1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны

В отчете Идена об этой встрече акценты расставлены несколько иначе, чем в отчете посла. Как и Галифакс, Иден обратился к более ранней советской политике. «Мир невозможно разделить», говаривал Литвинов, но Майский ответил на это, что «...сейчас ситуация кое в чем изменилась». И опять Майский возложил вину на перемены в советской политике на пять лет упущенных возможностей для сотрудничества с британским и французским правительствами. Британцам, должно быть, известно, «как глубоки всегда были подозрения в умах наших уважаемых правительств по отношению друг к другу». Иден открыто признал, что его до сих пор смущает теперешняя советская политика. «В установившемся мире, когда дикие звери выпущены на свободу, — ответил Майский, — каждая страна должна заботиться о собственной безопасности». Иден опять принялся возражать, но тут вмешалась супруга Майского, которая присутствовала там, «заявив, что ее муж всегда был озабочен улучшением англо-советских отношений, и последние события явились для него большим разочарованием». Майский настаивал на том, что советские заявления о нейтралитете были искренними, и это не изменится, если британцы не будут предпринимать каких-либо недружественных действий. Иден отметил, что «в продолжение разговора Майский несколько раз намекал, что если мы сейчас предпримем какие-либо шаги, то нам пойдут навстречу, хотя относительно того, что это должны быть за шаги, он выражался весьма туманно».35 А вот и разногласие в отчетах об этой встрече: Иден говорит, что Майский безусловно поощрял британцев к каким-то действиям, которые не будут отвергнуты. Но сам Майский сообщал Молотову, что не ответил ничего определенного, когда его спросили, подходящее ли сейчас время для улучшения отношений. Иден был убежден, что Майский хотел этого улучшения, но думал, что посол не был «достаточно хорошо информирован обо всех деталях советской политики». Это было не совсем так: Майский был в чем-то даже впереди советской политики, которую он пытался искусно обойти, чтобы развивать отношения с Англией.

К середине октября усилия Майского увенчались успехом, но в Лондоне, а не в Москве. Пока Молотов медлил с ответом на требования Майского об инструкциях, Галифакс уже был готов двигаться вперед. «В течение последних дней я много думал о возможных способах налаживания политических контактов с Россией». Получалось, что способов «не было никаких», говорил Галифакс Оливеру Стэнли, президенту Торговой палаты; но можно было «изыскать средства... преодолеть нынешнее положение, даже это могло бы принести большую пользу».

«Мне трудно поверить, что советское руководство настолько прочно связало себя с герром Гитлером, что даже не помышляет ни о какой тайной игре у него за спиной, и очевидно: если мы сможем убедить их, что готовы сыграть в такую игру, или по крайней мере сделать вид, то это может принести неплохие результаты».

«И надо же случиться такому, — продолжает Галифакс, — что ко мне вчера вечером совсем по другому вопросу зашел сэр Стаффорд Криппс». Во время разговора Криппс, имевший на все свой взгляд лейборист, обратился к теме отношений с Советским Союзом и стал настаивать на посылке торговой миссии в Москву. «Я говорил ему, — пишет Галифакс, — что согласен, но если только с той целью, чтобы воодушевить русских обвести немцев вокруг пальца...». Галифакс хотел быть уверенным, что Лондон «полностью поддержит его», то есть, говоря другими словами он не желал «становиться посмешищем или служить той головой, с которой Сталин снимет очередной скальп». «В результате общения с русскими в течение последних нескольких месяцев я не мог не стать подозрительным». Криппс полагал, что некоторых опасностей можно избежать, для начала разведав почву с помощью Майского. Да и сам посол «очень стремится к этому», говорил Криппс. Поэтому Галифакс вновь встретился с Майским.36

«Галифакс сегодня [16 октября] пригласил меня к себе, — сообщал Майский. — [Он] заявил, что британское правительство хотело бы улучшить англо-советские отношения, несколько пострадавшие в результате событий последних недель, что оно готово обсуждать различные методы для достижения этой цели». Галифакс полагал, что лучше всего были бы торговые переговоры, и предложил провести их в Лондоне. Хотя и не сказав ничего определенно, министр намекнул, что если основные договоренности будут достигнуты, то для подписания соглашения британская делегация может отправиться в Москву.37 Отчет Галифакса об этой встрече не вполне согласуется с отчетом Майского — по нему получается, что именно посол заявил, будто советское правительство «готово сделать новые шаги в улучшении торговли, если мы [британское правительство] так желаем этого», а именно Галифакс ответил, что «мы рассматриваем такие возможности и надеемся, если они существуют на самом деле, воспользоваться ими». Галифакс также коснулся довольно щекотливой темы, которая могла осложнить переговоры: каким образом британские товары, проданные России, оказываются в Германии?38 На этот важный вопрос Майский не ответил ничего.

Вообще, как для британских, так и для советских отчетов об этих важных встречах весьма характерны красноречивые умолчания и измененные голоса. Инициатива об улучшении отношений, в зависимости от того чей отчет читаешь, переходит от одной стороны к другой. Так было безопаснее для обеих сторон. У Майского в случае ошибки были все основания опасаться за свою жизнь, в то время как западные политики просто боялись разгневать правых или выставить себя на посмешище слишком интенсивными заигрываниями с Советским Союзом. Англо-советским да и вообще всем западно-советским отношениям предвоенных лет была присуща такая взаимная услужливость. «Только после вас, Альфонс! Нет уж, сэр, после вас...» — затасканным рефреном советско-западного диалога.

3

На этой встрече было кое-что еще. Если отчет Галифакса краток и ограничивается только вопросами торговли, то Майский указывает, что обсуждались и другие вопросы, включая советско-турецкие переговоры и обстановку в балтийском регионе. Дальше:

«Галифакс кратко затронул последнее выступление Чемберлена в парламенте и, подчеркивая решимость Англии вести "войну до конца", он в то же время дал понять, что если бы Гитлер выдвинул какие-либо новые, более приемлемые предложения, британское правительство готово было бы их рассмотреть».39

Этот же вопрос возник на следующий день в беседе Майского и Батлера, который должен был стать главным посредником в сношениях Майского с Форин офисом.

«Общая установка британского правительства, по словам Батлера, сводится к тому, что оно готово было бы заключить мир хоть завтра, если бы было уверено, что достигнутое соглашение имеет стабильный характер («обеспечило бы мир и спокойствие на 20—25 лет», как выразился Батлер). Такая уверенность, по мнению британского правительства, могла быть создана лишь при гарантии мирного договора всеми великими державами, в частности, США и СССР. Ради достижения прочного мира подобного рода британское правительство готово было бы пойти на значительные уступки Германии даже в колониальной области».

Затем Батлер несколько смягчил свое заявление, отметив: ввиду того, что такой мир в настоящее время все равно невозможен, «Англия будет продолжать войну». Но он был убежден, но на следующем этапе войны могут быть выдвинуты новые предложения «возможно с большими шансами на успех».40 В отчете Батлера об этой встрече нет ни слова о перспективах мира с Германией — и ничего удивительного: такие разговоры были весьма непопулярны осенью 1939 года.41 Все предвоенные годы Батлер был главным проводником чемберленовской политики умиротворения. Поэтому его позицию во время разговора с Майским вполне можно рассматривать как позицию британского правительства тех лет. Больше того, эти приватные беседы имели место на фоне публичных дискуссий в Англии о перспективах заключения мира. 3 октября Ллойд Джордж выступил с речью в палате общин, предлагая правительству открыть дверь для мирных инициатив, в особенности, если они будут исходить от нейтральных стран, среди которых он подразумевал и Советский Союз.42 И хотя на Ллойда Джорджа дружно обрушилась вся пресса, похоже, что Форин офис все же внял его советам, но уже в интерпретации Чемберлена, с которой тот выступил в парламенте 12 октября. Умиротворенчество продолжало жить в Британии.

Молотов, который до сих пор не отвечал на запросы Майского об инструкциях по поводу того, как строить англо-советские отношения, вдруг очень заинтересовался предложениями Батлера. Но в то же время он проинформировал о беседах в Лондоне и германского посла Шуленбурга. В состоящей из двух предложений телеграмме Молотов спрашивал Майского, не «намекал» ли Батлер «на желательность нашего посредничества в духе заключения мира с Германией на известных условиях. Жду ответа».43 Этот вопрос Молотова имел важное значение и вполне согласовался с новой позицией Советов, призывавших теперь к окончанию войны. Так как все вопросы, возникавшие в связи с разделом Польши, были решены, говорилось в совместном нацистско-советском коммюнике, опубликованном в конце сентября, не было никакой нужды в продолжении войны.44

Майский поспешил ответить Молотову: «Характеризуя установку британского правительства о войне и мире, Батлер явно излагал точку зрения Чемберлена и Галифакса. В одном месте он даже сослался на свой разговор с ними. У меня не было впечатления, что Батлер прямо намекает на желательность нашего посредничества. Он скорее говорил в порядке разъяснения и оправдания линии британского правительства, поскольку ему была известна наша позиция в вопросе войны». Из всего того, что сказал Батлер, Майский делал вывод, что британское правительство не будет препятствовать, чтобы Советы стали посредником и гарантом мирного договора. Посол продолжал в том же духе, ссылаясь на свой недавний разговор с Ллойдом Джорджем, который однако отметил, что потопление немцами английского боевого корабля «Royal Oak» (14 октября) в акватории главной военно-морской базы Британии Скейп Флоу, а также вообще действия немцев на море, вызывают естественное недружелюбие англичан.45 Когда позднее Шуленбург спросил, каковы настроения в Британии относительно мирного урегулирования, Молотов ответил, что, по словам Майского, ничего определенного сказать нельзя.46

Отчеты Майского о глубокомысленных, но вряд ли осуществимых мирных планах английских дипломатов едва ли производили впечатление на подозрительного Молотова, который знал о решимости британского правительства сражаться до конца. Иногда в отчетах Майского видна бестактность британцев: британские министры могли бы держать при себе свои опасения и неуверенность в победе.47 Майский, например, не слишком высоко оценивает состав английского кабинета. За исключением Черчилля и Идена, наиболее важные посты в нем занимали «мюнхенцы»: Чемберлен, Галифакс, Саймой, Хор. Это было то самое, старое правительство тори «умиротворителей, — отмечал Майский, — чуть-чуть подкрашенным в антигитлеровские тона».48 Вообще, позиции самих советских дипломатов были весьма противоречивы: с одной стороны, Молотов вдруг становился сторонником мирного урегулирования, с другой — Майский внезапно проникался негодованием против умиротворителей и искал признаков готовности Британии сражаться. Советское правительство никогда не рискнуло бы пактом о ненападении ради какого бы то ни было соглашения с Британией — торгового или иного — пока не убедилось, что британцы были стоящим того партнером или союзником. Странная война тоже не способствовала взаимному доверию, и это тоже оказывало свое влияние и на Майского и на Москву.

«Странная война! — писал Майский в своем дневнике 24 октября. — На западном фронте "без перемен". Во французских военных бюллетенях повторялись деревянные фразы: "Ночь прошла спокойно" или "День ознаменовался операциями патрулей"». Англо-французы надеялись взять измором, писал Майский, в то время как Гитлер надеялся на «гнилость демократии». «Я то и дело слышу здесь на каждом шагу: "В конечном счете от войны выиграет только Россия" или "Когда капиталистич[еские] страны Запада перегрызут друг другу глотки, восторжествует коммунизм" или "Длительная война неизбежно вызовет в Германии революцию, — что станется тогда с Англией, с Европой?" и т. п. Несомненно, аналогичные разговоры сейчас идут и в кругах германской правящей верхушки». Майский был убежден, что возможности для распространения революции сейчас лучше, чем когда бы то ни было с тех времен, когда Карл Маркс написал «Коммунистический манифест». Противники не решались наносить смертельные удары, полагал Майский, но все равно, если не случится чуда, полномасштабная война уже не за горами.49

Британское правительство придерживалось того же мнения — что война — это генератор коммунистической революции; это вообще было часто высказываемое вслух, но еще чаще подразумевавшееся убеждение периода между мировыми войнами. В одном из документов Форин офиса, составленном неделей раньше, чем Майский писал в своем дневнике, указывалось, что цель Советов — «поддерживать баланс между противниками в интересах большевизации Европы, с как можно меньшими потерями для себя, пока обе стороны не истощат своих сил». Один из высокопоставленных чиновников Форин офиса, Р. А. Липер винил во всем Гитлера: «Именно он... дал возможность Сталину захватить более сильные позиции для распространения большевистского вируса по Европе уже в начале войны, теперь ему не нужно ждать даже ее конца, когда европейские нации истощат друг друга в смертельной борьбе».50 «В конечном счете, — говорил Сарджент, — главный принцип большевизма — коммунистическая экспансия». «Я в целом разделяю это мнение», присоединялся Галифакс. Сэр Артур Рукер, главный личный секретарь Чемберлена, высказался в середине октября так: «Коммунизм представляет сейчас огромную опасность, он опаснее, чем нацистская Германия... это чума, которую не останавливают национальные границы и с продвижением Советов в Польшу государства Восточной Европы обнаружат, что их силы для борьбы с коммунизмом весьма ослабли. Поэтому так важно обращаться сейчас с Россией крайне осторожно, не исключая возможности союза, если будет необходимо, с новым германским руководством против общей опасности». Летописец-консерватор Ченнон был того же мнения.51

4

Эти широко исповедуемые в Британии взгляды однако не удерживали ни Майского, ни Галифакса от попыток улучшить англо-советские отношения. На самом деле в октябре 1939 года Майский был очень занят, почти каждый день встречаясь с британскими министрами, дипломатами и политиками. Речи о посредничестве Советского Союза на мирной конференции больше не заводилось, но разговоры о возможных торговых переговорах продолжались. Майский в душе посмеивался над столь очевидным интересом англичан к сближению с Советским Союзом, но на встречах он советовал им поторопиться с торговыми переговорами. А в Москву сообщал о все новых высказываниях британских чиновников в пользу улучшения отношений между двумя странами.52

А Молотов все не давал ответа на просьбы посла об инструкциях, даже после того как Майский еще раз встретился с Галифаксом 25 октября.53 На этой встрече Галифакс сказал, что кабинет одобрил открытие переговоров с целью достижения торгового соглашения, британскую делегацию должен был возглавить Оливер Стэнли. Как выразился Галифакс, «я сказал, что мой интерес в деле был прежде всего политический, и я больше всего озабочен тем, чтобы, если это возможно, улучшить отношения между нашей страной и советским правительством, или по крайней мере воспрепятствовать их ухудшению». Отчет Майского в основном подтверждает это. Но как всегда в отчетах сторон о встрече существуют свои нюансы. Галифакс сообщал об энтузиазме Майского относительно перспективы переговоров, хотя из телеграммы посла в Москву этот энтузиазм понятным образом пропал.54 Потом Майский встретился со Стэнли; у обоих сохранились записи беседы. И опять они в основном совпадают, хотя опять в своем отчете в Москву ни словом ни обмолвился об удовольствии, которое он выразил по поводу скорого начала переговоров. Согласно отчету Стэнли, посол «сказал, будто у него есть поручение советского правительства заявить, что они желают обсудить с нами вопрос о торговом соглашении...».

Формально это заявление Майского не шло вразрез с истиной, оно базировалось на телеграмме Молотова от 26 сентября, но на самом деле он, конечно, подметывал бисеру, потому что подробных инструкций от Молотова так и не получил. Попытка Майского схитрить не укрылась от британского дипломата. «М-р Майский... оставил у меня впечатление, что лично он готов сделать все возможное, — отмечал Стэнли, — но целиком зависит от Москвы, где его не очень высоко ставят». Кабинету Стэнли сообщил: «Следующий ход за Майским...».55 Сможет ли он убедить Молотова двигаться дальше?

11 ноября Молотов наконец ответил Майскому. Во времена Литвинова советское правительство запрыгало бы от радости, получив милостивое уведомление о британской заинтересованности улучшать отношения, но только не сейчас.

«В связи с Вашими беседами с Черчиллем, Иденом, Эллиотом и другими о желательности улучшения англо-советских политических и торговых отношений, Вы можете при случае заявить, что Советское правительство сочувствует их желанию, но так как теперешнюю политику Англии определяют не указанные лица, то СССР не видит в данный момент благоприятных перспектив в этом деле. Факты же свидетельствуют о том, что в действительности британские власти занимают в отношении Советского Союза враждебную позицию. Это мы чувствуем каждый день во всех концах Европы, от Скандинавии, и особенно от Финляндии, до Балкан и Ближней Азии, не говоря уже о Дальнем Востоке. Улучшение отношений между СССР и Англией требует, чтобы подобная политика английских властей была изменена в лучшую сторону».56

Телеграмма Молотова привела Майского в замешательство. Теперь ему приходилось идти на попятную и сворачивать все свои многочисленные начинания; но он не стал просить, как полагалось бы, приема у Галифакса, чтобы объяснить ему изменившуюся позицию. Он решил действовать через посредников.

На следующий день с Майским встречался Криппс, чтобы спросить в приватной обстановке, почему так задерживается советский ответ на британские предложения начать переговоры. Майский ответил ему молотовскими словами: что Стэнли, Иден и другие не пользуются особым влиянием — утверждение несколько странное, потому что сам Галифакс заявлял, что действует от имени кабинета. Согласно отчету Майского, он сказал, что советское правительство сожалеет, но сейчас оно слишком занято международными проблемами, чтобы изучать британские предложения.57 Двумя днями позже Майский рассказал обо всем Черчиллю, тоже в духе (по его словам) молотовской телеграммы, но можно только догадываться, насколько точно придерживался он инструкций на самом деле. Черчилль весьма благосклонно отнесся к советскому желанию улучшать отношения, в то время как Молотов говорил только о том, что британцам самим следует проявить инициативу, если они хотят улучшений. Примерно такие же слова Молотов говорил и Шуленбургу, но в этом случае они имели совершенно иное значение. Чтобы отвлечь внимание от советского безразличия к британским предложениям, Майский возложил вину за нынешнее состояние дел на общий враждебный настрой британских политиков.58 Во всяком случае, в архивах Форин офиса не сохранилось никаких документов об этой встрече Черчилля, которые, вероятно, могли бы объяснить, почему британцы продолжали гадать, когда же наконец они получат советский ответ на свои предложения.

Кабинет обсуждал советское молчание всю середину ноября и мог только выдвигать различные версии о причинах, базируясь на тех ошибочных предположениях, которыми поделился с Галифаксом Криппс. Правда, Форин офис и не старался создавать впечатление, что очень спешит начать переговоры, из-за опасений, что Советы ужесточат свои требования, но британское терпение начало иссякать.59 Тем временем Майский продолжал вести свою линию, теперь уже с Эллиотом, сказав тому (по словам самого Эллиота), что «постоянно держит связь со своим правительством, которое очень заинтересовано в улучшении отношений с Великобританией». В своем отчете об этой встрече Майский сообщал, что вел беседу с министром вполне в духе молотовской телеграммы от 11 ноября. «Эллиот был очень доволен нашим положительным отношением к улучшению англо-советских отношений». Тут опять те же самые речи и та же самая мошенническая тактика, которую Майский уже использовал на встрече с Черчиллем. Согласно отчету Майского, Эллиот коснулся взаимных подозрений, и тут Майский не стал его успокаивать, несмотря на все свое желание улучшать англо-советские отношения.60 Чрезмерное рвение посла сыграло с ним злую шутку: теперь ему приходилось хитрить с чиновниками Форин офиса, которые записывали эту странную игру на счет советского правительства, которое обо всем этом и понятия не имело, если судить по инструкциям Молотова.

Суриц в Париже с такими проблемами не сталкивался, потому что французы были еще меньше, чем англичане заинтересованы в улучшении отношений. Однако в октябре Суриц отметил, что французское общественное мнение склоняется к точке зрения Манделя-Черчилля на события в Польше и в Прибалтике, и появляются признаки, что французы хотели бы восстановить контакты. Но в ноябре, когда отношения с Лондоном пошли на спад, похожие процессы начались и в Париже. «В гораздо более острой степени, чем когда-либо, — сообщал Суриц, — наши взаимоотношения с Францией сейчас отягощаются соображениями внутренней политики. В кругах Кэ д`Орсе говорят, что Даладье по этим соображениям не может выявить своего «в общем благоприятного отношения к внешней политике СССР». Это «нежелание выявить» принимает форму, близкую к бойкоту нашего полпредства». Никто из французских министров или высокопоставленных чиновников не мог принять приглашения из советского посольства без особого на то разрешения, а таковые разрешения выдавались очень туго. Репрессии против французских коммунистов зашли настолько далеко, что это вызвало раскол в кабинете, часть его считала, что это может нанести вред военным усилиям Франции или ее отношениям с Советским Союзом.61

Терпение британского кабинета лопнуло 23 ноября — Галифакс был уполномочен увидеться с Майским и выяснить, есть ли какие-то новости из Москвы. Но Батлер все же решил подготовить почву и встретиться с Майским за несколько дней до его дискуссии с министром иностранных дел (которая была назначена на 27 ноября), чтобы еще раз довести до сведения посла позиции Черчилля и других министров.62 Согласно отчету Майского, теперь Галифакс ставил вопрос ребром: хотите вы торговых переговоров или нет? Британское правительство абсолютно ясно дало понять, что хотело бы улучшений в англо-советских отношениях, но долгое молчание Москвы вызывает подозрения в том, намерено ли советское руководство вообще вести переговоры. Майский ответил, что такие подозрения лишены каких-либо оснований — вот уж никак не отражение молотовской позиции, а скорее попытка спасти собственную политику. Послу ничего не оставалось, как только подогревать интерес англичан к переговорам. Но все же он осторожно намекнул Галифаксу, что само британское правительство тоже не особенно спешит с переговорами, с чем министр вынужден был согласиться. По словам Галифакса, Майский отвечал на вопросы «путано и с некоторым смущением», вполне возможно, что так оно и было. Как понял Галифакс, посол просто «озвучивал линию партии», но больше похоже на то, что Майский больше старался не запутаться в собственной лжи. Сам посол рисовал свое поведение во время встречи как прямое и твердое, но Галифакс видел перед собой увертливого, скользкого, путающегося в словах, немного смущенного посла.

Галифакс посетовал о недавних резких выступлениях советской прессы, которые подразумевали недружественную или даже враждебную позицию по отношению к Британии. Майский ответил, что это просто отплата той же монетой за выступления британской прессы, и отражает общее мнение, что британское правительство, где только может, работает против советских интересов. «Я ответил м-ру Майскому, — пишет Галифакс, — что правительство Е. В. заботится прежде всего о собственных интересах и ничего больше». По словам же Майского, Галифакс «вдруг весь покраснел (чего с ним никогда не бывает), взволновался и почти с запальчивостью стал доказывать, что подозрение Советского правительства (я упоминал не о советском правительстве, а лишь о нашем общественном мнении) решительно ни на чем не основано».63 Отчет Галифакса безоговорочно подтверждает версию Майского, но такие обмены «любезностями» были не столь уж редки за последние двадцать лет. Каждый указывал друг другу на соринку в его глазу, не замечая бревна в своем. «Слова костей не ломят», говаривали советские дипломаты, однако были точно так же чувствительны к нападкам в британской прессе.

5

Еще Галифакс поднял в разговоре с Майским вопрос о Финляндии. С самого начала 1939 года советское правительство старалось заключить договор с Финляндией, чтобы обеспечить безопасность Ленинграда и улучшить обстановку на Балтийском море. Финская граница проходила всего в двадцати милях от города, вполне в пределах досягаемости дальнобойных орудий. Финское правительство боялось и не любило своего советского соседа, поэтому упорно не соглашалось на советские требования об обмене территорий, прилегающих к Ленинграду, на гораздо менее привлекательные по своей восточной границе. Обстановка на переговорах по этим вопросам и вовсе накалилась, после того как в октябре 1939 года финны мобилизовали свою армию и высказали полное пренебрежение к требованиям Москвы. Молотов интерпретировал эти акты как провокацию, и даже некоторые чиновники британского Форин офиса находили поведение финнов «вызывающим», хотя те вели себя точно так же, как и летом, во время переговоров в Москве. Советское правительство занялось собственными военными приготовлениями. В свете вооруженных столкновений на русско-финской границе 26 ноября, Галифакс предупредил Майского, что если конфликт будет продолжаться, то на улучшение англо-советских отношений надеяться «очень трудно»; однако упоминание об этом присутствует только в отчете посла.

Финский вопрос возникал уже не первый раз, и не первый раз Форин офис предупреждал о нежелательности ухудшения советско-финских отношений. В конце сентября Коллье, тогда еще глава северного департамента, уже обращал внимание на непрекращающееся советское давление в отношении Финляндии. Он рекомендовал поощрять сопротивление финнов, «потому что все, что способно вызвать затруднения у русских в любой части света, только улучшит наши позиции при заключении сделки с советским правительством». Коллье предлагал изучить вопрос о том, согласится ли финское правительство «принять помощь [среди прочего]... в виде британских военных поставок... для финских войск...». Форин офис рассмотрел предложение Коллье и были даны указания соответствующим службам. Это было как музыка для ушей британского посла в Хельсинки, Томаса Сноу, который всегда был ярым противником каких-либо финских уступок красным.66 Советское правительство знало о подстрекательской деятельности Сноу, кроме того, советское посольство в Хельсинки сообщало об усиленном военном строительстве в Финляндии и видном невооруженным глазом подозрительном наплыве британцев в финскую столицу.67

Галифакс еще в октябре предупреждал Майского, что советско-финская напряженность может сделать невозможным любое улучшение отношений; но в отчете Майского об этом говорится только то, что Галифакс выразил надежду на успешный исход советско-финских переговоров, «без каких-либо потрясений». И хотя посол ответил, что не видит причин опасаться вспышки напряженности в отношениях с Финляндией, он, видимо, не довел предупреждения Галифакса до сведения правительства, возможно предпочитая не раздражать Москву неприятными фактами, которые могли разрушить его надежды на улучшение отношений.68 Но у Молотова были и другие источники информации, и он знал о британской активности во вред советским интересам. И его оценка этой активности была не лишена основании, а вот Галифакс, отрицая ее, был не совсем правдив.

Черчилль тоже видел эту проблему и даже обсуждал ее с Майским в ноябре. Но он считал, что во всех этих недоразумениях виноваты клерки и низший слой правительственной бюрократии. А чего вы ожидали, спрашивал он, после нацистско-советского пакта о ненападении и всех тех подозрений, которые он породил?69 Немного погодя Черчилль поднял этот вопрос на заседании военного кабинета, повторив свое мнение, что сохранение сильных позиций Советского Союза на Балтике было бы только в интересах Британии, а «отговаривать финнов от каких-либо уступок СССР» было бы ошибкой. Галифакс ответил, что Финляндию не стоит понуждать уступать требованиям, которые противоречат ее интересам. В эту перепалку вмешался и Коллье, который не согласился с оценкой Черчилля и убеждал Галифакса занять более жесткую позицию.70

Финляндия была не единственным источником сомнений для Британии в отношениях с Советским Союзом. Другими были Турция и Кавказ. Еще до начала войны Финляндии и Советского Союза 30 ноября, британское правительство, с молчаливого согласия турецких военных властей и разведслужб, начало разрабатывать план подрывных мероприятий на Кавказе.71 Обсуждался даже вопрос о бомбардировке в конце октября советских нефтяных разработок в районе Баку, хотя Форин офис считал это «едва ли осуществимой» идеей. Документы по этим вопросам до сих пор хранятся в зеленых, особой секретности папках; и не без причины — некоторые бумаги, содержащиеся в них, не разрешено обнародовать до 2016 года. Идея бомбардировки Баку тем не менее продолжала обсуждаться в подкомитете начальников штабов объединенных разведслужб.72 У советского правительства тоже была информация о британской активности в Турции и Румынии, однозначно направленной против Советского Союза.73

29 ноября с Майским встретился Батлер, чтобы подтвердить заявление Черчилля, что британское правительство не собирается проводить «макиавеллиевскую» политику в отношении Советского Союза; но в Москве не очень-то поверили этим уверениям.74 После этой встречи Майский писал, что британская политика заключалась в том, чтобы, простирая правую руку в дружеском жесте, в то же самое время левой «сеять семена антисоветских интриг во всех концах мира».75 Это суждение было верно лишь отчасти, но оно вполне убеждало Москву. И так уж случилось, что вечером того же дня, когда Майский встречался с Батлером, Наркоминдел вызвал финского представителя в Москве и проинформировал его о разрыве дипломатических отношений. Пока на западе продолжалась странная война, на востоке на следующий же день, разразилась настоящая — между Финляндией и Советским Союзом. Для Майского это явилось полнейшим сюрпризом.76

6

Русско-финская война спасла Майского от одной напасти, но лишь для того, чтобы ввергнуть в другую. Британское правительство мгновенно утратило всякий интерес к переговорам с Советским Союзом, послу уже не нужно было улаживать противоречие между безразличием Москвы к улучшению отношений и собственным стремлением все же улучшить их. Но война угрожала англо-советским отношениям в целом. Сидс в Москве полагал, что их вообще следует разорвать, а вокруг Советского Союза воздвигнуть стену блокады. Хотя это было ничто по сравнению с безрассудными заявлениями Сноу, сделанными еще в начале ноября — до начала войны, — о том, что на Советский Союз нужно натравить Японию! Форин офис, однако, счел предложения Сноу смехотворными и постарался занять более сдержанную позицию.77 Но даже общественное мнение грозило вывести Британию из этого шаткого равновесия. То же самое творилось во Франции: парижская пресса развязала против советского вторжения оголтелую кампанию, а действия французского правительства тоже производили отчетливое впечатление, что ему больше нравится чернить большевиков, чем сражаться с «германским колоссом».78

Сам Форин офис считал большевиков если не злейшими врагами, то чем-то вроде этого. Британская пресса почти единодушно и яростно осуждала советское нападение на Финляндию. В этом хоре очень одиноко звучал унылый тон коммунистической «Daily Worker». Майский был просто ошеломлен враждебностью общественной реакции. Вопрос сейчас стоит таким образом, отмечал он в своем дневнике: «Кто враг №1 — Германия или СССР?» По Лондону ходили слухи о попытках зондировать почву насчет мира с Гитлером. Но несмотря на всю антисоветскую истерию разговоров о разрыве дипломатических отношений, в отличие от Франции, не было. Майский полагал, что англичане все же разумнее французов и не думал, что дойдет до разрыва. «Тем не менее за более отдаленное будущее я ручаться не стал бы». Внешне отношения были вполне корректные, отмечал Майский, но вокруг посольства и торгового представительства образовалась «леденящая пустота». За небольшими исключениями, «все наши друзья» спрятались по норам. «Что ж, это не впервой. Вернутся». «Я — стреляная птица, — писал он, — и бурю мне встречать не в новинку». Но в одной вещи был уверен на сто процентов: «Чем скорее закончатся события в Финляндии, тем скорее она уляжется. Англичане большие любители признавать "свершившиеся факты"».79 Майский не слишком ошибался: Кадоган сравнивал позицию Форин офиса с «действиями полиции, [которая] не может сразу справиться со всей толпой. Они начинают лупить по головам тех, кто поближе...». Под ними Кадоган подразумевал нацистскую Германию. Форин офис прекрасно знал, кто был «врагом номер один».80 С другой стороны, нужно было «удовлетворить и антибольшевистские настроения», и Форин офис делал это, инспирируя статьи в прессе. Но при этом «отчетливо понималось», что «антибольшевистскую пропаганду [не следует] выпускать из-под контроля... чтобы она не выродилась в призыв к войне с Советами».81

Во Франции атмосфера была более напряженной. «Французы совершенно распоясались», сообщал Суриц: Финляндия стала как бы членом союзной коалиции и уже открыто обсуждалась «помощь Финляндии». Ходили слухи об уже решенных военно-морских операциях англичан против Советского Союза. Почти вся французская пресса вопила, что СССР, расколотый внутренними противоречиями, будет легкой добычей. «Наше полпредство стало зачумленным местом и окружено роем штатских шпиков».82 Ситуация во Франции была намного хуже, чем описал ее Суриц. Il faut casser les reins à l`USSR — слышалось на самых высоких уровнях французского руководства. «Мы опрокинем их... сметем с лица земли», — заявляли некоторые французские генералы и политики. По словам Леже, французское правительство не собиралось разрывать дипломатические отношения или объявлять войну, «но при возможности готово было покончить с Советским Союзом с применением, если понадобится, пушек». Такие разговоры были обычным делом во всех шикарных бистро Парижа. Никого и не думали арестовывать за самые яростные выпады против Советского Союза. Зато Финляндия была священной коровой... Как славно было под хорошую сигару да за стаканчиком перно помечтать вслух, как сокрушишь этих беспомощных красных? Не все, конечно доходили до такого, но общий настрой очень напоминал октябрь 1918 года, когда французский генштаб втайне разрабатывал планы вторжения в южную Россию, чтобы изгнать большевиков.83 Финляндия была подобна лихорадке: Франция уже заразилась ею, и теперь она готова была перекинуться на Лондон.

14 декабря Советский Союз был исключен из Лиги Наций. У Молотова, закаленного большевика, это вызвало только злобу.84 Майский сообщал, что французы агитируют за разрыв отношений и теперь эта идея воспринимается в британских правящих кругах гораздо более благосклонно. Сами события, казалось, демонстрировали англичанам, что у Советского Союза более тесные отношения с Германией, чем они полагали раньше. В соответствии с этим теперь казалось меньшим злом увидеть Советы, вовлеченными в войну, пусть на стороне нацистской Германии. Тогда Советский Союз по крайней мере не окажется в стороне, чтобы потом собрать по кускам то, что останется от обескровленных капиталистических противников. Согласно тому же сценарию, тогда в войну на стороне англо-французов наверняка вступили бы Соединенные Штаты. Тем более, что американское общественное мнение было целиком на стороне финнов, и это в особенности воодушевляло англичан. Первым шагом ко втягиванию СССР в войну — «в худшем случае на стороне Германии, в лучшем случае (чем черт не шутит?) один на один против всего буржуазного мира, включая Германию, ибо надежда на ту или иную сделку с Германией здесь до сих пор не оставлена» — мог бы стать разрыв отношений между Москвой и Лондоном. Но это была позиция меньшинства, как сообщал Майский; позиция большинства больше склонялась к «нейтральному» Советскому Союзу. «Долго ли, однако, большинство сохранит свою старую позицию — зависит во многом от обстоятельств, которые сейчас еще трудно аккумулируются».85

В конце декабря 1939 года Советский Союз оказался практически в полной изоляции. Отношения с Англией, Францией и Соединенными Штатами были предельно обострены. А несколькими месяцами раньше он еще оказался втянут в серьезное противостояние с Японией на маньчжурской границе. Красная армия разгромила японцев, но ситуация оставалась очень неопределенной. Отношения с Италией, Турцией и даже союзным Китаем были довольно натянутыми. Кроме того, СССР исключили из Лиги Наций. А что можно было сказать об отношениях с нацистской Германией? Два скорпиона среди ночи согласились из осторожности поделить жертву, да так и застыли, одним глазом следя за жертвой, другим — друг за другом, с уже занесенными жалами.

Майский беспокоился, но Молотов, в своих леденящих ответах ему, был зол и непреклонен. Во-первых, говорил он, советские действия против Финляндии «объясняются тем, что мы не можем больше мириться с существованием враждебного нам фин[ского] пра[вительства] у самых ворот Ленинграда, угрожающего безопасности Советского Союза».

«Мы решили покончить с таким положением и ликвидируем его во что бы то ни стало, несмотря ни на что. Во-вторых, толки о каком-то политическом, и даже военном соглашении Советского Союза с Германией против англо-французов не соответствуют действительности. Никакого такого соглашения у нас с Германией нет, и разговоры о нем являются либо порождением паники, либо провокацией. В-третьих, если рассчитывают ослабить Советский Союз, поддерживая сопротивление Финляндии, то из этого не выйдет ничего. Шайку Маннергейма-Таннера мы ликвидируем, не останавливаясь ни перед чем и не взирая на их пособников и доброхотов. Если же Советский Союз попробуют затянуть в большую войну, то на деле убедятся, что наша страна подготовлена к ней как следует. Будучи вызван на войну, Советский Союз поведет ее до конца со всей решительностью».86

Майский должно быть предчувствовал тон телеграммы Молотова, который просто перекликался с тоном его беседы с Ллойдом Джорджем, относящейся к самому кануну Рождества. «Англо-советские отношения, — говорил бывший премьер-министр, — вступили в очень опасный период». Британское правительство сейчас занимает такую позицию, логическое развитие которой приведет к разрыву отношений. Совет Ллойда Джорджа был прост: не играть на руку тем, кто хочет разрыва. Не все были сторонниками такой жесткой позиции; некоторые люди, такие как Черчилль, были против нее. «Положение еще может быть выправлено». По проблеме отношений с финнами Советский Союз еще может оправдаться, говорил Ллойд Джордж соображениями обеспечения собственной безопасности. Но в целом вопрос выходит за рамки этой проблемы — это вопрос противостояния двух систем, капитализма и социализма. А Финляндия сейчас просто генератор, который питает все «реакционные силы мира». «Если бы я был на вашем месте», советовал Ллойд Джордж Майскому, я бы как можно скорее закончил эту финскую войну, ибо каждая ее неделя чревата новыми осложнениями и новыми попытками создать антисоветский блок. И я бы закончил финскую войну без использования «германских методов», применяемых в Польше, потому что они лишь дают лишние козыри в руки антисоветских «провокаторов». Майский стал протестовать против этого последнего положения, но Ллойд Джордж только рассмеялся: «Извините меня, старика, кое-что понимающего в международно-политических и военных делах. Я не хотел Вас обидеть. Однако из собственного опыта я знаю, что война есть война. А в особенности, эта война, которая, на мой взгляд, является последней большой борьбой капитализма за свои права на существование».87 В тот же самый день Харви, личный секретарь Галифакса, писал в своем дневнике об опасности антибольшевистского «крестового похода» в союзе с Германией, но без Гитлера. «Многие среди членов нашего парламента достаточно глупы, чтобы попасться на эту удочку, и в первую очередь п[ремьер] м[инистр] и Хорас Вильсон...».88 «Закончить финскую войну» было хорошим советом. Положение Советского Союза теперь изменилось коренным образом. От позиции главного проводника политики коллективной безопасности и защитника малых стран, которым угрожала агрессия, Москва прошла путь до пакта с Гитлером и закончила собственной агрессией против малой страны. Война в Финляндии, которая должна была обеспечить дополнительную безопасность Советскому Союзу, произвела обратный эффект. Советское высшее командование недооценило своего противника: финны действовали очень эффективно и советское наступление захлебнулось с огромными потерями. Советское руководство оказалось в дипломатической изоляции да еще рисковало нарваться на войну с Францией и Британией. Повсюду поднимал голову антикоммунизм. «Дикие звери» опять выпущены на волю, писал об этом Майский, и «каждая страна должна принять... меры предосторожности для ее собственной безопасности». Но советское руководство, принимая такие предосторожности, явно перестаралось. Был нанесен удар по престижу Советского Союза, по представлениям о его мощи. Советы зашли слишком далеко и сейчас необходимо было «удержаться на спине бегущего тигра, в противном случае — будешь съеден».

Майский играл в Лондоне осенью 1939 года рискованную роль, но он ведь хотел улучшения отношений с Британией. Некоторые историки критикуют поведение Майского перед войной, забывая, что прежде всего он был человеком Литвинова. Для него антинацизм и коллективная безопасность значили больше, чем сталинская благосклонность. Поэтому он и старался все время направлять свое правительство к улучшению отношений с Британией. А делать это было совсем непросто, учитывая, что Сталин и Молотов были приверженцами пакта о ненападении.

Если бы весной и летом британское правительство придерживалось той же политики, к которой пришло осенью, то вполне возможно, что альянс с Советским Союзом состоялся бы. Но мудрость и в политике приходит только вместе с опасностью. А теперь, когда война в Финляндии уже разразилась, сторонники антикоммунизма вновь обрели свободу и принялись нашептывать англичанам безрассудные планы военных действий против Советского Союза и просвещать их насчет того, кто на самом деле является «врагом номер один». Во Франции дела обстояли еще хуже. В сентябре-октябре французское правительство не поддерживало англичан в их стремлении улучшить отношения с Москвой, но по крайней мере опасалось и ухудшать их. Зато когда началась Зимняя война, никто уже и здесь не мог сдержать антикоммунистов.

Глава ВОСЬМАЯ

Эпилог: англо-советские отношения подобны натянутой струне

1

1939-й был длинным годом, но Зимняя война все же не успела закончиться в нем. А ее исход можно считать ключевым моментом в определении основной направленности Второй мировой войны. Декабрьские отчеты Майского сообщали о настроениях в Лондоне и Форин офисе. Французское и британское правительства вынашивали опасные планы бомбардировки советских нефтяных полей вокруг Баку. В Париже, Жаннени, президент французского Сената, опасался, что общественное мнение может позабыть, кто на самом деле являлся врагом номер один. Французские умиротворители, «пораженцы», предпочитали эту другую войну настоящей войне с Германией. «Осторожно», предупреждал Жаннени. «Сейчас не время обзаводиться еще одним врагом».1

Британская идея состояла в том, чтобы усилить блокаду Германии, лишив ее советской нефти. И никого, казалось, не волновало, что у британских и французских военно-воздушных сил не было никаких средств разрушить советские нефтяные промыслы или даже нанести им ощутимый урон; кроме того, советская нефть мало что значила для Германии. Во всяком случае, Сарджент предпочитал держать двери для Москвы открытыми: развитие событий в Финляндии могло ведь вызвать и раздоры между нацистами и Советами.2 Но сможет ли тогда Форин офис контролировать обстановку? Форин офис уже однажды потерял такой контроль: в 1927 году, когда правительство разорвало дипломатические отношения с Москвой. Да и сам Форин офис был расколот.

Даже Ванситтарт, который долгие годы был сторонником реалистичной политики в отношении Советского Союза, казалось, потерял ориентацию в разгар русско-финской войны и чуть позже. Между нацистами и Советами существует множество «точек соприкосновения», но «Ахиллесова пята» их отношений — Баку. Ванситтарт с большой горечью воспринимал неудачи последнего времени, в том числе и собственные. «Мы на самом деле слишком стремились к России», но оказались просто обмануты «советским двуличием». «Давайте же никогда не забывать об этом и больше не блуждать в розовых сумерках... Если, садясь играть в карты, один раз нарвешься на шулера, значит тебе не повезло, но если сядешь с ним играть второй раз — то это уж твоя собственная вина». Ванситтарт тоже заразился финской лихорадкой: «Мы должны ударить по Руссо-Германии или Тевтославии — давайте назовем так то, что они собой представляют, или чем собираются стать — пока она не стала слишком мощной».3 Кадоган смотрел на войну с Советским Союзом примерно с тех же позиций и думал, что бомбардировка Баку — совсем неплохая идея: «Я должен сказать, что если у нас есть хоть какой-то шанс на успех, мы обязаны его использовать... Но до того как мы пошлем свои бомбардировщики, нам, полагаю, нужно как-то быстренько поссориться с Советами...».4 Даладье — тогда все еще французский премьер — говорил о налетах на Баку, как отчасти о задаче «внутренней политики»: «...и эти элементы среди правящего класса... благодаря своему страху перед большевизмом, будут рады заключить мир с Германией пока ее еще окончательно не побили». Правые также могли поддержать Даладье у власти, если бы он послал французские войска в Финляндию. В начале марта Даладье говорил финскому посланнику в Париже, Харри Хольма, что если финны будут продолжать сражаться, то французы «в мгновенье ока» пошлют пятьдесят тысяч человек им на помощь. Финскому правительству стоит только попросить. Мгновенье ока — и правительство Даладье было бы спасено, мгновенье ока — и Франция с Британией оказались бы в состоянии войны с Советским Союзом. Чиновник Форин офиса Харви, будучи тогда в Париже, записал в своем дневнике, что не хотел бы видеть Германию слишком уж побитой, из страха, что тогда она может «открыть двери большевизму».5 Все эти заявления не слишком отличаются от сообщений Майского о них в Москву. Бомбардировка Баку казалась прекрасной идеей — чистый, эффективный и сравнительно легкий способ борьбы с ненавистными красными. Превосходная очистительная месть за пакт о ненападении — мошенничество, которое разрушило всю союзническую блокаду — и за оккупацию Восточной Польши, которая продемонстрировала всю слабость союзников. «Все так легко, когда смотришь на карту. Бац — и в один день нет противника», замечал какой-то британский шутник. Но была тут одна проблема. Даже Кадоган, который с легкостью принял план действий против Баку, сомневался — хватит ли бомбардировщиков, чтобы сделать эту работу.6 «Единственное разумное объяснение всему этому, — отмечал А. Дж. П. Тэйлор, — допустить, что британское и французское правительства просто сошли с ума».7

«Тевтославия» была слишком эмоциональной и опасной выдумкой в оценке германо-советских отношений. Кроме того, это не соответствовало истине. Осенью и зимой 1939—1940 гг. Молотов много раз встречался с германским послом, но вовсе не для того, чтобы искать сближения или стремиться угодить любому германскому требованию, хотя с некоторыми и соглашался. Дискуссии касались пограничных инцидентов между советскими и германскими сухопутными и военно-морскими силами, улаживания приграничных споров, эвакуации из прибалтийских государств граждан немецкого происхождения, а также транспортировки через территорию Германии военного снаряжения для Финляндии. Когда Шуленбург приглашал наркома побывать с визитом в Берлине, тот не очень спешил. Ссылался на слишком большую занятость. Когда Шуленбург попросил Молотова послать советское судно в воды к западу от Британских островов для сбора метеорологической информации, которая помогла бы немцам в их воздушных налетах на Англию, нарком сначала долго тянул с ответом, потом и вовсе отклонил немецкое требование. Он также отказался предоставить германским кораблям безопасные гавани на Камчатке и в Беринговом море. Правда, в феврале 1940 года Советы заключили с Германией важное торговое соглашение, но сам процесс переговоров был очень трудным. Не надо «считать русских дураками», предупреждали они.8 Советское руководство старалось блюсти свои собственные интересы, извлекать выгоды из войны, стремясь не быть втянутым в Ось, и не влезать в драку больше того, чем уже сделало в Финляндии. Это была опасная, недальновидная политика, которая в итоге провалилась, но она была во многом похожа, как отмечал А. Дж. П. Тэйлор, на недальновидную политику англо-французов, которая потерпела крах еще раньше.9 Можно задать вопрос, почему столь подозрительному во всем Молотову не приходило в голову ни в чем заподозрить столь непривыкшее соблюдать международные соглашения правительство. Форин офис в итоге заключил, что он прежде всего боялся Сталина. Уже в преклонном возрасте Молотов писал, что все они прекрасно знали о неотвратимости войны, просто делали все, что могли, чтобы как можно дольше оттянуть ее. «В дураках мы не были. И никто, по крайней мере, из наших противников и сторонников нас не считал за дураков. Не помню такого случая».10

2

Тем временем Майский вновь обрел самообладание и, наконец, освободился от опасности, что ушел слишком далеко от молотовской политики. Он делал то, что получалось у него лучше всего: пытался восстановить сожженные мосты. В январе 1940 года он предупреждал Молотова об опасной напряженности в отношениях с британским правительством и делал все, что мог, чтобы смягчить эмоции англичан, вызванные финской войной. С начала декабря англо-советские отношения продолжали ухудшаться: они были подобны натянутой струне, говорил Майский; стоило еще чуть-чуть потянуть за эту струну и она Могла оборваться. Наиболее непосредственной опасностью была ситуация в Финляндии, «и чем скорее эти события будут приведены к желательному нам разрешению, тем больше шансов, что советско-английские отношения смогут пережить их нынешний кризис».11 Майский также продолжал работать с Батлером: было необходимо изолировать финский вопрос от всего остального. «Очень важно, — говоря Майский (согласно отчету Батлера), — чтобы те, кто принимает большие решения... сохраняли трезвые головы».12 И опять есть некоторые разногласия между отчетами Майского и Батлера: по отчету посла получается, что предложение держать головы трезвыми исходило от Батлера, а вовсе не от него. Несомненно, с точки зрения Майского было предпочтительнее, чтобы именно Батлер посоветовал Молотову сохранять хладнокровие. Но каков бы ни был его источник, к этому совету неплохо было бы прислушаться и Лондону: некоторые чиновники Форин офиса тоже порой испытывали трудности с тем, чтобы сохранять хладнокровие. Они предпочитали враждебные отношения с Советами; «вероятность окончательных англо-советских договоренностей против Германии» казалась им весьма «иллюзорной».13 Форин офису не нравились методы Майского, но Батлер прислушивался к его аргументам. Встречи продолжались. В середине февраля Батлер поставил финский вопрос. Британское правительство хотело «спасти Финляндию», но не ценой разрыва отношений с Советским Союзом. Лучшим выходом из ситуации было бы мирное решение. Майский вновь заговорил о «локализации» финского конфликта, но вместе с тем заметил, что концепция Батлера на этот счет — посылка военных самолетов, боеприпасов, добровольцев — не совпадает с его собственной. Батлер заметил, что правительство находится под жестким давлением общественного мнения, но может сократить помощь Финляндии, если получит гарантии, что под угрозой не окажутся Норвегия или Швеция. Майский лишь рассмеялся в ответ на эти опасения, но Батлера это не убедило, и он спросил: не свидетельствует ли недавнее заключение нацистско-советского экономического соглашения о формировании некоего альянса. Это всего лишь торговое соглашение, ответил Майский, но Батлера опять не убедили его слова.14

Эта беседа вызвала реакцию Молотова: если Батлер предлагал сокращение помощи Финляндии в обмен на советские гарантии относительно Швеции и Норвегии, нарком готов был пойти на это. Он информировал Майского, что советское правительство не имеет намерений тревожить Норвегию или Швецию, если они сами не ввяжутся в войну; не было особых возражений и против договорного урегулирования отношений с Финляндией. Молотов даже предлагал британское посредничество в улаживании конфликта. Но ему очень не понравились инсинуации Батлера о том, что Советский Союз и нацисты становятся союзниками. «Можете сообщить Батлеру о наших отношениях с Германией следующее:

Первое. Мы считаем смешным и оскорбительным для нас не только утверждение, но даже простое предположение, что СССР будто бы вступил в военный союз с Германией. Даже простачки в политике не вступают так просто в военный союз с воюющей державой, понимая всю сложность и весь риск подобного союза. Какое имеется у Батлера основание считать, что Советским Союзом управляют люди, не понимающие даже того, что доступно пониманию любого простака в политике.

Второе. Хозяйственный договор с Германией есть всего лишь договор о товарообороте, по которому вывоз из СССР в Германию достигает всего 500 миллионов марок, причем договор экономически выгоден для СССР, так как СССР получает от Германии большое количество станков и оборудования, равно как изрядное количество вооружения, в продаже чего нам неизменно отказывали как в Англии, так и во Франции.

Третье. Как был СССР нейтральным, так он и остается нейтральным, если, конечно, Англия и Франция не нападут на СССР и не заставят взяться за оружие. Упорно распространяемые слухи о военном союзе СССР с Германией подогреваются не только некоторыми элементами в самой Германии, чтобы запутать Англию и Францию, но и некоторыми агентами самой Англии и Франции, желающими использовать воображаемый "переход СССР в лагерь Германии" для своих особых целей в области внутренней политики».15

Майский должным образом, на следующий же день, передал содержание этого послания Батлеру, смягчив, правда, молотовскую резкость.16

Несколькими днями раньше 16 февраля Молотов принял у себя совершавшего мировой тур Криппса, который, пролетом из Китая, выразил желание встретиться в Москве с наркомом. Как в большей части протоколов, и здесь встречаются противоречия между британской и советской записями этой встречи. Согласно советскому отчету Молотов указал, что если британское правительство действительно хочет улучшения отношений, то Советский Союз готов пройти свою половину пути. Потом пустил в ход обычные сетования относительно поведения британцев, которые они с Майским уже не раз высказывание прошлом. Версия Криппса подтверждает такое развитие событий, но в ней присутствует еще угроза, что если улучшения отношений не случится, «Россия может обратиться с торговыми и политическими предложениями по другому адресу». В советском отчете упоминание об этом отсутствует. Не играл ли в этом случае Криппс роль своеобразного британского Майского? Свидетельства не дают ответа; известно лишь, что Криппс пытался оказать давление на Галифакса с целью возобновления переговоров: «У меня нет никаких сомнений, что сейчас очень удобный момент, чтобы оттолкнуть Россию от Германии, и еще уверен в том, что через несколько месяцев, а то и недель этой возможности у нас не будет».17

Сначала реакция Форин офиса была отрицательной и даже насмешливой. Британское правительство вовсе не было заинтересовано в том, чтобы передавать финнам худые вести, поэтому отказывалось от посредничества. Это опять была уловка, думали чиновники Форин офиса: Сталин испугался налетов на Баку. Пусть себе продолжает беспокоиться. «По очень многим причинам советское правительство теперь является нашим врагом».18 13 марта русско-финская война закончилась. Учитывая, что финская армия была разбита, советские требования оказались относительно благодушными. Но импульс враждебности продолжал действовать. Французское правительство «начало новую схватку» с Москвой, требуя в качестве предлога отзыва советского посла, точно так как они уже сделали это в октябре 1927 года, выслав полпреда X. Г. Раковского (которому суждены были забвение и смерть в 1941 году от рук сталинских палачей). По словам Кадогана, поведение французов сильно осложняло продолжение флирта с Майским. Но они все еще, казалось, хотели налетов на Баку.19

А Батлер продолжал свою не принесшую ему лавров, но важную борьбу с целью подвигнуть Форин офис возобновить обхаживание Советов, насколько бы не стоящим внимания и даже неприятным ни казался ему предмет этих будущих усилий. «Меня все больше тревожит, — говорил Батлер. — ...В британской политике складывается некая тенденция гордой непорочности — право изначально на нашей стороне, а наши действия диктуются самой человеческой логикой, — которая добавляет нам одного врага за другим, с кем бы нам ни пришлось иметь дело». Позиция Батлера тем более замечательна, что еще меньше года назад он был едва ли не единственным верным помощником Чемберлена в деле стойкого сопротивления англо-франко-советскому альянсу. Он был и оставался, иногда уклоняясь от главного направления, умиротворителем, но в данных обстоятельствах предпочитал придерживаться непопулярной линии. И она была не единственной, потому что, кроме того, он продолжал придерживаться своей более ранней позиции: прекращения войны едва ли можно достигнуть, если в мирный процесс не будут вовлечены не воюющие непосредственно страны.20

Майский также продолжал свою столь же неблагодарную партию. «Финские трудности сейчас устранены», говорил посол Батлеру; и теперь нужно постараться двинуться к «лучшему взаимопониманию».

Но война «оставила много серьезных ран».

«Значит, нужно бинтовать и лечить их».

Батлер вполне разделял позицию посла: он говорил Майскому, что надеется на улучшение англо-советских отношений. И не переставал повторять своим коллегам по Форин офису, что улучшения отношений с Советами требуют прежде всего интересы Британии: «Рабочие очень не хотят войны с Россией». Как бы там ни думал Форин офис, мысли о России, несмотря даже на Финляндию, занимали важное место «в умах множества простых людей». Кроме того, именно это могло держать Гитлера в постоянном напряжении относительно положения на своих восточных границах. «Я полагаю, что безрассудное отчуждение от Советского Союза принесет нам больше вреда, чем пользы...»; Британия нуждалась в кооперации с Россией, хотя бы для того, чтобы усилить блокаду вокруг нацистской Германии. По словам Майского, Батлер заявлял, что если у посла есть какие-то важные проблемы для обсуждения, то Галифакс с радостью встретится с ним.21

Сама логика событий диктовала отказ от конфронтации, пусть даже рассерженные клерки и руководители Форин офиса не видели необходимости быть благосклонными к советскому правительству. Москва, полагали они, просто «пускает нам пыль в глаза».22 Галифакс, однако, соглашался с позицией Батлера и он был не одинок. 27 марта лорд Чатфилд, министр координации обороны, попросил Галифакса вновь поставить вопрос о переговорах с Москвой.23 В тот же самый день, с поразительной синхронностью Майский отправился с визитом к Галифаксу, чтобы сообщить, что советское правительство было готово принять предложения Стэнли о торговых переговорах, сделанные еще в октябре.24 Не стоило упускать такую возможность из рук, и военный кабинет одобрил возможность возобновления торговых переговоров. Примерно в то же самое время советское правительство отказалось обсуждать с Германией вопрос о транзите через Владивосток, который британцы считали «здоровенной дырой» во всей блокаде. А в начале апреля советское правительство заморозило поставки сырья в Германию, в ответ на задержки последней с поставками, обусловленного соглашением оборудования, в Советский Союз.25 И все же в конце марта Молотов выступил с речью, полной сарказма в отношении Франции и Англии. По многим вопросам между Советами и Британией сохранялись ставшие уже привычными разногласия, но это вполне могло быть и маскировкой, чтобы скрыть от Германии советские усилия к сближению.

Какое-то время все, казалось, говорило в пользу возобновления переговоров. Пусть раздраженные клерки в Форин офисе считали, что Майский опять пошел в наступление: «...В последнее время м-р Майский неоднократно виделся с Ллойдом Джорджем, что... не сулит ничего хорошего... еще нам известно, что и лорд Бивербрук и Лоу (карикатурист) — оба его друзья...». Фицрой Маклин предлагал, «инспирировать несколько статей... чтобы подчеркнуть близость советско-германских отношений и зловещий характер их сотрудничества». Однако Сардженту эта идея не показалась удачной, «учитывая то, что сейчас мы находимся в том положении, когда вновь следует искать возможностей торгового соглашения с Россией...».26

3

Но даже если и был благоприятный момент, на деле ничего не вышло. Зато дебаты о советских намерениях продолжались в британских правительственных кругах до самого вторжения Германии в Советский Союз в июне 1941 года. Форин офис в то же время полагал, что Советский Союз стремился только поддерживать Британию в состоянии «игры». Но ведь именно этим же британское правительство в минуты просветления занималось в отношении Москвы. И кого винить в том, что действия каждого партнера не нравились другому? И клерки, и многие высокопоставленные чиновники Форин офиса были невысокого мнения о советских намерениях и советской мощи. Как и в предвоенный период, у этих умозаключений чаще всего была идеологическая подоснова, но в случае с французами эти мнения облекались еще и некой технической аргументацией слабости Советов, а также намеками на «сговор» Советов с нацистской Германией.27 Убежденные в том, что поражение Германии будет способствовать распространению коммунизма, некоторые британские официальные лица были против альянса с Советским Союзом и после июня 1941 года. Еще в конце 1940 года Кадоган мог записать в своем дневнике, осуждая французский Народный фронт 1936 года и «красное» правительство в Испании: «...миллионы людей в Европе (я не исключаю и себя) до сих пор думают, что эти вещи были ужасны».28 Советское правительство также видело слабость и недостаток решимости британской стороны, и Странная война не способствовала тому, чтобы убедить его в обратном. Но она внезапно кончилась в апреле 1940 года, когда Германия вторглась в Норвегию, причем как раз в тот момент, когда Британия начала минирование в норвежских водах.

Конец «странной войны» знаменовал начало черной полосы в судьбе англо-французского альянса. Норвежская кампания потерпела фиаско, хотя могло получиться и хуже. В мае немцы начали массированное наступление в Арденнах, опрокинув англо-французские армии, которым только чудом удалось эвакуироваться из Дюнкерка. Единственным достижением союзников в то время можно считать назначение Черчилля премьер-министром. Теперь уже никто не боялся спровоцировать этим шагом нацистов, хотя у Черчилля было слишком мало дивизий и еще меньше пушек, чтобы «обескровить и измотать» врага. На востоке советское правительство отреагировало на разгром Франции аннексией Прибалтики, Бессарабии и Буковины. Немцы начали немедленную переброску дивизий к советским границам, в то время как британцы отправили послом в Москву Криппса.

Именно в этот момент, когда Франция уже гибла, французское правительство сделало последнюю, предсмертную попытку сблизиться с Советским Союзом. Это было печальное зрелище. Послом в Москву на смену Наджиару, отозванному в начале финской войны, был назначен Эйрик Лабонне, бывший генеральный резидент в Тунисе. Еще в 1927 году Лабонне был одной из центральных фигур в команде Анатоля де Монзи, которая пыталась уладить спор о долгах кредитах с Советским Союзом. Эти усилия, как и другие, были блокированы самим французским правительством.29 Однако, когда французское правительство бывало озабочено улучшением отношений с Советским Союзом, оно начинало слать в Москву своих руссофилов, таких как Альфан или Кулондр. Лабонне был выходцем из той же славной плеяды Эррио-Монзи, но даже он уже не мог ничего поделать, было слишком поздно. Когда Лабонне прибыл 12 июня в Москву, французские армии вовсю отступали, а когда 14 июня он встретился с Молотовым, германские войска уже оккупировали Париж. У Лабонне были инструкции начать политические дискуссии с советским руководством, целью которых должна была стать «ликвидация опасного неравновесия», наметившегося между англо-французскими и германскими силами. Французское правительство, как и британское, полагало, что заметило некоторые слабые признаки советского интереса к возобновлению контактов. Лабонне и был призван вместе с Криппсом работать в этом направлении.30

Во время двухчасовой беседы Лабонне спросил Молотова, намерено ли советское правительство обсудить совместные действия, чтобы противостоять германскому напору. Молотов был вежлив, но уклончив. Он напомнил Лабонне, что в течение длительного периода Франция проводила в отношении Советского Союза политику, «которую нельзя назвать дружественной». Лабонне согласился — он знал это еще из собственного опыта 1927 года — но сказал, что бедственное положение, в которое попала Франция, изменило эти обстоятельства. Такое изменение отношения довольно неожиданно, ответил Молотов, но я признаю, что новая ситуация может привести к новой политике. Помня об августе 1939 года, стоит ли удивляться, что в этих словах прозвучала ирония. Потом нарком поинтересовался слухами о французском сепаратном мире, на что Лабонне мог ответить лишь, что все будет зависеть от будущей международной поддержки французского сопротивления. В конце Молотов пообещал проконсультироваться со своим правительством.31 Форин офис тоже осторожно заявил о своей заинтересованности, но из этого ничего не вышло. 18 июня французы запросили перемирия и двумя днями позже капитулировали. Кулондр еще в 1935 году сказал, что улучшение франко-советских отношений подобно некоему «заколдованному лесу», который, чем ближе к нему подходишь, тем становится дальше. винить в этом мы должны только себя, — указывал Кулондр, — потому что в течение долгих лет пренебрегали возможностями, не ведая, как важно вовремя сделать необходимое усилие».32

4

С Францией было покончено и Британия осталась с Германией один на один. Если когда-либо британское и советское правительства нуждались друг в друге по-настоящему, то именно сейчас. Но даже в самые черные дни перед разгромом Франции Майский не проявлял большого сочувствия, когда Батлер напоминал ему, что разрушенное военное равновесие в Европе рано или поздно коснется Советского Союза. Довольно поздно поднимать этот вопрос, отвечал Майский: вот если бы Британия и Франция чуть пораньше изменили свою политику, тогда все могло бы и не прийти к такому финалу.33 Все это было правдой и Батлеру, по сути, нечего было возразить. Но ведь советское руководство могло, по большому счету, тоже поступить более мудро: нацистско-советский пакт о ненападении был не больше предопределен, чем англо-французское умиротворение, что бы там ни говорили до сих пор об этом ревизионистские историки.

После поражения Франции Лабонне воздерживался от всяких дипломатических контактов, но Криппс, который прибыл в Москву примерно в то же время, продолжал их. 1 июля он встретился со Сталиным, чтобы лично выразить ему заинтересованность британского правительства в улучшении отношений. Криппс попробовал действовать так же, как и Лабонне, но без особого успеха. Сталин уверил его, что Советский Союз не образовывал никакого «блока» с Германией против Англии; «У нас есть только пакт о ненападении». А в остальном Сталин сказал очень мало утешительного. Советский Союз не собирался восстанавливать довоенное европейское равновесие, и Сталин не думал, что Германии удастся установить гегемонию в Европе без выхода к морям, до которых ей не добраться.34

Советский ответ, учитывая обстановку в западной Европе, не стал сюрпризом для англичан. Франция две недели назад сдалась, а британская армия была «буквально оголена», бросив свои пушки и грузовики на пляжах Дюнкерка. Но Майский сообщал, что в Британии нет паники, и большую роль в этом сыграли парламентские речи Черчилля. «Растет волна упрямого, — передавал Майский, — холодного британского бешенства и решимости сопротивляться до конца». Майский допускал, что сторонники Чемберлена боятся последствий долгой войны и готовы при первой возможности заключить мир с Германией. Но о таком было опасно заявлять открыто, и даже сам Чемберлен постепенно занимал более жесткую позицию. И все-таки Майский не переоценивал пораженческих тенденций; поэтому лейбористы оказывали такую мощную поддержку Черчиллю: они видели в нем единственного человека, который мог «выиграть войну».35

В июле Черчилль подтвердил Майскому, что британское правительство полно решимости бороться до конца: «Судьба Парижа не может постигнуть Лондон». Это была храбрая речь отважного премьер-министра, но могла ли Британия выстоять? Разбитая Франция и победоносная Германия так не думали. Бесполезно скрывать правду, сообщал Майский, «опасность очень велика». Даже Черчилль не мог пообещать победы, но он предупреждал Майского, что если Британия будет разбита, Гитлер повернется всей своей мощью против Советского Союза.36

В августе Криппс встретился с Молотовым, чтобы напомнить о предупреждениях Черчилля: как только Германия развяжет себе руки на западе, она повернется против Советского Союза. И еще выразил сожаление, что советское правительство применяет разные стандарты нейтралитета в отношениях с Германией и Британией. Молотов согласился с этим: «У Германии и СССР есть пакт о ненападении, которому СССР придает большое значение», а с Британией мы подобного соглашения не имеем. В этом и было различие, на которое Советский Союз не мог закрывать глаза. Молотов согласился и с тем, что улучшение торговых отношений было возможно, но тут же пожаловался на «новые сюрпризы» — недружественные акты британского правительства в отношении советских интересов в Прибалтике (имелось в виду замораживание прибалтийских активов в Британии после вхождения стран Прибалтики в состав СССР). Поэтому вовсе не Советскому Союзу нужно было теперь делать первый шаг в налаживании торговых отношений.37 Отчет Криппса об этой встрече воспроизводит заявления наркома в более позитивном ключе: он якобы допускал возможность улучшения политических отношений (что отсутствует в советском отчете). Криппс вообще был настроен оптимистично и считал, что отношения вполне можно улучшить, если Британия продемонстрирует свою способность противостоять ожидаемому германскому вторжению и сможет пойти на некоторые уступки советскому правительству.38

И хотя эта демонстрация корней советской политики выглядела вполне прямой и откровенной, некоторые британские официальные лица восприняли заявления Молотова весьма болезненно. Но не Ванситтарт. Он уже успел немного отойти от горячки финской войны и вновь трезво оценивал важность улучшения англо-советских отношений. Он однако не думал, что этого можно добиться уступками Советскому Союзу. Уступки не принесут никакой пользы, «пока обе наши страны не станут сильнее в военном отношении и не останутся такими». Это был самый канун «Битвы за Англию» и опасность германского вторжения была у всех на уме. Британцы должны были доказать, что способны отразить нападение нацистов. Когда Британия проявит себя как мощная военная сила, говорил Ванситтарт, «Россия сама поспешит к нам».

«Это будут диктовать ее собственные интересы. А пока этого нет, все остальное бесполезно. Ведь именно та ужасная демонстрация военной слабости и слепоты, которой мы занимались последние десять лет, заставила Россию обманывать нас последний год. Мы просто не смогли предложить ей ничего привлекательного. Именно эта пресловутая несостоятельность питала все время и французский фашизм, а в конечном итоге — и все антибританские настроения во Франции, и это продолжалось не один год. У нас никогда не будет надежных друзей, пока мы сами не будем думать о себе как о надежном и могучем союзнике. С другой стороны, нам всегда будут обеспечены друзья, если мы сами не скатимся опять к своим старым отвратительным привычкам».

Разъяснения Ванситтарта возымели свое действие и британцы продолжали свои предупреждения о германской угрозе советской безопасности. Тем, кому угрожает нацистское зло, «лучше держаться вместе», говорил Батлер Майскому в октябре.40 У Криппса было гораздо меньше желания разглагольствовать перед русскими о подстерегающих их опасностях; он был убежден, что Молотов и сам «прекрасно понимает положение». Ванситтарт, острее чувствовавший иронию ситуации, не соглашался:

«...очевидное очевидно далеко не для всех и... часто приходится иметь дело с людьми, которые не хотят замечать очевидного ни при каких условиях. Когда сталкиваешься с невероятными повадками страуса, зачастую лучше всего отбросить свои представления о привычном и очевидном... да и людей нередко приходится убеждать в очевидности очевидного. Мы не всегда делали так, и теперь не приходится надеяться, что люди примут на веру наши убеждения».

Тут Ванситтарт не мог не вспомнить 30-е годы и собственную роль человека, пытавшегося убедить собственное правительство в очевидности опасности.

«Одним из самых настоятельных сетований м-ра Майского еще до 1939 года было то, что британское правительство никак не желает видеть неизбежности войны с Германией. И вполне очевидно, что объектом для такого рода разговоров он выбрал именно меня. Но отсюда следует вывод, что сейчас черед сэра Стаффорда Криппса с той же настойчивостью упрекать советское правительство в неспособности видеть очевидное — теперь Германия собирается воевать с ними» (выделено в оригинале).41

Советское правительство само знало об этой угрозе. Сразу после падения Франции, советская разведка и дипломатические источники стали сообщать о многочисленных свидетельствах обширных военных приготовлений на востоке. Осенью 1940 года советское правительство насчитало на восточных границах Германии девяносто четыре пехотных и бронетанковых дивизии, хотя еще весной их было всего несколько. И из этого не делалось никакого секрета: даже Уильям Л. Ширер, американский журналист в Берлине, знал об этих приготовлениях, хотя не подозревал их размаха.42

Кто теперь должен был выступать в роли Кассандры? Молотов, похоже, не понимал всей иронии ситуации. Черчилль говорил Майскому, что теперь две нации должны забыть о прошлом и думать только о настоящем и будущем. Но Молотову для оправдания нынешней советской политики больше нравилось вспоминать о былом англо-французском двуличии. Забывал он при этом, или предпочитал забывать, о другом — о том, сколько раз еще давным-давно предупреждал Литвинов о неизбежности войны. И цена за эту забывчивость оказалась несказанно высока, настолько высока, что это могло беспокоить даже хладнокровного Молотова. Память умирает трудно: и даже в 1942 году Молотов и Литвинов, тогда советский посол в Вашингтоне, не могли забыть друг другу советского отказа от коллективной безопасности.43 И хотя Молотов соглашался в Лондоне со Стрэнгом, что «мы несем за это равную ответственность» в 1939 году, он никогда не признался бы в этом Литвинову. Только не в этом, и только не ему.

5

В этой истории нет выдуманных лиц, есть просто конкретные люди, которые могли видеть дальше нежели остальные и обладали несколько большим мужеством. Здесь не описываются какие-то отъявленные негодяи, нет места и особенным героям; имена этих людей почти неизвестны сейчас, но, смею сказать, все же есть причины признать их заслуги. Литвинов, о котором мало говорится в конце этого рассказа, был возможно самым бесстрашным из них, отваживаясь, почти без надежды на успех, сражаться за коллективную безопасность даже в невыносимой атмосфере всеобщей подозрительности, подвергая себя смертельному риску. Он был самым авторитетным из проводников советской политики на Западе, но даже к его усилиям французское и британское правительства относились с презрением и насмешкой, что не добавляло ему авторитета и в Москве. Литвинов смотрел на Гитлера и нацистскую Германию ясным взглядом и не стеснялся применять оккамовский принцип — не стоит все слишком усложнять там, где и так все ясно. Но для англо-французов Литвинов был прежде всего красным буревестником, и о нацистской опасности он трубил лишь для того, чтобы скрыть опасность более серьезную — коммунистическую. Литвинов страдал, видя, что его политику отвергают на Западе и одновременно наблюдая, как на его глазах исчезают в застенках друзья и соратники. Он оставался на своем посту — а какой у него еще был выбор? — до самой своей отставки в 1939 году. Читатель, может, все-таки заметил, что его тень мелькнула еще раз, когда британское и советское правительства попытались справиться с грозной опасностью уже во время войны. Еще был Майский, который очень не правился британскому Форин офису за то, что сумел завести среди влиятельных людей Британии целый круг знакомств, который несмотря ни на что, порой не совсем честными, а временами и опасными методами, продолжал бороться за англо-советское сближение. В отличие от Молотова и Сталина, Майский, похоже, никогда не забывал антинацистских заветов Литвинова. В мае 1942 года Иден даже похвалил Майского за его роль в наведении мостов между Британией и Советским Союзом.44 Министр, может быть, сам не подозревал, насколько он был прав.

Ванситтарту не нужно было поучений Майского или Литвинова, чтобы самому раньше других разглядеть нацистскую угрозу миру. Как и Литвинов, Ванситтарт не получил наград за свою дальновидность; его убрали с дороги в 1938 году за слишком красноречивую настойчивость в указывании слабых мест британской внешней политики. Он тоже мало фигурирует в конце этой истории, возвращаясь лишь иногда, чтобы напомнить о британских провалах 30-х годов и указать на опасность позиции, занятой советским руководством после августа 1939 года. Батлер и Криппс также не в последних рядах боролись за преодоление кровожадной, питаемой лишь идеологией, враждебностью Форин офиса к сближению с Советским Союзом. Взгляды Батлера в особенности были вовсе не так однолинейны, как представляют себе некоторые историки.

6

Важной причиной Второй мировой войны был антикоммунизм предвоенных лет. Конечно не он один; другими причинами были несогласие Германии с Версальским договором, англо-французские разногласия и слабость, депрессия 30-х годов. Но в основе провала англо-франко-советской кооперации против нацизма лежал антикоммунизм. Связь война — революция была доминантой высказанных и оставленных про себя умозаключений англо-французских политиков в отношении Советского Союза в годы между мировыми войнами. Нельзя сказать, что эта доминанта не встречала сопротивления; наоборот, читатель слышал голоса Эррио, Манделя, Черчилля, Ванситтарта, Коллье и других. Но в решающие моменты верх брал антикоммунизм: в 1934—1935 гг. когда на место убитого Барту пришел Лаваль и выхолостил франко-советский пакт; в 1936 году, когда Иден блокировал намечавшееся англо-советское сближение; и, наконец, в 1939 году, когда Чемберлен саботировал альянс с Советами, а Даладье и Бонне — верные Лондону и собственному антикоммунизму — пошли у него на поводу. Когда Чемберлен говорил, что не верит в советскую военную мощь или в опасность нацистско-советского сближения, это делалось с целью избегнуть, по его мнению, риска делать уступки Советскому Союзу.45 Мы можем действовать без Советского Союза, говорил Чемберлен, хотя в моменты наибольшей опасности многое доказывало обратное. Черчилль и Ллойд Джордж, например, с насмешкой отвергали такие аргументы.

Не в меньшей степени, чем страх перед мощью нацизма, умиротворителями руководили опасения победить фашизм. Эта победа не могла быть достигнута без альянса с Советами, без возрастания советского престижа, без риска распространения коммунизма по Европе. Многие могут сказать: так в итоге и получилось, опасения Чемберлена оправдались. Это не совсем верно. Сам сценарий идеологов 30-х годов и то, что из него получилось после 45-го, были результатом провала политики коллективной безопасности и последовавшим за этим нацистско-советским пактом о ненападении. По тому сценарию, которому не суждено было разыграться, победоносные французские и польские армии, в союзе, конечно, с британскими, американскими и советскими силами, могли бы блокировать — особая роль здесь отводилась Польше — нежелательную коммунистическую экспансию в Европу. Советский престиж от этого бы только вырос, и советский коммунизм не заполнил бы тот политический вакуум, который неизбежно создало бы падение поляков и французов.

Советское правительство должно было бы больше заботиться о себе. Нельзя сказать, что именно чудовищные и кровавые чистки 30-х годов стали причиной охлаждения англо-советских и франко-советских отношений; чистки начались, когда отношения уже охладели. Но они были прекрасным оправданием всех действий антикоммунистов, которые препятствовали улучшению отношений с Советским Союзом. Сначала сталинские репрессии были направлены против «старых большевиков», а их судьба никого во Франции и Англии, за редкими исключениями, не беспокоила. Репрессии против командного состава Красной армии были совсем другим делом. Они послужили прекрасным топливом для антикоммунистических костров, потому что позволяли говорить об ослаблении — да и на самом деле ослабляли советскую военную мощь в критический момент преддверия войны. Но несмотря на все это во время мюнхенского кризиса Красной армии все же удалось провести впечатляющую мобилизацию на западных границах СССР. В зачет Красной армии пошли и действия против японцев на дальневосточной границе в 1938—1939 гг., хотя французские и британские политики старались уделять этому как можно меньше внимания. В той долгой войне, которая предусматривалась англо-французскими военными планировщиками, даже ослабленная Красная армия могла сыграть ключевую роль.

Непосредственно к нацистско-советскому пакту о ненападении привели мюнхенский кризис и провал англо-франко-советских переговоров в 1939 году. Многие западные историки отстаивают противоположную точку зрения — именно пакт о ненападении обусловил провал трехсторонних переговоров об антинацистском альянсе; Гитлер и Сталин сговорились, потому что на самом деле между нацизмом и коммунизмом не было никакой, или была очень небольшая разница. Такие взгляды циркулируют со времен холодной войны, которая последовала за 1945 годом. Эта идеология холодной войны и вызвана именно желанием скрыть вину и ответственность англо-французов за приближение войны в 1939 году. Именно это побуждает некоторых современных историков смотреть сквозь пальцы на влияние антикоммунизма в течение предвоенных лет, на ту деструктивную роль, которую он играл во внешней политике Франции и Британии. А ведь именно антикоммунизм побуждал Запад все время идти на компромисс с нацистами и в итоге жертвовать своей безопасностью.

Никто не собирается преуменьшать советской ответственности за то, что произошло между августом 39-го и июнем 41-го. Литвиновские предупреждения англичанам и французам вполне подошли бы и для советского руководства. Требовались именно дальновидность и мужество Литвинова, чтобы не пропускать мимо ушей в 1939 году и после предложения англичан, да еще передавать их Сталину. У Молотова для такой роли уже не хватало ни свободы мышления, ни изворотливости; он был человек другого сорта — в нем десятилетиями вырабатывалась привычка не оставлять за спиной ничего нерешенного и никому не доверять. И вообще все события 1939 и 1940 годов начались не с пустого места, как часто припоминали потом сами участники этой драмы: все это было частью еще той холодной войны, которую развязал Запад против советской России, как только к власти в 1917 году пришли большевики.

Финская война тоже всколыхнула волну антикоммунизма в Британии, и, особенно, во Франции, где компартия и так уже была запрещена и многие ее члены арестованы. Конец финской войны в марте, совпавший с апрельским наступлением немцев на западе несколько остудил эту горячку. Советское руководство пока избежало печальных последствий, которые вполне ощутили на себе участники этой окончательно запутавшейся авантюры: тяжелых военных потерь, падения престижа, ухудшения отношений со всеми, с кем только можно. Британское правительство — а в конце концов даже и французское — опять пришли к реалистической политике в отношении Советского Союза. Но теперь британские предложения не волновали советское руководство. Сталин уже сделал свою ставку на пакт с нацистами и был вынужден стоять на этом, чтобы не спровоцировать войну, к которой Советский Союз был не готов. Если воспоминания Молотова правдивы, то советское руководство было готово оттягивать начало войны столько, сколько это будет возможным. Тут имел значение каждый месяц.

В конце концов ни Советы, ни англо-французы не вправе упрекать один другого за то, что каждый по-своему пытался умиротворить Германию, или за враждебное отношение друг к другу. Британцы и французы опасались распространения коммунизма или сговора коммунистов с нацистами; Советский Союз — создания капиталистического военного блока против себя, к которому могла примкнуть и Германия. Каждая сторона видела в политике другой кричащие противоречия, и имела веские причины не доверять. После августа 1939-го роль Франции в событиях все уменьшалась, сначала из-за развернувшейся в стране антикоммунистической кампании, потом — из-за разгрома в июне 1940 года. Британцы продолжали обхаживать Москву, но без успеха. И, наконец, каждому пришлось доказывать свою способность на выживание — британцам в 1940 году, а Советскому Союзу в 1941.

Британское правительство пыталось оттянуть Советский Союз от нацистской Германии, но преуспело только в том, что смогло держать его в состоянии «игры». Советское руководство было гораздо меньше британского заинтересовано в сближении — а может, и вовсе не заинтересовано, — помня о том, какое опасное влияние это могло оказать на его отношения с Германией, но тоже хотело поддержать британцев в состоянии «игры». Но, как и британцы, только в этом и преуспело. Тем дело и кончилось. Пока в конце концов неукротимое стремление нацистов к завоеваниям не толкнуло Британию и Советский Союз к тому самому сближению, которого они не захотели или не смогли достичь по собственной воле.