некоторые пользуются тюбиками с прохладительными напитками, сосут леденцы, пока Флорестес добирается до пещеры, оказывается в туннеле, запах которого навевает ему извращенно-соблазнительные галлюцинации, но рыцарь упрямо продвигается вперед и оказывается в тупике, где сверкает отшлифованная до зеркального блеска базальтовая глыба. Там Флорестес произносит заклинание, расплавляющее монолит, извлекает из каменного склепа останки Королевы, умершей десять лет назад, и забирает их с собой. Зал охватывает дрожь ужаса, когда, вернувшись в Замок, рыцарь передает ранец с драгоценной ношей в руки Мага, который, повинуясь телепатическим командам своих хозяев, предпринимает последний коварный трюк, но рыцарь уже все понял и одним махом клинка сносит Кенигунду голову, затем нанизывает на свою шпагу наемников Малой Луны, которые сыплются горохом из всех щелей, и вновь на помощь Флорестесу приходит таинственный металлический шар, который на этот раз опускается на землю рядом с рыцарем и откидывает в своем корпусе дверцу люка, откуда появляется… Среди зрителей вновь проводится лихорадочное голосование, неудержимый шепот катится по залу (то и дело во тьме мигают красные индикаторы предупреждений), и вот на экране появляется имя: ТИОМК.
Да-да, это Ментальный Лучник с планеты Ладон, который впервые волей случая высадился в Мире Пяти Светил, чего еще никогда не случалось за всю историю Циклов. Сам факт его появления бросает новый свет на повествование сегодняшнего вечера, заставляя зрителей произвести переоценку намерений Малой Луны и уяснить подлинное значение праха Замурованной-в-Камне-Королевы.
Вначале исполнитель выглядит таким же зачарованным, как и зал, но потом ему удается уловить витающее в воздухе продолжение, он склоняется над клавишами, и события стремительно ускоряются благодаря быстрому обмену мнениями между Флорестесом и Тиомком. Вот уже они заключают договор о взаимной верности под звон электроколоколов, раздающийся в танцевальном зале корабля… возвращение Флорестеса в Крепость Люков… большие черные глаза Моналинды… слившиеся в поцелуе уста… спадающие на пол одежды… сплетение тел…
В зале загорается свет. Пятьсот зрителей аплодируют стоя, изнемогая от экстаза. Они кричат что-то в сторону сцены, они возбужденно переговариваются друг с другом. Исполнитель снова выходит на авансцену, и видно, что его белоснежный костюм насквозь пропитан потом. Он трижды кланяется. И еще два раза. И еще раз — и уходит.
Двери зала открываются, зрители начинают выходить, обмениваясь взволнованными фразами более чем на десяти галактических языках и диалектах. Они вспоминают содержание прошлых Концертов, собираются вокруг специалистов, которые вещают о взаимосвязи образов второстепенных персонажей, не привлекших внимания неискушенных зрителей.
— Несомненно, — сообщает полный юноша с бородой, завитой косичками, — что Алирия, хранительница Каменного моста — та самая Алирия, которая в «Приключениях на Прямой реке» разрушила чары, сковывавшие игрока на лютне. Достаточно вспомнить, что…
Голос его остается позади, затерявшись в шуме толпы, которая вытекает из ворот Дворца.
— Спасибо вам за компанию, — говорит Аксис Бруно, склонившись, чтобы поцеловать руку леди Оланды.
— Это был чудесный Концерт, Бруно, — говорит она.
— Концерт бывает раз в месяц, моя леди, — говорит Бруно. — Вам здесь всегда рады. Однако боюсь, что в следующий раз в зале не будет никакого Вандааса, — с иронией замечает он, повернувшись к Аркандалу.
— Бруно, не воспринимайте меня всерьез, — просит профессор, и от улыбки его темное лицо собирается складками. — Я не отрицаю поп-искусство и думаю, что ваш труд очень важен, хотя бы для того, чтобы сохранить эти… эти формы мышления. В мире, где все стремится к долговечности, где все должно быть зафиксировано и где само Будущее под контролем, любая эфемерность меня трогает до глубины души.
Выйдя из Дворца, все трое останавливаются, чтобы пропустить группу конвоиров в серой форме, среди которых возвышается худощавая фигура Инго Вандааса.
— Он прожил сто тридцать два года, а через несколько часов будет мертв, — говорит Аркандал.
— Часов, лет — какая разница? — возражает Бруно, осторожно разматывая с руки заснувшую змею и убирая ее в сумку на груди.
— Героические саги, — бормочет Аркандал. — До чего же трогательны эти попытки не дать прошлому умереть, всего лишь перебирая наугад его элементы. Ваши Концерты можно было бы назвать «random-playing games»[15], не так ли?
— Или бесконечными эпопеями джазовых импровизаторов, — со смешком отвечает Бруно. — Что ж,
Аркандал выражает согласие небрежным жестом.
— Да, но и меня они очаровывают, даже если речь идет о нелепых историях.
— Я не знаю, можно ли назвать Циклы нелепостью, но история, рассказанная здесь сегодня, не была записана ни на диск, ни на пленку, ни на бумагу… Она была уникальной, и ей не суждено повториться. Вскоре она умрёт вместе с Вандаасом, а потом будет умирать вновь и вновь со смертью каждого из нас.
— Бруно, вы остаетесь поэтом, — улыбается леди Оланда. — До свидания.
— До свидания.
Толпа обтекает их, как воды реки обтекают камни, и направляется к огромным прозрачным трубам, по которым поезда уносят людей в разные уголки города.
Перевел с португальского Евгений НАГОРНОВ
Анхелика Городишер
Фиолетовые пятна
Он повернулся на другой бок под одеялом, скрипнув пружинами кровати. Ему удалось сохранить в памяти сон, героем которого был Улисс. Он вслушался в успокаивающее дыхание ночи в Вантедуре. Бонифаций Соломейский, разлегшись в его ногах на кровати, розовым язычком принялся совершать свой обычный ритуал вылизывания шерсти. Однако еще не рассвело, и оба они вновь погрузились в сон. Прислонившись к дверному косяку, мерно храпел Тук-о-Тут.
На другом берегу моря Матроны укачивали Кариту Дульче. Они осторожно вынесли «яйцо» под открытое небо, то и дело останавливаясь, чтобы ненароком не споткнуться и не встряхнуть его, а потом сняли с «яйца» крышку. Огромная колыбель покачивалась в такт песне, и лучи желтого солнца, просочившись между листьями деревьев, прикоснулись к его лицу. Он пошевелился, потерся о мягкие стенки колыбели и захныкал. Матроны продолжали напевать, и одна из них приблизилась и погладила его по щеке. Карита Дульче улыбнулся и вновь заснул. Матроны вздохнули и умиленно переглянулись…
На острове был вечер. Клавесины исполняли сонату № 17 си-бемоль-мажор. Савериус только что закончил свой монолог, и Теофилус продумывал блестящий ответ своему оппоненту. Но ему вдруг подумалось: «Он ведь тоже любит Чимарозу[16]» — и тотчас из его головы вылетело все, что он собирался сказать, а все прилагательные и существительные утратили тот оттенок презрения, который Теофилус хотел выразить по поводу так называемой «универсальной модели восприятия». Савериус злорадно ухмылялся…
Скрючившись в три погибели, бородатый и грязный, воняющий рвотой и потом, он опять попытался сесть. Оперся с усилием левой рукой о землю, напряг ее так, чтобы она не дрожала, и ухватился за куст. Поднял правую руку, дотянулся до ствола дерева и стал подниматься на ноги. Голова кружилась, рот был наполнен желчной горечью. Он сплюнул, и тягучая слюна повисла на его бороде.
— Споемте, друзья, — сказал он. — Воспоем жизнь, любовь и вино!
В голове у него сверкало семь солнц, и еще два светили снаружи. Одно из них было апельсинового цвета, и на него можно было смотреть, не щурясь.
— Я хочу костюм, — сказал он. — Тот, что на мне, уже превратился в лохмотья. Новый костюм зеленого бархата. Да-да, именно зеленый… И высокие сапоги. И еще — трость и рубашку. И виски в пивной кружке.
Однако он был слишком далеко от фиолетовых пятен, и у него недоставало сил идти.
Фасад дома был из серого камня. Сам дом будто вырастал из горы, и внутри него имелись нескончаемые коридоры, в которые никогда не проникал свет. Залы для трофеев пустовали: на вершине горы Охотники жарили мясо оленей. Залы, в которых иногда заседали Судьи, были увешаны черными коврами. Всюду почти всегда царила тишина, и окна оставались закрытыми на протяжении всего дня. Пыточная камера располагалась в подвале, и Леванууса со связанными за спиной руками вели туда.
— До посадки еще часов десять, — сказал Капитан.
Леонидас Теренсио Сесслер подумал, что на протяжении всего полета было произнесено слишком много слов и что в дальнейшем, видимо, их будет сказано еще больше. Было слишком много споров, ссор, криков, распоряжений, извинений и объяснений, рекомендаций и предположений, бесконечных пересказов одних и тех же анекдотов, жалостливых изложений своей биографии, нотаций на темы морали. Последние являлись составной частью должностных обязанностей Сесслера. Вообще-то он не любил читать мораль своим товарищам и всячески пытался смягчить то, что, как он знал, будет воспринято другими с известной долей цинизма. Однако неизменным следствием непостижимого процесса превращения мыслей в слова становилось то, что он все-таки читал мораль всему экипажу. Именно поэтому Сесслер пришел к выводу, что сама по себе человеческая речь — либо чудовищная ошибка, либо мрачная шутка Создателя.
— Нам следовало бы отказаться от слов и общаться с помощью музыки, — заявил он.
Капитан недоверчиво улыбнулся, по-птичьи склонив голову к плечу.
— Я имею в виду не только нас с вами, но и всех людей вообще, — пояснил Сесслер.
— Мой дорогой доктор, — оживился инженер Саван. — По-вашему, сейчас мы должны были бы воспроизводить голосом триумфальный марш?
— Вот именно.
— А разве это не то же самое, что крики: «Браво! Браво! Ура-ура!»?
— Конечно, нет.
— Двенадцати нот явно недостаточно, — неожиданно вмешался в разговор Рейдт-младший.
— А двадцати восьми знаков слишком много, — возразил Лео Сесслер.
— Лучше пейте кофе, — посоветовал Капитан.
В одиннадцать по полетному времени они совершили посадку в Пустыне Пума. На самом деле это была не пустыня, а равнина, покрытая пожелтевшими травами.
— Печальный пейзаж, — прокомментировал Лео Сесслер.
— Десять часов пятьдесят четыре минуты, — произнес за его спиной кто-то из экипажа. — Этой ночью я почти глаз не сомкнул.
— А кто из нас спал? — откликнулся другой.
Ложная пустыня простиралась перед ними, и ее края поднимались к горизонту, словно бортики большой суповой тарелки. Люди облачались в белые костюмы, натягивая прочные перчатки сложной конструкции и сапоги до бедер — снаряжение для высадки. Лео Сесслер нацепил на нос очки, а поверх очков — предписанные инструкцией защитные заслонки: нелепые меры предосторожности.
Саван насвистывал какую-то мелодию.
— Когда будете готовы, — скомандовал Капитан, который всегда одевался быстрее всех, — сбор в выходном шлюзе.
И открыл дверь рубки.
Поделиться книгой: