Помоги проекту - поделись книгой:
Тем временем весь июнь и июль советские переговоры с французами и британцами шли ни шатко и ни валко, в торгах об условиях и бесконечных поисках политически приемлемых формулировок. Британская позиция, с которой соглашались и французы, состояла в том, что никакого соглашения заключать не следует, пока советское руководство не уступит в вопросе о балтийских странах. Сидс говорил Наджиару, что настрой у него пессимистический и на успех он не надеется. Переговоры не сдвинутся с места, пока англичане и французы не примут советских условий. Наджиар продолжал сетовать на утечки информации в парижскую прессу, которые могли происходить только из внутренних источников.61
15 июня Сидс, Стрэнг и Наджиар представили Молотову англо-французскую позицию, которая базировалась на инструкциях, привезенных Стрэнгом, а эти инструкции состояли в том, чтобы не выходить за рамки предложений, сделанных в конце мая. Французы, скрепя сердце, согласились с английской позицией. Ответ Молотова, который он дал на следующий день, был просто повторением того, что он уже неоднократно говорил. Советское правительство твердо настаивало на гарантиях балтийским государствам. Если англо-французы не хотели соглашаться с этим, тогда Молотов предлагал прямой договор о взаимной помощи, вступавший в силу только в случае прямого неспровоцированного нападения на подписантов. «Нам кажется, что англичане и французы хотят заключить с нами договор, выгодный им и невыгодный нам, т. е. они не хотят серьезного договора, отвечающего принципу взаимности и равенства обязательств».62 В середине июня состоялось еще несколько встреч; Сидс, при поддержке Стрэнга и Наджиара, пытался сдвинуть Молотова с мертвой точки, но безуспешно. «Похоже, что мне не удается добиться успеха нигде, — жаловался Чемберлен Хильде. — Эти русские не делают ничего, только публикуют в прессе коммюнике о том, что наши предложения их не удовлетворяют. С ними абсолютно невозможно иметь дело...». В Москве всегда относились плохо к тому, кто выступает со слабыми предложениями, предупреждал Наджиар: «Я не устаю повторять это Стрэнгу и его послу». Все британские усилия хоть как-то смягчить советские требования не приводили ни к чему, лишь усиливали подозрения русских. Красная армия могла выставить на фронт по крайней мере сотню дивизий, замечал Молотов. И пояснял — в том смысле, что сотня дивизий наверняка стоит гарантий балтийским странам. Стрэнг писал, что англо-французские позиции на переговорах откровенно слабы. 22 июня Сидс, как и Наджиар несколькими днями раньше, согласился с тем, что британскому и французскому правительствам следует либо принять советскую позицию по странам Прибалтики, либо договариваться о простом трехстороннем союзе против прямого нападения.63 Бонне, ознакомившись с посланием Наджиара, поспешил со всем согласиться. Советское подозрение теперь легко было возбудить даже незначительными мелочами — замечаниями Лиги Наций, например. Давайте смахнем со стола весь мусор и уладим это дело как можно быстрее, писал Бонне Корбену 17 июня: повидайтесь с Галифаксом и убедите Форин офис, что необходимо спешить. Задержки могут вызвать такие последствия, о которых излишне даже распространяться.64 Конечно, Бонне был прав, но даже в это время он продолжал двурушничать. В тот же самый день Корбен сообщил Кадогану, что французское правительство будет до конца поддерживать британские предложения. А несколькими днями позже, сам Бонне, встречаясь с Фиппсом, насмехался над Манделем и Рейно за то, что они находились «под советским влиянием»65 Поведение Бонне лишь подтверждало известный закон физики: на каждое действие существует свое противодействие.
23 июня Галифакс вызвал к себе Майского, чтобы высказать ему неудовлетворенность бесплодными переговорами и «абсолютной негибкостью» Молотова. По словам Майского, Галифакс обвинил советское правительство в использовании «германских методов» — едва назвав цену тут же требовать стопроцентной оплаты. Это затрудняло заключение соглашения.
«Хотите вы договора или не хотите?» — спрашивал Галифакс. «Я с изумлением посмотрел на Галифакса, — писал Майский, — и ответил, что не считаю возможным даже обсуждать такой вопрос». Согласно отчету Галифакса об этой встрече, Майский заявил, что со стороны советского правительства с самого начала было ошибкой настаивать на своем «абсолютном минимуме». Ему следовало требовать вначале как можно больше, с тем чтобы иметь возможность пойти на последующие уступки. Майский не видел проблем с гарантиями балтийским государствам и приводил в качестве аналогии американскую доктрину Монро. Почему бы «трем великим европейским державам» не сделать чего-либо подобного в отношении балтийских стран? И посол опять намекнул, что Галифакс сам мог бы направиться в Москву и развязать там узкие места, но министр предпочел не обратить внимания на это предложение. Майский отмечал, что Галифакс во время встречи был «раздражен и недоволен». Галифакс же пришел к выводу, что их «беседа проходила во вполне дружественном духе», хотя не обошлось без «изрядного количества взаимных ударов».66 В таких отчетах довольно часто содержатся несовпадения и по существу и в деталях, неоднозначная оценка самой атмосферы встреч; а ведь именно эти записи служили основанием для принятия важных политических решений. Так что историкам следует пользоваться ими с большой осторожностью, в особенности, когда в распоряжении имеется отчет только одной из сторон.
Британское правительство в конце концов было просто вынуждено принимать твердые решения. Ведь вопрос Галифакса — «Хотите вы в конце концов договора или нет?» — можно было также адресовать и британскому правительству, в особенности его премьер-министру. 26 июня этот вопрос был поставлен главным на заседании комитета по внешней политике. Галифакс, став на этот раз реалистом, выступил даже против Чемберлена, который все еще колебался, не желая уступать советской позиции. «Русские полны самых мрачных подозрений, — сказал Галифакс, — и боятся, что наша истинная цель — заманить их этими договоренностями в ловушку, а потом покинуть в трудный момент. Они страдают от острого комплекса неполноценности, и считают, что еще со времен Большой Войны западные державы относятся к России надменно и презрительно». Это была довольно точная оценка, правда, звучали в ней и нотки поучений Майского. Для доказательства этого читателю нужно лишь припомнить реакцию Кадогана и Сарджента на предполагаемый визит Литвинова в Лондон и на его апрельские предложения о трехстороннем альянсе. Чемберлен все равно не был убежден и продолжал обвинять Молотова в «базарном торгашестве», но ведь это скорее сами британцы предлагали негодный товар, а Литвинов просто твердо отказывался от него. К концу заседания взгляды Чемберлена поддерживало меньшинство присутствующих и ему пришлось согласиться с требованием Молотова о гарантиях балтийским странам. Однако ему удалось настоять, чтобы в список включили Голландию и Швейцарию. Вот это уж было на самом деле «торгашество». Один из министров отметил, что «важность заключения договора с Россией была гораздо больше, чем риск вызвать раздражение этих малых государств».67 В этом конечно была своя логика — логика силы, логика великих держав, и у нее были сторонники во всех трех правительствах — Майский, Суриц, Ванситтарт, Коллье, Мандель, Леже, Наджиар, да и другие.
Когда советскому руководству казалось, что до их британских и французских коллег что-то не доходит, оно просто публиковало коммюнике ТАСС — официально заверенную статью в прессе, выражающую точку зрения правительства. Примерно так же поступил и Андрей Жданов, коммунистический босс Ленинграда, опубликовав в газете «Правда» от 29 июня свои заметки с сожалениями по поводу бесконечно затягивавшихся переговоров. Он писал, что переговоры продолжаются с 15 апреля — то есть уже 75 дней. Из них советскому правительству понадобилось только шестнадцать, чтобы ответить на все предложения англичан. Остальное время — пятьдесят девять дней, пропало впустую, они «ушли на задержку и проволочки со стороны англичан и французов». Когда британцы хотели заключить пакт или предоставить кому-либо гарантии, они находили способы действовать быстро. Так почему же столько проволочек с переговорами в Москве? Это наводит на размышления о нежелании англо-французов вести эти переговоры вообще и о других скрытых мотивах. Британское и французское правительства не хотят заключать договор, основанный на взаимной ответственности и равных обязательствах; они хотят соглашения, «в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств». Англичане и французы хотят вести только разговоры о соглашении, а сами готовят почву, чтобы обвинить Советский Союз в срыве переговоров и оправдать новую сделку с агрессорами. «Ближайшие дни, — заключал Жданов, — должны показать, так это или не так».68
Это послание было услышано в Париже и Лондоне. В начале июля британское правительство пошло на уступки по многим болезненным пунктам: согласилось не увязывать суть соглашения с документами Лиги, пошло на изъятие пункта о возможности сепаратного мира, согласилось на гарантии балтийским странам поименно. И все же соглашение не было достигнуто. 1 и 3 июля Наджиар и Сидс встречались с Молотовым. Молотов согласился на секретный протокол, где перечислялись бы страны, которым предоставляются гарантии, но наотрез отказался от включения туда Голландии, Швейцарии и Люксембурга. Ему также не было ясно, как следует относиться по договору к «косвенной агрессии». Нерешенным остался и вопрос о военном соглашении и его увязке с политическими договоренностями. Беспокойство Молотова о непрямой агрессии, примером которой стал захват Чехословакии, не было сюрпризом — он неоднократно поднимал этот вопрос и раньше; правда, термин «косвенная агрессия» впервые использовал Чемберлен в начале апреля в своем выступлении в палате общин. Сама же концепция, хоть и не в тех терминах, также прозвучала и в англо-польском протоколе, принятом по результатам визита Бека в Лондон в апреле (подробно и четко она была разработана в англо-польском оборонительном пакте, подписанном 25 августа 1939 года).69 То же самое можно сказать и о советской настойчивости относительно увязки политического и военного соглашений. И гарантии Голландии, Швейцарии и Люксембургу тоже были не новой проблемой — хотя Чемберлен и выдвигал их в качестве дополнительного британского требования. В начале мая Литвинов же рекомендовал советскому правительству принять гарантии для Голландии, Бельгии и Швейцарии в обмен на гарантии для балтийских стран. Но сейчас Молотов возражал против этого на чисто легитимных основаниях: дополнительных гарантий не одобрял Верховный Совет. Однако большинство читателей прекрасно знает, что такие решения принимал никакой не Верховный Совет, а сам Сталин. Кроме того, Молотов поставил условием предоставления этих дополнительных гарантий заключение договоров о взаимопомощи с Польшей и Турцией.70 И если настойчивость Молотова в вопросе о включении определения непрямой агрессии в договор можно отнести к стремлению исправить прежде допущенную оплошность, то отказ в предоставлении гарантий западно-европейским странам был либо капризом, либо намеренным шагом, чтобы осложнить процесс. И если советско-турецкое соглашение представлялось вполне реальной возможностью, то советско-польский пакт о взаимопомощи был абсолютно из области фантастики.
Новое увязание переговоров в болоте нисколько не обеспокоило Чемберлена. В начале июля он писал Хильде:
«Пережил еще одну довольно хлопотливую и неудачную неделю... русские продолжают возводить свежие препятствия и даже Галифакс начинает терять с ними терпение, в то время как я все больше подозреваю их в нежелании договариваться. На прошлой неделе имел двухчасовую беседу с Ситрином, Моррисоном и Дальтоном [лейбористские и профсоюзные лидеры], в которой, полагаю, наконец, сумел убедить их, что мы делаем все возможное для достижения этого соглашения. Дело отнюдь не облегчают и постоянные заявления в британской и французской прессе, что мы уже практически достигли соглашения, хотя на самом деле переговорам еще и конца не видно. Мои коллеги тоже полны нетерпения и так нервничают по поводу последствий, которые может вызвать срыв этих переговоров, что это меня просто утомляет; по сам я настроен настолько скептически относительно ценности русской помощи, что абсолютно не считаю, что наше положение сильно ухудшится, если нам придется обойтись без них. В любом случае, нашего нынешнего курса придерживаться скоро будет уже нельзя».71
В том же начале июля, Сарджент признался Корбену, что британские гарантии Польше и Румынии были ошибкой. Советы получили таким образом определенную степень защищенности и теперь могли настаивать на своем. Что они и делали: Молотов твердо стоял своем, не отходя от требований, которые были выдвинуты Литвиновым в апреле. Французы и британцы просто обречены были договариваться, иначе все их гарантии не стоили бы ни гроша. Правда, это осознание пришло к Сардженту «немного поздновато», отмечал Наджиар; «чтобы исправить эту ошибку, теперь придется заплатить русскую цену».72
Западно-европейские гарантии, «косвенная» агрессия и ее дефиниции, увязка военного и политического соглашений оставались камнями преткновения. Перспектива военных переговоров очень мало привлекала англичан, Галифакс и другие министры вообще сомневались, что в этой области можно прийти к соглашению. Галифакс полагал, что с этим вопросом нужно тянуть как можно дольше. Как он пояснял на июльском заседании комитета по внешней политике, военные переговоры в конечном счете вовсе не так важны, они просто будут препятствовать Советскому Союзу «перейти в германский лагерь». Это был старый французский аргумент, оправдывавший еще франко-советский пакт. Направлен он был только на то, чтобы лишить Молотова возможности иметь еще один клочок бумаги, увязывавший политические и военные соглашения. По вопросу о непрямой агрессии, или скорее о ее дефинициях, Галифакс был непреклонен: «...поощряя Россию в вопросе вмешательства в дела других стран, мы можем нанести не поддающийся исчислению ущерб своим интересам, как дома, так и по всему миру». Британцы боялись вручить таким образом Советскому Союзу лицензию на право угрожать независимости балтийских стран и вообще на распространение коммунизма. А советское руководство опасалось германской агрессии в балтийские страны, с их согласия или без него. Сами прибалты взирали на все это с тревогой. Они предпочли бы год нацистской оккупации одному дню советской — и это тоже очень беспокоило советское правительство.73 Послы государств Прибалтики делали регулярные запросы в Форин офис; британские послы в этих странах сообщали о растущей озабоченности и враждебности Советам. В начале июня Эстония и Латвия подписали пакт о ненападении с Германией и германские военные специалисты занялись инспекцией их приграничных оборонительных сооружений.
Францию, с ее стороны, гораздо меньше заботили прибалтийские страны, она была больше занята увязкой политических и военных соглашений. И там где Галифакс готов был настаивать на простом трехстороннем альянсе против прямой агрессии, Бонне возражал, так как военные переговоры могли сорваться и это привело бы к провалу политического соглашения.74 Французское правительство по-прежнему хотело заключить договор как можно скорее и с этой целью выражало большую готовность идти на уступки. Но, посылая одной рукой в Лондон исполненные пафоса депеши о необходимости и важности немедленного заключения соглашения, другой рукой Бонне тут же телеграфировал, что во всем полагается на англичан.75
В Москве Наджиар, наблюдая все это, приходил в состояние все большей тревоги, смешанной с раздражением. Он и Сидс постоянно сетовали на просачивание в прессу информации, разглашающей важные детали переговоров. Причем источники этих утечек не так уж сложно было установить. В начале июля Бонне наконец пожаловался Форин офису, что большинство утечек информации исходит из Лондона.76 Наджиар сообщал, что советское правительство очень подозрительно относилось к публичным заявлениям Чемберлена и других официальных лиц о готовности Британии выступить умиротворительницей Германии. 7 июля Бонне вызвал к себе Сурица, чтобы рассеять советские сомнения относительно честности англо-французов. По словам Бонне, именно в этом был «корень всех затруднений». Он и Даладье делают все возможное, чтобы «оказать давление» на англичан и получить их согласие «сначала на трехстороннее соглашение, а потом и на гарантии прибалтийским странам».77 Можно лишь гадать о реакции, какую заявления Бонне вызвали бы в Лондоне, или во французском посольстве в Москве. Но он, похоже, стремился запустить эту информацию в более широкое обращение; некий французский журналист в Берлине передал несколько модифицированную ее версию советскому пресс-атташе.78 А в Москве Наджиар проявлял все больше нетерпение. Он просил даже полномочий самому заключить соглашение; а если оно не понравится кабинету, на Кэ д`Орсе могут дезавуировать его. Бонне справился в Форин офисе, но британцы сказали «нет», и Бонне не стал настаивать.79
Наджиара меньше заботили проблемы балтийских стран, чем вопрос о Польше и Румынии. В июле он неоднократно напоминал Парижу, что кооперация с ними была жизненно важна для успеха англо-франко-советского альянса. Наджиар, вместе с французским военным атташе Палассом, не раз поднимали вопрос и о правах прохода Красной армии через территорию Польши. Если бы правительство Польши не согласилось на этот проход, невозможно было создать эффективный Восточный фронт. Да и Польша с Румынией не смогли бы выстоять без советской поддержки. А если бы Восточный фронт был смят, Германия и Италия могли бы направить все свои силы на запад. И это не был даже вопрос безопасности Польши или Румынии, это был скорее вопрос французской безопасности, не говоря уже о Советском Союзе. Советское руководство понимало это слишком хорошо и не собиралось выступать против Германии без «точных и конкретных военных гарантий», о чем предупреждал Кулондр еще в октябре 1938 года, после Мюнхена. Новые англо-французские предложения были изначально связаны с риском вызвать новые советские контрпредложения. Если бы соглашение не было достигнуто, Советский Союз мог бы остаться в стороне или договориться с Германией о расчленении Польши и прибалтийских стран. Настало время, говорил Наджиар, признать, что отношения между государствами определялись теперь соотношением сил. Поэтому требовался именно «классический» военный альянс, на четко оговоренных условиях. И не стоило тратить усилий, чтобы заручиться сотрудничеством Польши и Румынии, потому что нельзя было терять времени — требовалось заключать договор с Советами на их условиях, оставив в стороне англо-французские оговорки. К несчастью, отмечал позднее Наджиар, «мы ничего не сделали в этом отношении, разве что в самую последнюю минуту». Эта серия телеграмм французского посла — разящий приговор англо-французской политике.80
По словам Наджиара, французское и британское правительства оказались не готовы принять необходимое. Бонне хотел политического, а вовсе не военного соглашения, которое предусматривало бы участие Польши. Польша не хотела входить в такое соглашение, отмечал Наджиар, а англо-французы не слишком настаивали. «Мы хотим хорошо выглядеть, — прямо писал Наджиар, — а русские хотят вполне конкретного соглашения, в которое вошли бы Польша и Румыния».81 Советское правительство, наученное горьким опытом, не желало ничего, кроме военного альянса, скрепленного твердым договором.
Другая возможность — простой трехсторонний договор оставлял бы по словам Бонне, беззащитными Польшу и Румынию. А твердое желание Молотова увязать политические соглашения с военными дала бы советскому правительству возможность держать Францию и Британию в заложниках. И в августе, когда, по общим ожиданиям, риск войны должен был возрасти, Советы могли начать закручивать гайки: либо вы соглашаетесь на наши условия, либо мы прекращаем всякие переговоры; тогда политическое соглашение — которого так жаждали британцы и французы — превратилось бы в мираж. А заключение какого бы то ни было военного соглашения полностью зависело от согласия или несогласия поляков и румын.82 Заметки Наджиара описывают ситуацию в довольно резких тонах: на Кэ д`Орсе больше рассчитывали на «психологический» эффект, который могло произвести на Гитлера заключение англо-франко-советского политического соглашения. «Это ребяческая идея — устрашить Гитлера пустыми словами, без каких-либо более веских доводов, которые могут заставить его задуматься: например, согласие Польши на военное сотрудничество с Россией».83 Несколькими днями позже, Наджиар снова пишет: «Лондон и Париж по-прежнему не хотят понимать того, что суть этого договора — именно военное соглашение, которое позволит России выйти на прямой географический контакт с Германией, то есть повторить военную ситуацию 1914 года».84
Не желающий ничего понимать, возмущался официальный Лондон. 19 июля Галифакс и Чемберлен распространялись на комитете по внешней политике о том, как «унизительно для нас» было бы делать дальнейшие уступки Молотову, в то время как он не хочет уступать.
«[Галифакс] говорил, что не стоит забывать о том, какой эффект может оказать на образ мыслей г-на Гитлера наше согласие встать на колени перед русскими в поисках их поддержки. У Гитлера и так очень невысокое мнение о России и наши действия могут только утвердить его во мнении, что мы — слабый и мягкотелый народ. Соображений такого рода не стоит недооценивать».
С другой стороны, давление на правительство тоже росло. Уже довольно долго продолжалась кампания за ввод в кабинет Уинстона Черчилля, и Чемберлен опасался «значительных трудностей» в палате общин, в связи с оттяжками заключения договора. Премьер-министр по-прежнему не спешил с военными переговорами, однако Галифакс опасался, что «может оказаться трудно убедить французов принять нашу точку зрения». Во всяком случае, член кабинета сэр Джон Саймон, вполне в духе Бонне, рассуждал, что если переговоры провалятся, то важно будет иметь общественное мнение на «нашей» стороне. Именно о таких настроениях правительства подозревал Майский и сообщал об этом в течение некоторого времени.85 И опять Чемберлен объяснял свою позицию Хильде:
«Рад сообщить, что Галифакс наконец "насытился" Молотовым которого считает совсем потерявшим рассудок, и теперь мы в полном согласии отправили довольно жесткую записку Сидсу, в том духе что наше терпение уже на пределе. Она могла бы быть еще жестче, если бы не французы, но даже и они начинают чувствовать, что эти постоянные задержки становятся унизительными. Если мы все-таки подпишем это соглашение, то, полагаю, многие, и я в первую очередь, согласятся с тем, что это нельзя будет рассматривать как большую победу. Я ставлю военные возможности русских столь же низко, сколь высоко оцениваю германские. Я считаю, что они могут подвести нас в самую трудную минуту, даже сами переговоры с ними уже вызвали непонимание некоторых наших друзей. Я сторонник проведения гораздо более жесткой линии с ними во всем, но мои коллеги зачастую не разделяют этого взгляда».86
Когда один из военных чиновников, генерал, сэр Эдмунд Айронсайд предположил, что соглашение с Советским Союзом «единственная вещь, которая нам осталась», то Чемберлен мгновенно и зло отозвался: «это единственная вещь, которой нам не следует делать». Потом Айронсайд писал, что даже за месяц до вторжения в Польшу Чемберлен «не очень спешил объединиться с Россией».87
10 июля, за пять дней до того как Чемберлен писал Хильде, Майский весьма скептически отзывался об этих кабинетных играх британского правительства. Он не думал, что Черчилля, Идена или каких-либо других популярных политиков введут в кабинет, потому что это означало бы «окончательный разрыв с Германией» и окончательный отказ от умиротворения. Ни для кого не секрет, писал Майский, что Чемберлен до сих пор сторонник умиротворения. Все его уступки более жесткой линии в отношении Гитлера делались скрепя сердце, под давлением общественного мнения. Больше того, Чемберлен «очень не любит и боится Черчилля». По сути, если бы Черчилль вошел в кабинет, это означило бы начало отставки Чемберлена. А премьер-министр, отмечал Майский, не собирался совершать политического самоубийства.88
Что касается французов, то они по прежнему плелись в хвосте. 14 июля во время парада, посвященного дню взятия Бастилии, Даладье подошел к Сурицу, который был на гостевых трибунах. «Нет ли новостей из Москвы?» — спросил он. Никаких новостей, отозвался Суриц. «Надо скорее кончать, — сказал в свою очередь Даладье, — тем более, что сейчас никаких серьезных разногласий я уже не вижу».89 К несчастью, это было неправдой. Молотов был уже по горло сыт поведением Галифакса и Чемберлена. Он писал, что сохранялись разногласия по определению «косвенной» агрессии и сетовал, что «в этом вопросе наши партнеры прибегают к всевозможным жульничествам и недостойным уверткам». Они хотели разделить политическое и военное соглашения, в то время как наша позиция состоит в том, «что военная часть есть неотъемлемая составная часть военно-политического договора». В ином случае вся эта политическая конвенция окажется просто «пустой декларацией».
«Только жулики и мошенники, какими проявляют себя все это время господа переговорщики с англо-французской стороны, могут, прикидываясь, делать вид, что будто бы наше требование одновременности заключения политического и военного соглашений является в переговорах чем-то новым, а в прессе пустили даже утку, что мы требуем будто бы военного соглашения предварительно, т. е. до заключения политического соглашения. Непонятно только, на что они рассчитывают, когда пускаются в переговорах на такие неумные проделки. Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя».90
Британцы не испытывали большой приязни к Советам. «Мы обеими руками протягиваем им то, чего они требуют, — писал Кадоган в своем дневнике, — а они просто отталкивают эти руки. Молотов — это невежественный и подозрительный мужик, крестьянин». А все они вообще «неумытые мусорщики», писал тот же Кадоган в конце июня.91
Суриц соглашался с Молотовым, замечая, что подталкиваемым широкой волной французского общественного мнения к скорейшему заключению соглашения, англо-французским участникам переговоров не оставалось ничего, как заявлять, что советская сторона все время выдвигает новые требования. Наши партнеры не хотят «настоящего соглашения с нами», но боятся реакции общественности в случае провала переговоров. Может быть стоит припугнуть их еще, опубликовав материалы переговоров, предлагал Суриц; даже намек на такую возможность мог принудить другую сторону изменить свою тактику.92 Да, во всех советских действиях сквозила явная подозрительность. Правда также и то, что советская позиция с конца апреля мало изменилась, хотя многие историки разделяют мнение, что советская сторона неоднократно выдвигала в это время новые требования. Но ведь требование гарантий для балтийских стран, требование специального военного соглашения, как части общего договора, и озабоченность относительно непрямой агрессии были отнюдь не новы. Даже вопрос о гарантиях западным странам Бонне ставил в разговорах с Сурицем еще в апреле. Новой можно считать разве что настойчивость Молотова относительно дефиниций непрямой агрессии, но она была связана с настойчивостью британцев относительно западных гарантий, а он хотел связать ее с заключением пактов о взаимной поддержке с Польшей и Турцией.93 В целом же вопросы, обсуждавшиеся в Москве были не новы. Те же самые проблемы и те же самые разногласия начинали преследовать договаривавшихся, как наваждение.
Однако, наконец, кое в чем наметились сдвиги и англо-советские страсти на время успокоились. Этому немало способствовали англо-французское общественное мнение и растущая угроза войны. Вопросы о предполагаемых гарантиях Голландии, Швейцарии и Люксембургу были оставлены в стороне, так же как и советские условия о заключении пактов с Польшей и Турцией. 23 июля Молотов отметил, что теперь он более или менее удовлетворен политическим соглашением; оставшиеся сложности, связанные с определением «косвенной агрессии» могли быть «легко» улажены потом. Он хотел немедленного начала военных переговоров, Наджиар и Сидс тоже настаивали на принятии этого молотовского условия. Французское и британское правительства быстро согласились — в качестве ответного шага — послать в Москву военную миссию. Но британцы, в отличие от французов, не были готовы отложить в сторону вопрос о «косвенной» агрессии и связывали заключение военной конвенции с его решением. Французы, как обычно, согласились с позицией англичан.94
Зато в других отношениях позиция французов, похоже начинала отвердевать, так во всяком случае заявлял Леже Фиппсу, в июле. Даладье был настроен решительно и «твердо убежден в необходимости продемонстрировать непоколебимое нежелание сотрудничать с режимом [нацистской Германии], на обещания которого никак нельзя было положиться, а любые договоры заключать бессмысленно». На самом деле, «Даладье был так убежден в разумности этой позиции решительной сдержанности, что издал указы, запрещающие любое проявление дружественности к Германии, включая обмен спортивными командами и тому подобное, хотя даже естественный инстинкт подсказывает, что в настоящее время лучше всего вести себя «по-джентльменски»...».95 О переговорах с Советским Союзом Леже и словом не обмолвился — во всяком случае Фиппс ничего не пишет об этом.
Тем временем советские дипломаты продолжали дискуссии и со своими немецкими коллегами. Здесь мы прервали рассказ на 17 июня, когда Астахов встретился с Шуленбургом, который сделал очередной заброс относительно улучшения германо-советских отношений. Тремя днями позже Астахов отметил в своем деловом дневнике, что берлинская мельница слухов работает весьма активно. Среди прочих уток был слух о том, что к посылке в Москву готовится германская экономическая миссия. Когда об этом спросили самого Астахова, он ответил — по его же собственным словам — в рамках майской речи Молотова. Были также слухи о том, что в начале сентября немцы собираются напасть на Польшу, а британцы отказываются защищать Данциг. Астахов сообщал, что обедал с двумя журналистами из «Times» и британским пресс-атташе в Берлине, Р. Ф. О. Бэшфордом. После обеда они отправились на квартиру к Бэшфорду, чтобы избежать бесплатных услуг гостиницы «Эдлон», широко известного как место встреч дипломатов и не менее известного своими средствами прослушивания. Британцы пребывали в расстроенных чувствах и смотрели на все пессимистично. Польша не была соперником Германии и могла представлять собой только «пушечное мясо». Мнение о Румынии было не лучше. Бэшфорд заметил, что договариваться Гитлером невозможно. Астахов ответил в том духе, что это уже давно известно любому русскому. Удивительно, как этого до сих пор не уразумело британское правительство. Несколькими днями позже он сделал запись о беседе с турецким послом, который интересовался германо-советскими переговорами. Об ответе Астахова в записи нет ничего.96
Шуленбург, который вернулся в Москву в конце июня, несколько раз встречался с Молотовым. 28 июня он открыто заявил, «что германское правительство желает не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР». Я действую, добавил Шуленбург, по инструкциям Риббентропа, одобренным Гитлером. Молотов довольно скептично выслушал посла, который продолжал настаивать на том, что намерения германского правительства вполне серьезны. В качестве доказательства добрых намерений Германии Шуленбург упомянул о заключении договоров о ненападении с Эстонией и Латвией.
Эти пакты никак не касаются интересов СССР, ответил Молотов, но вот что там с недавним аннулированием германо-польского договора о ненападении?
В этом виновата сама Польша, ответил Шуленбург. Молотов записал, что он не захотел вступать в полемику по этому вопросу. Тогда Шуленбург добавил: «что ни у кого в Германии нет, так сказать, наполеоновских планов в отношении СССР».
«Нельзя, — ответил Молотов, — никому запретить мечтать, что, должно быть, и в Германии есть люди, склонные к мечтаниям». И добавил, что у посла не должно остаться сомнений относительно советской позиции. «Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений или, по крайней мере, за нормальные отношения со всеми странами, в том числе и с Германией». Шуленбург продолжал свои увещевания, но Молотов не смог удержаться от ироничного комментария о ветрености германского отношения к Советскому Союзу. Тогда Шуленбург предположил, что советскому правительству стоило бы «умерить» тон своей прессы. Молотов ответил, что советская пресса не дает никаких поводов к германскому беспокойству, чего никак нельзя сказать о немецких газетах. Там можно найти немало свидетельств враждебности к Советскому Союзу. Первоначальный отчет Шуленбурга об этой встрече в основном согласуется с изложенным, но напрочь лишен какой-либо юмористической окраски. «Хотя во всем, что говорил Молотов, без сомнения, сквозила изрядная доля подозрительности, — пишет Шуленбург, — он тем не менее принял возможность нормализации отношений с Германией, как вполне возможную и желательную». Это не вполне согласуется с отчетом Молотова.97
Эта встреча, с точки зрения Шуленбурга, не привела к особому успеху, но он все равно решил 1 июля встретиться с Потемкиным. Сначала разговор шел об освобождении советских граждан, захваченных в Испании в обмен на немцев, удерживаемых советским правительством. Потом Шуленбург свернул на свою недавнюю встречу с Молотовым. Он не счел нужным упоминать о признании Риббентропа, что их антикоминтерновский пакт с Италией и Японией был направлен не против Советского Союза, а против «интернационального течения, в котором три правительства усматривали опасность для существующего социального и политического строя». Тем более, что сейчас цели пакта значительно изменились — несмотря на то, что он сохранил свое первоначальное название — он был направлен в первую очередь против Британии. Шуленбург также позволил себе обронить, что Германия могла бы способствовать улучшению советских отношений с Японией. Это было сделано несомненно с тем, чтобы подсластить германские предложения, потому что Красную армию на границе с Манчьжурией опять усиленно провоцировали на серьезные вооруженные стычки с японской Квантунской армией. «В ответ на явно провокационную болтовню Шуленбурга, — отмечал Потемкин, — я ограничился сухим замечанием, что ничто не мешает Германии доказать серьезность своего стремления улучшить свои отношения с СССР. Что касается Японии, то до сих пор она делала все, чтобы продемонстрировать свою враждебность нашей стране».98 С точки зрения Шуленбурга, встреча оказалась малоэффективной. Больше того, он нарушил новые инструкции Риббентропа не поднимать политических вопросов «до получения дальнейших инструкций». На текущий момент «мы не должны подавать поводов к дальнейшим переговорам».99
Тем временем Наркоминдел продолжал получать тревожные сообщения из Рима и Берлина. Л. Б. Гельфанд, советский поверенный в Риме, указывал, что итальянцы просто ждут не дождутся, когда в руки им свалится еще один кусок чужой территории. Это в свою очередь дало бы им еще больше возможностей шантажировать французов и англичан. Они делали ставку на восстановление «капитуляционных настроений Парижа и Лондона».
«Позиция людей, типа Бонне и Чемберлена, укрепляет в итальянских правительственных кругах уверенность, что месяцем позже или раньше удастся получить кой-какие новые территории, а там, мол, видно будет. Французские «зондажи» о возможности уступок и переговоров с Италией, речи Чемберлена и распускаемые здесь английским посольством версии о характере англо-советских переговоров, естественно, способствуют укреплению такого убеждения у Муссолини и [Галеаззо] Чиано [министр иностранных дел]».
Хотя Рим и Берлин, по крайней мере до сентября, похоже, не планировали никаких новых авантюр, сообщал Гельфанд: Гитлер и Муссолини боялись воевать, они надеялись на добровольную капитуляцию Польши. Британцы и французы не хотели сражаться из-за Данцига, но не желали допустить и капитуляции, во всяком случае пока. Но Чиано считал, что они могли и изменить свою позицию. Англо-советские переговоры также привлекали внимание. Кое-кто считал, что судьбы европейского мира находятся в руках советского руководства; другие полагали, что переговоры все равно провалятся и тогда неизбежно последует нацистско-советское сближение. Гельфанд полагал, что после заключения договора с англичанами советские позиции только усилятся.100 Астахов сообщал об опасениях Кулондра, что переговоры с Советами близки к краху. Относительно будущих намерений Гитлера в дипломатических кругах господствовали самые мрачные настроения. Первой целью, как ожидалось, будет Данциг, и уже где-то в августе.101
19 июля Астахов писал, что все очень похоже на затишье перед бурей. Никого из нацистских вождей не было в Берлине, а новости с мюнхенского театрального фестиваля потеснили из газет спекуляции о судьбе Данцига. Хотя немцы и не возобновляют «заигрывания с нами», сообщал Астахов, они не упускают возможности намекнуть «косвенно», что они готовы изменить свою политику и ждут только благожелательного жеста из Москвы. Анонимные письма, поступавшие в посольство, гласили: не соглашайтесь на условия англичан, будьте друзьями Германии, давайте лучше договоримся о разделе Польши.102 Британские журналисты спрашивали Астахова о слухах относительно германо-советских переговоров. Астахов мог только предполагать, но все же сделал запрос в германское министерство иностранных дел. Ничего нового, пришел ответ.103
Но затишье было недолгим. 21 июля один из членов команды Риббентропа встретился с Астаховым, чтобы возобновить обхаживания. Через три дня советского поверенного в делах пригласил к себе Шнурре. После обсуждения некоторых экономических вопросов, Шнурре повернул разговор на германо-советские политические отношения. Он предложил трехступенчатую схему улучшения экономических, культурных и политических отношений. Осведомился он и о переговорах с англичанами. Он был уверен, по словам Астахова, что Советскому Союзу не стоит соглашаться на предлагаемые условия, а то в случае войны он окажется в плену тяжелейших обязательств; британский же вклад будет «минимальным».104
Шнурре встретился с Астаховым еще раз два дня спустя и теперь выразился еще более откровенно. «Скажите, каких доказательств Вы хотите? — спросил он. — Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии». Согласно отчету Астахова, он вел себя очень осторожно; на самом же деле у него сложилось мнение, что беседа зашла слишком далеко и свел ее к обсуждению общих вопросов. Он спросил: что же с германскими амбициями относительно Украины, если следовать заветам «Mein Kampf»? Это все было написано шестнадцать лет назад, ответил Шнурре, «в совершенно других условиях». «Сейчас фюрер думает по-другому. Главный враг сейчас — Англия». Для литвиновской политики эта линия была бы неприемлема, но теперь Астахов попросил инструкций. «Я не сомневаюсь, — писал он, — что если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам». Конечно, какой ценой все это достанется — уже другой вопрос, писал Астахов, но интерес немцев к улучшению отношений полезно иметь про запас. Это не повредит, если действовать осторожно.105
Молотов ответил 28 июля, одобрив астаховскую сдержанность в делах со Шнурре. На следующий день Молотов, слегка коснувшись прежних демаршей Шнурре, все же согласился с тем, что улучшение экономических и политических отношений было возможно. Но до недавних пор, сказал он, немцы только оскорбляли нас и отказывались от какого бы то ни было политического сближения. «Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. У меня был недавно Шуленбург и тоже говорил о желательности улучшения отношений, но ничего конкретного или внятного не захотел предложить. Дело зависит здесь целиком от немцев. Всякое улучшение политических отношений между двумя странами мы, конечно, приветствовали бы».106 Молотов проявлял все больший интерес к немецкой увертюре.
Пока немцы вели разведку в Москве, британские дипломаты поддерживали флирт со своими германскими коллегами. Заводилами с британской стороны были Хадсон, чьи мартовские переговоры в Москве не принесли никакого результата, и Вильсон — ближайшие сподвижники Чемберлена. Правда, до сих пор неясно и очень спорно — насколько серьезно следует воспринимать эти переговоры, но остается фактом, что в июне и июле Вильсон несколько раз встречался в Лондоне с Гельмутом Вольтатом, одним из высших чиновников, ответственных за выполнение германского четырехлетнего экономического плана. Он более или менее точно повторил то, что Галифакс уже излагал ранее германскому послу: что Гитлер заходит слишком далеко, но с другой стороны целиком в его власти больше не прибегать к ней. Если он поступит именно так, то вполне возможно англо-германское сотрудничество, если же нет, тогда будет война. 18 июля, второй раз встретившись с Вольтатом, Вильсон повторил то, что уже говорил, но подчеркнул, что «инициатива должна исходить от германской стороны». Это было почти дословное повторение инструкций Молотова Астахову. 20 июля Вольтат встретился с Хадсоном, который действовал по собственной инициативе. Хадсон, не стесняясь в выражениях, предложил грандиозный план англо-германского экономического сотрудничества, колониального развития и крупный британский заем Германии, в обмен, естественно, на мирную внешнюю политику и разоружение. 22 июля вести об этой встрече, благодаря неосторожности того же Хадсона, просочились в прессу и породили подозрения, что Чемберлен и его окружение опять затевают что-то с немцами. 24 июля острые, недвусмысленные вопросы буквально заполнили зал парламента на заседании палаты общин, и Чемберлен вынужден был признать, что Вильсон тоже не раз встречался с Вольтатом.107 Это публичное разоблачение случилось как раз в то время, когда в Берлине вновь начали обхаживать Астахова.
Чемберлен был раздосадован, и по привычке облегчал душу одной из своих сестер. Все это предание гласности британских контактов с немцами «лишило меня всякой возможности договариваться с ними по какому бы то ни было вопросу». И вот, что касалось Хадсона:
«Он неглупый человек, обладающий талантом убеждать, но у него очень плохая репутация ненадежного соратника, который всегда старается решать свои проблемы за счет собственных друзей. В особенности это проявляется в его излюбленной привычке брать идеи, над которыми другие трудились годами, и выдавать их за свои собственные, обставляя дело так, словно до него никто не мог до этого додуматься. Например, все те экономические идеи (за исключением мысли о займе), которые он выдал Вольтату за собственные, мы обсуждали в Департаменте уже на протяжении 12 месяцев, в то время как идеи относительно колоний систематизировал я сам и о них уже, собственно, известно Гитлеру... К несчастью... Хадсон был настолько доволен собой, что выболтал все прессе и это имело катастрофические последствия... так что теперь идея о займе получила как бы полуофициальный статус и теперь все любители совать нос в чужие дела... могут сложить два и два, чтобы с триумфом получить пятерку.
Теперь, я полагаю, ясно одно — Гитлер пришел к заключению, что у нас серьезные намерения и что время для... большой войны еще не пришло. В этом отношении ситуация вполне соответствует моим ожиданиям. В отличие от некоторых моих критиков я иду дальше и говорю, что чем дольше откладывается война, тем меньше шансов, что она вообще разразится, потому что мы все время совершенствуем нашу оборону и усиливаем обороноспособность наших союзников. Это именно то, чего никогда не могли понять Уинстон и Ко. Вам не нужна такая наступательная мощь, чтоб одержать сокрушительную победу; что требуется — так это достаточно мощные оборонительные силы, способные не дать победить врагу, если он конечно не решит победить любой ценой, что не стоит того. Созданием таких сил мы и занимаемся...»
Когда немцы усвоят, что к чему, заключал Чемберлен, «вот тогда с ними и можно будет поговорить. Но это время для переговоров еще не наступило...».108
Это письмо приоткрывает соображения Чемберлена относительно отношений с Германией и как бы в отражении проливает свет на его отношение к Советскому Союзу. Раздражение премьер-министра было вызвано не столько тем, что Хадсон воспользовался его собственными идеями и идеями его коллег, сколько тем, что все это просочилось в печать. А легкомысленно-милостивое отношение Чемберлена к немцам находится в поразительном контрасте с непримиримой позицией Молотова. Оба держали дверь для Гитлера открытой, но Молотов, похоже, питал на этот счет меньше иллюзий.
«Вам не нужна такая наступательная мощь, чтобы одержать сокрушительную победу...» — продолжал уверять Чемберлен. Но почему в таком случае он был так враждебно настроен в отношении альянса с Советским Союзом? Если принять логику премьер-министра, то признанная оборонительная мощь Красной армии была крайне важна для защиты Польши в частности и для всего альянса в целом. Большинство военных признавало Красную армию как очень серьезную оборонительную силу, что и было доказано успешными ее операциями против японской Квантунской армии на манчьжурской границе. Таким образом, принимая во внимание его приверженность оборонительной стратегии, позиция Чемберлена относительно альянса с Советами кажется лишенной всякой логики и непонятной, если не допустить, что она диктовалась чисто идеологическими соображениями.
В письме Хильде, датированном концом июля — как раз тем временем, когда Молотов начал проявлять интерес к германским ухаживаниям, — Чемберлен повторяет свои мысли о Хадсоне и об отношениях с нацистской Германией.
«Оплошность Хадсона принесла много вреда и ясно показала, насколько не хватает ему чувства ответственности — которая несомненно должна быть у министра. Я не хотел бы множить свои заботы, уволив его сейчас, но... В настоящее время налажены иные, более надежные каналы, посредством которых можно поддерживать контакты, ибо очень важно, чтобы те в Германии, кто хотел бы прийти к взаимопониманию с нами, не теряли присутствия духа... Мой критики конечно думают, что приходить к какому-либо соглашению с немцами без тщательной проверки их истинных намерений было бы просто ужасно... Но я не разделяю этого мнения. Давайте лучше убедим их, что шансы выиграть войну без катастрофических последствий для экономики слишком малы, чтобы надеяться на это. Но вывод из этого должен последовать такой, что у Германии есть шанс заслужить наше доброе и справедливое к себе отношение и возможность, что будут учтены все ее разумные интересы, если она откажется от идеи добиться всего этого от нас силой и сумеет убедить нас в этом...».109
Мысль Чемберлена опять состоит в том, что контакт с Германией желателен, если его будут осуществлять не такие безответственные люди как Хадсон. Советскую реакцию на утечку информации об этих контактах, как раз в тот момент, когда немцы решили возобновить контакты и с ними, легко было представить. Майский сообщал об откровениях прессы и был уверен, что Хадсон лишь «выражал настроение премьера», хотя в прессе это и отрицалось. Но иначе Хадсона следовало бы уволить. Майский не верил в заявление Чемберлена на заседании палаты общин, что Хадсон действовал без его ведома, хотя на самом деле так оно и было. Если бы Чемберлен был хоть чуть озабочен переговорами в Москве, он немедленно уволил бы Хадсона, но, видно, они его нимало не заботили.110
Суриц тоже вывел из всех этих материалов в прессе весьма негативные заключения. «Всякий честный сторонник соглашения с нами спрашивает себя, какое доверие Москва может иметь к переговорам, когда в момент переговоров находится мост к соглашению с Германией, а во время военного конфликта между СССР и Японией делаются позорные авансы Японии».111 Это последнее замечание относилось к попыткам англичан разрешить кризис относительно британских прав на Тяньцзинь, который был блокирован японцами. Британцы с трудом вышли из опасной ситуации, но нанесли ущерб их собственному престижу. Теперь, по прошествии времени, оценки Сурица могут показаться несправедливыми, но в то время все это казалось ему очень похожим на еще одну британскую капитуляцию. Молотов скажет позднее, что советское правительство заключило пакт о ненападении с Германией именно для того, чтобы предотвратить англо-германское соглашение, вероятность которого очень увеличивалась встречами Хадсона и Вольтата.112
И все-таки возможность заключения англо-германского соглашения на самом деле была ничтожна, хотя Советы имели все основания не доверять Чемберлену. Майский признавал, что общественное мнение и парламентская оппозиция «обложили» премьер-министра со всех сторон, но он все еще обладал огромной силой убеждения и был способен к тонким политическим ходам. Будь у Молотова больше времени и терпения, и он вполне мог бы добиться заключения договора с англичанами. Но время и терпение у Москвы уже кончались, этим и воспользовались немцы.
Глава ШЕСТАЯ
Молотов полон подозрений
В конце июля Европа оказалась на перепутье. Англичане и французы готовились послать в Москву свои военные миссии. Гитлер игнорировал британские инициативы, направленные на улучшение отношений, в то время как германские дипломаты продолжали обхаживать Советский Союз. Молотов демонстрировал интерес к этим германским прелюдиям и, казалось, желал их продолжения и развития. Но все же, как отмечал Шуленбург, Молотов испытывал подозрения: он не доверяет ни нам, ни англичанам. В то же время усиливались признаки подготовки Германии к войне с Польшей. Кризис был неминуем и все опасались наихудшего.
И все же во Франции и Британии даже противники умиротворения испытывали в отношении штабных переговоров с Москвой некоторое беспокойство. Будут ли они успешными? А уж если нет, то помогай нам Бог. Кто знает, что Чемберлен или Бонне делали бы? В конце июля и Сидс и Наджиар предупреждали свои правительства, что в Москву лучше ехать не с пустыми руками. «Я убежден, — писал Сидс, — что прибытие в Москву британской военной миссии будет единственным доказательством нашей искренности, которому готово поверить советское правительство... каждый член Политбюро считает, что нынешнее британское правительство просто проникнуто духом «капитулянтства» перед державами Оси; по некоторая, весьма влиятельная его часть, все же полагает, что с помощью нашей прессы и общественного мнения, а также постоянного давления со своей стороны нас можно скрутить и принудить к соглашению. И это соглашение должно быть абсолютно недвусмысленным, четко прописанным в сфере военных действий».1
Наджиар несколькими днями позже отослал подобную депешу своим. Советское правительство придавало штабным переговорам огромное значение; их прогресс совершенно однозначно обусловливал прогресс во всех иных областях. Советское руководство не хотело голословных заявлений о военных обязательствах, такая позиция преобладала в нем с 1935 года, со времени подписания франко-советского пакта. Мы не хотели заключать военной конвенции, отмечал Наджиар, а сейчас и Молотов и Потемкин твердят, что без штабного соглашения не будет вообще ничего.2
Депеша эта однако не возымела никакого действия. Еще не начав переговоров французское и британское правительства уже настроились на то, что те не приведут к быстрым результатам, если вообще к чему-нибудь приведут. Переговоры можно потянуть и в конце концов заключить что-нибудь такое обтекаемое и расплывчатое. Что конкретно — Галифакса вообще не волновало. Он был убежден, что пока идут эти военные переговоры «Россия по крайней мере не перекинется в германский лагерь». Чемберлен был с ним вполне согласен, потому что «он не придавал этим переговорам вообще никакого значения». Он говорил адмиралу сэру Реджинальду Драксу, главе британской миссии в Москве, что «палата общин толкает его гораздо дальше того места, на котором хотели бы остановиться мы».3
Для англичан важным условием возможности военного соглашения было согласие Советов принять британское определение «косвенной агрессии». А в военных переговорах британские представители были проинструктированы «продвигаться как можно медленнее». Если не получится вообще никакого соглашения, то по крайней мере будет выиграно время, до осени или до зимы оттянется начало войны.4 Еще в начале лета Харви, личный секретарь Галифакса, записал в своем дневнике, что эти переговоры в Москве были «просто уловкой — главным образом благодаря медлительности и нежеланию, с которыми мы за них с самого начала взялись. Это правительство никогда и ни на что не согласится с Советской Россией».5 Эти «ничего и никогда» стали очевидны 2 августа, когда дипломаты вкратце отчитались перед Дрэксом о ходе переговоров. Из того что он услышал, Дрэкс вполне резонно заключил, что эти переговоры скорее всего ни к чему не приведут: «Когда я спросил, насколько велика вероятность провала ответом мне было краткое, но красноречивое молчание, а потом министр иностранных дел заметил, что в общем лучшей линией поведения было бы затягивание переговоров как можно дольше. Перспектива была не из блестящих, но мы все же согласились на том, что так будет лучше всего».6
Небрежение к переговорам демонстрировалось разными способами. Даже для транспортировки своей миссии в Москву британское правительство, как известно, наняло торговое судно; современные быстроходные гидросамолеты были заняты на очередных маневрах. Только какой-нибудь клерк из Форин офиса мог предполагать, что миссию следует отправить с эскортом быстроходных крейсеров! Ведь это было бы сигналом «всему миру вообще и державам Оси в частности, что мы действительно придаем какое-то значение этим переговорам». Министр все же «рассмотрел» это предложение, отмечал Сарджент. Но в конце концов решил, что... «было бы слишком вызывающе посылать крейсера на Балтику...».7 Переговоры, казалось, так мало заботили Галифакса, что он «едва прочитал» инструкции для британской делегации. Так, британской делегации было сказано избегать дискуссий о советской помощи Польше и Румынии; Советы могли сами напрямую договориться с польским и румынским правительствами. И такие инструкции были даны несмотря на то, что все знали — вопрос о правах прохода войск будет ключевым в советской позиции.8
Французы не вполне разделяли такое благодушие англичан. Они ждали переговоров с нетерпением и хотели послать свою делегацию в Москву как можно скорее. Но как случалось всегда, посожалев о планах доставки британской делегации, они со всем согласились.9 Инструкции главе французской делегации, генералу Жозефу Думенку были даны краткие и расплывчатые, «почти бесполезные», как отмечал британский генерал Гастингс Л. Исмэй; хотя и в более пространных британских инструкциях толку было мало. Французские генералы были, похоже так же беззаботны, как и их британские коллеги. По словам Исмэя, французские инструкции «сводились... в основном к требованиям, которые выдвигали французы к русским, и молчали насчет того, что же готовы сделать сами французы». «У русских тоже наверняка есть какие-то вопросы к французам и англичанам относительно их вклада в общее дело», заметил Исмэй. В ответ генерал Луи Жамэ «улыбнулся и пожал плечами». Когда Исмэй поинтересовался у Думенка, что тот собирается говорить в ответ на вопросы русских, тот ответил: «Да, по сути дела, ничего, я лучше послушаю».10 Французы в очередной раз демонстрировали свои дурные привычки. Как и в британских, во французских инструкциях почти ничего не говорилось относительно советской помощи Польше и Румынии, предлагалось только делать упор на то, что Польша была не согласна предоставить Красной армии проход через свою территорию.11 Думенк даже сетовал Леже, что едет в Москву «с пустыми руками» — неважный багаж на переговорах для предлагающей стороны. Леже соглашался. А Бонне и Даладье, все более воодушевляясь, требовали от Думенка не возвращаться из Москвы без договора. Если понадобится, обещайте, говорил Бонне. «Что обещать?» — спрашивал Думенк. «Все, что сочтете нужным», — отвечал Бонне; если переговоры сорвутся, война неизбежна. «Прощай, хороший шанс!» — напутствовал Даладье.12
Когда Дракс спросил на брифинге, не стоит ли ему встретиться с Майским, Галифакс ответил: «если вы в состоянии вынести это...». «Времени оставалось очень мало», — отмечал Дракс, но среди британцев никто не испытывал особой озабоченности по поводу переговоров с Москвой, только обычное британское высокомерие по отношению к русским. У Майского остались записи об их завтраке с Драксом. Беседа была вполне безобидная, до тех пор пока Майский не спросил, почему делегация не летит в Москву или не отправится туда на быстроходном крейсере. Дракс отделался вежливым ответом, что у делегации слишком много багажа и не стоит лишать команду военного корабля их спальных мест. «Я ушам своим не верил», — писал Майский. Дракс сам признался, что делегация отправлялась на зафрахтованном по случаю торговом судне «City of Exeter». Скорость его была тринадцать узлов в час, говорилось в записке Майского. Изумленный посол не стал скрывать своих чувств от Дракса. «Когда в Европе почва начинает гореть под ногами», а англо-французы собираются в Москву на грузовозе. «Поразительно! — писал Майский. — Чемберлен, несмотря ни на что, продолжает вести свою игру: ему нужен не тройственный пакт, а переговоры о пакте, чтобы подороже продать эту карту Гитлеру».13
Майский не слишком ошибался, говоря о Чемберлене, тем удивительнее его оптимизм относительно исхода переговоров. Нисколько не доверяя премьер-министру, он все же надеялся, что англо-советский блок в конце концов будет создан. Майский даже размышлял о семи годах своей работы в Лондоне: «Медленно, но неудержимо — с зигзагами, рецидивами, провалами — англо-советские отношения улучшаются. От дела «Метро-Виккерса» до поездки военной миссии в Москву! Вот такое пройдено расстояние! Пропасть между Лондоном и Москвой все больше суживается. Через остающееся расстояние саперы все более успешно перекидывают балки и стропила, на которых должен быть укреплен мост». «Почему такое возможно? — спрашивал себя Майский. — Потому что объективный фактор — основные интересы двух держав — оказываются совпадающими». Эти интересы оказались сильнее разделявших нас идеологических факторов. И по странной иронии судьбы, полагал Майский, британское правительство, которое строит англо-советский блок против нацистской Германии, возглавляет именно тот самый Чемберлен. Посол заключает свою запись сентенциями о неизбежности мировой пролетарской революции, но мысль и без того ясна — переговоры в Москве увенчаются успехом.14
Мандель, когда он встретился с Сурицем 2 августа, не был столь оптимистичен. Думенк отправляется в Москву без детальных инструкций, говорил он: «Лондон и Париж (ввиду давления общественного мнения) желают сейчас избежать срыва соглашения, но не чувствуется стремления добиться солидного соглашения, которое следует немедленно применить». Состав делегации даже не обсуждался на заседании кабинета — беспрецедентная ситуация, учитывая важность московского соглашения.15
Странные события в Лондоне тоже не прибавляли веры в серьезность намерений англо-французов. Батлер, парламентский заместитель министра иностранных дел выступил 31 июля в палате общин, чтобы оправдать позицию правительства относительно непрямой агрессии. Батлер подверг сомнению советскую позицию в отношении независимости балтийских государств; в свете последовавших событий это, возможно, и было оправданно, однако в тот момент, когда англо-французская миссия готовилась отправиться в Москву, такое заявление могло сослужить плохую службу; впрочем, может быть, оно с той целью и клалось. Молотов был разозлен и ТАСС немедленно выступил с комментарием: «г. Батлер... допустил искажение позиции советского правительства. На самом деле разногласия состоят не в том, чтобы посягать или не посягать на независимость Балтийских стран, ибо обе стороны стоят за гарантию этой независимости, а в том, чтобы в формуле о «косвенной агрессии» не оставить никакой лазейки для агрессора покушающегося на независимость Балтийских стран».16
2 августа с Молотовым встретились Сидс и Наджиар; главной темой беседы было заявление Батлера. У Сидса не было копии этого заявления и он безуспешно пытался смягчить раздражение наркома. Молотов также пожаловался на то, что в британскую и французскую прессу просочились сведения о конфиденциальных деталях переговоров. И характер этой информации указывал, что она была из правительственных источников. «Эти методы», сказал Молотов, могут оказать весьма негативное воздействие на ход переговоров. И хотя Молотов открыто не заявлял этого, утечки информации были наверняка сфабрикованные — чтобы подготовить общественное мнение к срыву переговоров и возложить вину за это на советское правительство. Это был крайне важный момент, как уже раньше заявлял об этом Бонне.
Молотов также хотел знать, будут ли наделены военные делегации всеми необходимыми полномочиями. Небезосновательный вопрос, как выяснилось впоследствии. Сидс писал после встречи: «Молотов выглядел совершенно другим человеком, нежели был на нашей последней встрече, и я чувствую, что наши переговоры столкнутся с серьезными препятствиями». Но пусть уж лучше «буря утихнет», предлагал Сидс. Наджиар был столь же критичен и отметил, что он уже два месяца предупреждает правительство об опасности этих утечек в прессе, но без успеха.17 В своем личном письме к Сардженту Сидс был еще более откровенен.
«А теперь позвольте снять груз с души и поворчать на некоторых грешников, среди которых в качестве главных обвиняемых, я сильно подозреваю, ваших друзей из К.б...та м. н..т..в [Кабинета министров]. Неужели с этими людьми ничего нельзя сделать?
НЕУЖЕЛИ НЕЛЬЗЯ ЗАСТАВИТЬ ИХ ЗАМОЛЧАТЬ?
Среди всех этих попыток организовать переговоры, на которые затрачивается масса усилий стремящихся к этому людей, меня, как участника этого процесса вновь и вновь ставит в дурацкое положение без всякой к тому необходимости, этот поток недобросовестных намеков и слухов, просачивающихся в прессу. И к нашему стыду Лондон тут преуспел больше Парижа... Иногда мои инструкции, обусловливающие мое поведение на переговорах, становятся известны еще до того как я успеваю ими воспользоваться... Я бываю поставлен в совершенно идиотское положение... когда, например, некая лондонская газета публикует наше предложение о секретном дополнении к договору практически в то же самое время, когда мы предлагаем это советскому правительству!»18
Чтобы хоть как-то исправить положение, Батлер отправился к Майскому. Посол был настроен миролюбиво: «он был уверен, что этому инциденту не придадут слишком большого значения». Да и как иначе он мог быть настроен, принимая во внимание его уверенность в успехе московских переговоров.19
Наджиар встретился с Потемкиным, чтобы обменяться списками членов делегаций предстоящих переговоров. Ничто не могло лучше продемонстрировать серьезность советских намерений, сказал Потемкин, чем состав советской делегации, которую должен был возглавить сам нарком обороны Ворошилов, в нее входил также и начальник генерального штаба Красной армии, Б. М. Шапошников. Думенк и Дракс не были фигурами равного им ранга. Наджиару также был передан запрос Молотова об уровне полномочий англо-французской делегации. А несколькими днями позже Наджиару вновь был задан вопрос о позициях польского и румынского правительств относительно предоставления прохода для Красной армии.20
У советской делегации были все полномочия вести переговоры и подписать военную конвенцию с англо-французской делегацией. Шапошников подготовил детально проработанный документ, в котором указывались даже номера частей и соединений, которые Красная армия готова была использовать, чтобы выполнить свои обязательства. Еще более значительными представляются личные инструкции, данные Ворошилову, главе советской делегации. Среди них были следующие: «прежде всего» заявить о чрезвычайных полномочиях советской делегации и потребовать таких же для их делегаций от французской и британской сторон. «Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и «почтительно» спросить, для каких целей направило их правительство в СССР». Если они ответят, что прибыли только для того, чтобы обсудить подготовку военного соглашения, спросить — имеется ли у них конкретный оборонительный план на случай агрессии против будущих союзников. Если такового нет, спросить британцев и французов — на основе чего они вообще собираются договариваться. «Если французы и англичане все же будут настаивать на переговорах, то переговоры свести к дискуссии по отдельным принципиальным вопросам, главным образом, о пропуске наших войск через Виленский коридор и Галицию, а также Румынию».
«Если выяснится, что свободный пропуск наших войск через территории Польши и Румынии является исключительным, то заявить, что без этого условия соглашение невозможно, так как без свободного пропуска советских войск через указанные территории оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал, что мы не считаем возможным участвовать в предприятии, заранее обреченном на провал».21
Советские инструкции предусматривали любые слабые места в позиции англо-французской делегации, а их категоричный тон не предвещал ничего хорошего. Штабные переговоры шли своим нелегким, извилистым путем к провалу; и это именно в то время, когда немцы продолжали все настоятельнее обхаживать советское руководство на самых разных уровнях — от низшего до самого высшего. Англо-французская политика окончательно зашла в тупик, чего нельзя сказать о германских инициативах того же периода.
31 июля советский пресс-атташе А. А. Смирнов побывал в германском министерстве иностранных дел, где имел встречу с заместителем главы пресс-службы Б. фон Штуммом.
— У Германии нет «каких-либо агрессивных планов против СССР», — заявил Штумм.
— «Мы, конечно, не забываем о том, что написано в книге Гитлера["Mein Kampf"]», — ответил Смирнов.
— «Ах, — воскликнул Штумм, — имеется большая разница между тем, что написано и что проводится. Книга была написана давно, в тюрьме, на скорую руку... что написано в этой книге, устарело, и вы не должны принимать всерьез».22 Но советское руководство никогда не забывало о «Mein Kampf» с ее грезами о завоевании востока.
2 августа Астахов встретился с Вайцзеккером для обсуждения текущих дел. После обычного вступления о всегдашнем германском стремлении к улучшению отношений Вайцзеккер сказал, что с Астаховым желал бы встретиться сам Риббентроп, что было немалым удивлением для посла. Риббентроп подтвердил, что Германия очень заинтересована в улучшении торговых отношений. «Ваша страна производит много сырья, в котором нуждается Германия. Мы же производим много ценных изделий, в которых нуждаетесь вы». И быстро двигаясь еще дальше, заметил, что заключение экономического соглашения могло бы стать началом улучшения политических отношений. Нет причин для вражды между двумя нашими народами, говорил он, если они еще согласятся не вмешиваться во внутренние дела друг друга. «Национал-социализм не есть экспортный товар, и мы далеки от мысли навязывать его кому бы то ни было. Если в Вашей стране держатся такого же мнения, то дальнейшее сближение возможно». Астахов ответил в том же лукавом духе, а потом высказал всем знакомую уже сентенцию, что советское руководство не считает идеологические или внутренние различия непреодолимым препятствием для установления дружественных отношений между государствами. Риббентроп отреагировал на это благосклонно, заметив, что серьезных препятствий для улучшения отношений вообще не существует. И несколько раз подчеркнул, что об улаживании территориальных вопросов между Балтийским и Черным морями Германия и Советский Союз всегда смогут договориться.
Потом Риббентроп повернул беседу к вопросу о «так называемых западно-европейских демократиях». Он не придавал особенного значения их протестам. «Мы достаточно сильны и к их угрозам относимся с презрением и насмешкой. Мы уверены в своих силах (с подчеркнутой аффектацией). Не будет такой войны, которую проиграл бы Адольф Гитлер». А что касается Польши, то рано или поздно «Данциг будет наш», и решения этой проблемы недолго уже осталось ждать. Германия не принимала всерьез польские вооруженные силы; кампания против Польши будет делом семи — десяти дней. Конечно, Германия надеется, что в этом не будет необходимости. И так далее и в том же духе. Астахов описывал это как продолжительный и временами напыщенный монолог. Риббентроп просил, чтобы его мнения о германо-советских отношениях были доведены до Москвы, Астахов пообещал, добавив от себя: «...Я не сомневаюсь в том, что мое правительство готово приветствовать всякое улучшение отношений с Германией».23
3 августа по приказу Риббентропа Шуленбург отправился с визитом к Молотову, чтобы продолжить разговор, начатый в Берлине. Это было как раз на следующий день после того, как Молотов встречался с Сидсом и Наджиаром по поводу заявления Батлера в палате общин. И на этот раз германские предложения были теми же самыми, но Шуленбург все же повторил их, пересказав очередную версию предложений Шнурре о трехступенчатом улучшении отношений — в экономике, в средствах массовой информации и в культурной сфере. Это могло создать предпосылки к улучшению политических отношений. Молотов ответил примерно то же, что он говорил во время своей последней встречи с Шуленбургом в конце июня, но уже без сарказма. Он надеялся на заключение экономического соглашения, но политические проблемы оставались. Советское правительство не могло игнорировать заключение антикоминтерновского пакта, потому что это поощряло Японию к агрессии на Дальнем Востоке. И еще Молотов напомнил послу, что германское правительство упорно отказывалось от участия в тех международных конференциях, в которых участвовал Советский Союз. Как мог посол согласовать эти явно враждебные действия со внезапно изменившимся отношением германского правительства, спрашивал Молотов.
«[Я] не имею намерения оправдывать прошлую политику Германии, — ответил Шуленбург, — [я] только желаю найти путь для улучшения отношений в будущем». Это Молотову понравилось и в ответ он повторил то, что уже говорил прежде, «что советское правительство относится положительно к стремлению германского правительства к улучшению отношений. Во всяком случае, советское правительство всегда стояло и теперь стоит за нормализацию и улучшение отношений с Германией и с другими странами». Шуленбург добавил, что его правительство намерено уважать интересы Советского Союза на Балтике и в Польше. Германия не отказывается от своих притязаний на Данциг, но надеется, что этот вопрос разрешится мирно, хотя возможен и иной путь решения этого вопроса. Молотов заметил, что прежде всего от Германии зависит, понадобится ли этот «иной путь». Шуленбург стал протестовать: «свинство поляков» провоцирует Германию.
Посол повторил, что не хотел бы обсуждать германскую политику в прошлом; сейчас нужно было искать пути для улучшения отношений. Я согласен, ответил Молотов, но мы не можем забыть об этом прошлом. Вообще, отчет Шуленбурга рисует эту встречу в более позитивном ключе, нежели отчет Молотова. «В сегодняшней беседе... Молотов оставил свою обычную сдержанность и казался необычайно открытым». Во всех других пунктах отчеты в основном совпадают, что не так уж часто встречается в протоколах о германо-советских встречах. «Из всего отношения Молотова, — заключает Шуленбург, — было видно, что советское руководство постепенно привыкает к мысли об улучшении германо-советских отношений, хотя застарелое недоверие к Германии сохраняется. Мое общее впечатление таково, что в настоящий момент советское правительство полно решимости заключить соглашение с Британией и Францией, если те выполнят все их требования. Однако переговоры эти могут длиться неопределенно долго, в особенности если учесть настороженность Британии. Я полагаю, что мои заявления произвели впечатление на Молотова; тем не менее потребуются еще значительные усилия с нашей стороны, чтобы вызвать поворот в курсе советского руководства».24
Кстати, это было в тот самый день, когда Потемкин встретился с Наджиаром, чтобы сказать ему, что состав советской делегации следует воспринимать как знак советской готовности к штабным переговорам. 4 августа Молотов телеграфировал Астахову, что было бы желательно продолжать общие дискуссии с немцами. Многое может зависеть от того, как будут развиваться события на торговых переговорах.25
В тот же самый день 5 августа Астахов встретился со Шнурре, чтобы передать ему инструкции Молотова. В ответ Шнурре довольно раздраженно спросил, есть ли у поверенного другие полномочия, нежели только выслушивать германские мнения. Астахов никак не ответил на это, но сказал, что по его мнению сама позиция Молотова была уже шагом вперед. Шнурре вовсе не был в этом уверен: Молотов «слишком озабочен прошлым». Шуленбург был настроен в отношении переговоров более оптимистично: «мы по крайней мере... дали Советам пищу для размышлений». Но Молотов был полон подозрений. «В каждом слове, на каждом шагу, — писал Шуленбург, — чувствуется огромное недоверие к нам... Самое неприятное тут заключается в том, что в таких людях недоверие очень легко возбудить, зато избавляются они от него медленно и с трудом».26
8 августа Астахов опять сообщал в Москву об очередном германском плане мероприятий для подхода к улучшению политических отношений. Среди них были сотрудничество в средствах массовой информации и культурный обмен, но наиболее важная часть отводилась вопросам территориального урегулирования вдоль западных границ Советского Союза, от Балтики до Черного моря. Основываясь на информации из приватных источников, он сообщал, что «немцы готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. За это они желали бы иметь от нас подтверждение нашей незаинтересованности к судьбе Данцига, а также [бывшей] германской Польши... и (в порядке дискуссии) Галиции».
Но такое обсуждение могло состояться только в случае «отсутствия англо-франко-советского военно-политического соглашения». Астахов нисколько не верил, что Германия будет долго придерживаться этих соглашений; любое взаимопонимание можно было планировать только на ближайшее будущее, «чтобы этой ценой нейтрализовать нас в случае войны с Польшей».27
10 августа Шнурре пригласил Астахова, чтобы обсудить текущие вопросы, а потом повернул разговор на политические вопросы.
«Германское правительство наиболее интересуется вопросом нашего отношения к польской проблеме [сообщал Астахов]. Если попытка мирно урегулировать вопрос о Данциге ни к чему не приведет и польские провокации будут продолжаться, то, возможно, начнется война. Германское правительство хотело бы знать, какова будет в этом случае позиция советского правительства».
В случае войны Германия стремилась бы к восстановлению своей территории в старых границах, но не больше. Германское правительство «готово, по словам Шнурре, сделать все, чтобы не угрожать нам и не задевать наши интересы, но хотело бы знать, к чему эти интересы сводятся». Астахов передавал, что не сказал в ответ ничего определенного. В конце разговора Шнурре заметил, что заключение Советским Союзом договора с Францией и Британией было бы не самым удачным началом в налаживании отношений с Германией.28 В собственном отчете Шнурре указывал, что у Астахова не было инструкций обсуждать польскую проблему или переговоры в Москве. Но в то время, как Астахов сообщал, что не ответил ничего определенного, Шнурре указывал, что советский поверенный был готов вести обсуждение по собственной инициативе. «Переговоры с Британией начались в то время, когда Германия еще не была расположена договориться». Советское правительство садилось за стол переговоров «без должного энтузиазма, но какой выбор мы могли сделать в сложившихся обстоятельствах? Сейчас ситуация изменилась», отмечал Астахов: «Но никто не может сейчас просто разорвать то, что началось в хорошо обговоренных условиях». Исход переговоров был весьма туманным и было вполне возможно, что советское правительство оставит за собой право изменить позицию.29
Сообщения Астахова в Москву были важны в смысле прояснения деталей возможного территориального modus vivendi. Но астаховская телеграмма от 10 августа знаменательна прежде всего с той точки зрения, что в ней впервые утверждается о прямом германском предупреждении Москве, что война неизбежна и советскому правительству стоило бы побыстрее принять решение, к какому лагерю оно примкнет. Больше того, Шнурре и другие германские дипломаты прямо заявляли Астахову, что договор с Францией и Британией был бы совершенно неуместен, если Советы хотели взаимопонимания с Германией, поэтому советскому руководству следовало бы выбрать одно из двух. Гельфанд в Риме отмечал позднее, что 10 августа стало ключевой датой: именно в этот день Германия начала массированно наседать на итальянское правительство, предлагая ему четко определиться в своих намерениях.30 11 августа Молотов коротко ответил на письмо Астахова от 8 августа: «Перечень объектов, указанный в Вашем письме от 8 августа, нас интересует. Разговоры о них требуют подготовки и некоторых переходных ступеней от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам. Вести переговоры по этим вопросам предпочитаем в Москве».31 Советское руководство заглотило германскую наживку.
В то время как немцы усиленно давили на советских дипломатов и даже пытались их пугать, британцы предпринимали последние, отчаянные попытки убедить Гитлера повернуть и избежать войны с Польшей. В конце июля с Гитлером встретился лорд Кемсли, владелец «Sunday Times» и ярый умиротворенец. Беседа получилась вполне дружелюбной: Гитлер хотел колоний и «отмены» Версальского договора. Он предложил, подстрекаемый Кемсли, чтобы каждая сторона Германия и Британия, изложили свои требования на бумаге, чтобы дискуссия не была беспредметной. По возвращении в Лондон Кемсли встретился с Вильсоном; после этого Галифакс и Чемберлен согласились рассмотреть предложения Гитлера, было подготовлено письмо и послано по конфиденциальным каналам. 3 августа, в тот самый день, когда Молотов принимал Шуленбурга, Вильсон встретился с германским послом. Вильсон передал послание, в котором говорилось, что, если Гитлер ослабит свое давление, возможны переговоры по широкому кругу вопросов. По словам Вильсона, Дирксен предложил список проблем, которые могли заинтересовать Гитлера; по словам Дирксена, Вильсон подтвердил все то, что предлагал Вольтату в июле, включая договор о ненападении и торговые переговоры. Вильсон также предупредил, опять же по словам Дирксена, что если информация об этих переговорах просочится в прессу, Чемберлену придется подать в отставку. Во многих пунктах повестка дня Вильсона — Дирксена очень напоминает то, что немцы предлагали Молотову. К договору стремился Чемберлен, но вовсе не Гитлер. Фюрер желал заключить сделку с Советским Союзом, чтобы освободить себе руки для войны с Польшей, но англичане, в отличие от Молотова, не могли согласиться на такую сделку.32
Англо-французская делегация прибыла в Ленинград ранним утром 10-го, а в Москву 11 августа; в тот же самый день Молотов отправил Астахову телеграмму, в которой высказывал интерес к германским предложениям. Германские шутники спрашивали: «Почему англичане послали на переговоры в Москву боевого адмирала?» Ответ был такой: «Они в последнее время потерпели столько дипломатических крушений, что только адмирал может уберечь их от того, чтобы снова не сесть на мель».33
Поделиться книгой: