1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны

На следующий день Литвинов обсуждал свой план трехстороннего соглашения с Францией и Британией у Сталина. В результате, 17 апреля послу Сидсу было вручено предложение, состоявшее из восьми пунктов. Литвинов разъяснил, что советский план явился разработкой предложений Бонне, но включает и британскую идею о гарантиях для Польши и Румынии.28

Сарджент и Кадоган предполагали, что Литвинов выдвинет свои, встречные предложения, и не ошиблись. Форин офис пребывал в замешательстве; Кадоган считал, что советские предложения «в высшей степени неприемлемы»; они дают «слишком мало в смысле безопасности», но будут способствовать отчуждению наших друзей и провоцировать наших противников. Британское правительство попросило Советы сделать одностороннее заявление о гарантиях «скорее с целью успокоить наших левых, чем получить какое-то весомое преимущество в военном смысле», отмечал Кадоган. «Вообще же сотрудничество с советским правительством может быть уместно в силу его желательности, но его следует допустить в такой форме, когда оно может быть признано наиболее целесообразным». Еще Кадоган вынужден был признать, что советские предложения ставят правительство Его Величества в трудное положение:

«...Весьма сложно отказаться от этих советских предложений. У нас уже сложилось мнение, что Советы только кормят нас проповедями о «коллективной безопасности», но не делают никаких практических предложений. Теперь они сделали, и будут иметь возможность упрекнуть нас, что мы не приняли их. Но больше всего будет упреков от наших же собственных левых... Кроме того, существует риск — хотя, я думаю, лишь в отдаленной перспективе, — что если мы не примем их предложений, Советы могут заключить что-то вроде соглашения "о ненападении" с германским правительством».

И все же Кадоган рекомендовал, чтобы предложения Литвинова были отвергнуты; что и было сделано, даже «с надменностью», как скажет позже французский посол Корбен.29 Во время отклонения предложений Литвинова в мозги Форин офиса пришла еще одна мысль; о том, что неплохо бы надавить на французов, пока те не начали сепаратных переговоров с советским правительством. Таковые на самом деле могли входить в планы Литвинова, и это лишь ухудшило бы положение Британии. Поэтому Форин офис предложил французскому правительству обсудить этот вопрос, прежде чем оно даст ответ советскому послу в Париже. Кадоган разъяснил британскую позицию Корбену, который сообщал из Лондона, что к литвиновским предложениям решено относиться с «большой осторожностью». «Простой отказ, — как доводил Галифакс до сведения Фиппса в Париже, — дал бы русским возможность поставить оба наших правительства в весьма щекотливое положение, [поэтому] было бы лучше всего отделаться какими-нибудь незначительными, но вполне выполнимыми контрпредложениями».30

Как и опасались британцы, французы проявляли все больший интерес к соглашению. Бонне «просил меня передать вам, — телеграфировал Суриц Литвинову 18 апреля, — что «первое впечатление у него сложилось очень благоприятное» и он должен признать, что наш проект «в высшей степени интересен».31 Но потом начались подводные течения, как почти всегда случалось в делах Бонне с советским правительством, не в последнюю очередь обязанные своим появлением опасениям англичан, что французы с чрезмерной готовностью откликнулись на предложения Литвинова. Между французами и англичанами начался активный обмен мнениями, посвященный этому вопросу. Леже сообщал Фиппсу, что на первых порах Бонне склонялся к мысли, будто советские предложения касаются слишком широкого круга проблем и слишком обременительны. Но сам Леже считал, что они «вызвали возражения, которых вполне стоило ожидать», и могут служить только основой для соглашения: «Он чувствовал, что как только Франция и Британия выдвинут конкретные требования к России, они должны быть готовы, что и к ним будут в той или иной форме выдвинуты ответные требования...».32 Бонне встретился с Сурицем 22 апреля. У нас возникли некоторые проблемы с советскими предложениями, сказал Бонне, французскому правительству не нравится идея гарантий странам Прибалтики, потому что в ответ не предусматривается советских гарантий Голландии, Бельгии и Швейцарии. Бонне просто забрасывал крючок. А в общем он сказал Сурицу, что французское правительство продолжит изучение предложений, и через несколько дней с ним опять свяжутся.33

Французы пытались убедить англичан отказаться от своего упорного неприятия альянса с Советами, но тщетно. Бонне вручил Фиппсу французский ответ на предложения Литвинова: в нем говорилось, что советская озабоченность взаимной уравновешенностью обязательств является вполне понятным условием и этому до определенной меры следует пойти навстречу. Публичных ссылок на конкретные страны, в особенности на Польшу, следует избегать; в соглашении должно говориться «об общих и взаимных обязательствах по взаимной помощи между тремя данными правительствами, без упоминания какой-либо другой страны». Поэтому и «формула, предлагаемая советскому правительству, должна быть изложена в выражениях достаточно общих, без указаний на конкретные страны, и в то же время достаточно четкой, обусловливающей применение наиболее решительных в данных условиях мер». Больше того, французское правительство не собиралось поддерживать британское предложение советскому правительству об односторонней декларации по поводу помощи другим странам, поскольку оно было просто неприемлемо для Москвы. Тем не менее, обязывая Советский Союз прийти на помощь Франции и Британии, в случае, даже если война возникнет как следствие их действий, французское предложение все же требовало от Советов сохранять status quo в центральной и восточной Европе (курсив автора) и не налагало никаких обязательств на французское и британское правительства, то есть, помогать Советскому Союзу, если тому придется действовать в сходных обстоятельствах. Другими словами, французам и британцам предоставлялось право решать вопрос о войне и мире, а Советскому Союзу предоставлялось право тащиться вместе с ними в упряжке. Бонне вручил французские предложения о трехстороннем соглашении Сурицу 25 апреля.34

Британцы считали, что французы зашли слишком далеко; русские так не считали. Чемберлену «вообще не правилось» французское предложение; так же как и Галифаксу с Кадоганом. Повторялась старая история: Польша не пойдет ни на какое сотрудничество с Советским Союзом.35 Британский посол в Варшаве Кеннард предупреждал, что давление на Польшу способно только ухудшить положение. Как только Советский Союз станет полноправным членом антигерманской коалиции, Польше будет грозить отсылка на вторые роли. Больше того слишком шумная кампания в прессе и на радио о возможном соглашении с СССР насторожит польское общественное мнение и сыграет на руку нацистским пропагандистам, наживающим капитал на страхе перед большевизмом. «Не окажется ли возможным, — молил Кеннард, — даже в этот последний час, чтобы кто-нибудь из властей настоял на том, чтобы пресса и Би-Би-Си держали себя в рамках?» (подчеркнуто в оригинале). Кадоган считал, что «помочь могло бы» доведение письма Кеннарда до сведения Чемберлена.36 Коллье, глава северного департамента, говоря в другом контексте (о Румынии) колко заметил: «если Гитлер решит действовать немедленно, он всегда может найти предлог, не затрагивающий Россию!».37

Коллье был одним из приверженцев Ванситтарта и время от времени довольно смело критиковал правительство. В своем резком комментарии о протоколах комитета по внешней политике, составленного из министров кабинета, занимавших ключевые посты, он отмечал, что «если почитать между их строк», особенно высказывания Чемберлена, то «трудно избавиться от ощущения, что настоящий мотив поведения кабинета — желание заручиться поддержкой русских и в то же время оставить руки свободными, чтобы при случае указать Германии путь экспансии на восток, за счет России. Глава центрального департамента, Стрэнг, был не согласен с этим мнением; Кадоган, верный своим всегдашним воззрениям, хранил молчание. Коллье предупреждал, что «русские не настолько наивны, чтобы ни в чем не заподозрить нас, и я надеюсь, что сами мы тоже не окажемся настолько наивными, чтобы верить, что сможем действовать на два фронта». Советскую поддержку стоило иметь на своей стороне, каковы бы ни были издержки с этим связанные, и мы «не должны останавливаться перед тем, чтобы заплатить эту очевидную цену — дать русским, в обмен на обещание их помощи, уверенность, что мы не бросим их в одиночестве перед лицом германской экспансии». Меньшее по отношению к ним было бы не только бессовестно, а и обречено на провал.38

Шокирующее, но правдивое заявление. Хорошо, что его не увидел Литвинов, хотя он и так не нуждался в подтверждении того, что Чемберлену и Бонне не стоит слишком доверять. Литвинов считал предложение Бонне от 25 апреля «издевательским», но все же хотел послушать, что еще скажут Лондон и Париж. С нетерпением ожидая ответа от британцев, Литвинов, видимо, намекнул в разговоре с Сидсом 25 апреля, что его предложение не было «жестким», но может послужить как «основа для дискуссии», — хотя еще двумя днями раньше он сигнализировал Сурицу, что советские предложения, взятые в целом, были только минимумом того, о чем нужно договариваться. На самом деле Сидс предупреждал, что негативная британская реакция на предложения Литвинова «способна только утвердить их [советское правительство] во мнении, будто мы пытаемся отмежеваться от их усилий».39 И где же был британский ответ? спрашивал Литвинов. Должен ли Советский Союз считать, что британское правительство отменяет свой призыв об односторонней декларации в пользу французского трехстороннего соглашения?40

25 апреля Бонне заявил Сурицу, что высказанное ранее французское предложение было лишь «официозным» и, собственно, его личным «сюгжесион». Из этого следует заключить, сообщал Суриц Литвинову, что британцы не согласны с «предложениями» Бонне.41 И это было еще мягко сказано. На следующий день Бонне позвонил Сурицу и попросил еще раз встретиться с ним.

— Получили вы что-нибудь из Москвы в ответ на мои предложения? — спросил Бонне.

— Я ответил отрицательно, — сообщал Суриц.

Бонне напомнил, что «находится все время в переговорах с англичанами, но что до сих пор еще не добился согласования». Потом он попытался выведать, что думает сам Суриц по поводу его предложений о трехстороннем соглашении. Советский посол сдержанно заметил, что там не все согласовано в смысле взаимных обязательств. Не придав этому особого значения, Бонне обвинил во всем Леже и сказал, что он хоть сейчас готов изменить формулировки, чтобы исправить огрехи.42 В ситуации, когда Европа стояла на пороге войны, такая дипломатия представлялась, мягко говоря, легкомысленной. 28 апреля Гитлер добавил напряженности в обстановку, денонсировав в рейхстаге, германском законодательном органе, польско-германский пакт о ненападении от 1934 года и англо-германское соглашение об ограничении военно-морских сил, заключенное в 1935 году.

28 апреля Литвинов писал Сталину, что первоначальное предложение Бонне лишено даже претензии на взвешенность, но все же не отрицал в нем некоторых положительных моментов. Предложение Бонне подразумевало более широкий территориальный охват, включая «центральную или восточную Европу», а не только Польшу и Румынию. Не следует торопиться с ответом французам, писал Литвинов, пока мы не получили реакции от англичан. На самом деле и то немногое хорошее, что Литвинов усмотрел в предложении Бонне, на поверку оказалось блефом. Уже на следующий день Бонне сообщил Сурицу, что соглашение должно прикрывать только Польшу, Румынию и Турцию.43

29 апреля Галифакс уведомил Майского, что англичане были «слишком заняты», чтобы рассмотреть «вполне логичные и конструктивные» предложения Литвинова. Это заявление не было отговоркой, это была чистая ложь; ведь Литвинов знал, что Бонне говорил Сурицу о своих постоянных контактах с англичанами по этому вопросу. Галифакс также заверил Майского, что британское правительство не оставит Советский Союз в беде, если тот окажет содействие жертвам агрессии в Восточной Европе. Это могло быть вполне искренним, по крайней мере в разумении Галифакса, но отнюдь не все в это верили; даже Коллье в Форин офисе. В то же самое время Бонне сообщил британскому послу в Париже, что французы будут солидарны с британской позицией об односторонних гарантиях, если Британии удастся привлечь на свою сторону в этом вопросе Советский Союз — в чем Бонне сомневался.44 Это ознаменовало собой конец двухнедельной игры Бонне в независимую внешнюю политику с Советским Союзом.

«Наши переговоры с другими странами идут не так уж плохо», — писал Чемберлен своей сестре Хильде 29 апреля:

«Наша главная проблема — Россия. Признаюсь, что я испытываю к ней глубокое недоверие. Я не могу поверить, что она ставит перед собой те же цели, что и мы, или испытывает какую-либо симпатию к демократии как таковой. Она боится Германии с Японией и была бы рада, если бы в схватку с ними вступили другие. Вполне возможно, что она отлично сознает свою военную слабость и не желает ввязываться в конфликт, пока это в ее силах. Поэтому ее усилия направлены на то, чтобы подстрекать к схватке других, а самой отделываться только расплывчатыми обещаниями какой-то помощи. К счастью, к ней относятся с большим подозрением все, кроме нашей слабоумной оппозиции, и дело обстоит таким образом, что теперь нам уже вполне ясно, что любое прямое сотрудничество с ней оказалось бы фатальным для всяких надежд объединить балканские страны в борьбе против германской агрессии. Таким образом, наша проблема — удерживать Россию на ее позициях, не вступая с ней в явное противоборство...».45

Именно эти перипетии и заставили советское правительство изменить свою позицию. 3 мая Литвинов послал Сталину отчет о британской политике: «Англичане не спешат с ответом». Они очевидно ждут советского ответа на предложения Бонне и готовы повторить свое предложение об односторонних гарантиях. Литвинов категорически отвергал как британские, так и французские предложения, рекомендуя четко и однозначно проинформировать англо-французов о советской позиции, чтобы они не питали на этот счет никаких иллюзий. Он хотел, чтобы его предложения были приняты в целом, но был готов рассмотреть возражения Бонне и вопрос о советских гарантиях Голландии, Бельгии и Швейцарии в обмен на соглашение о гарантиях для стран Прибалтики.

Литвинов готов был поторговаться и относительно своих первоначальных предложений, но ему не пришлось больше участвовать в переговорах. 3 мая его сменил на посту наркома Вячеслав Михайлович Молотов, второй человек в государстве после Сталина и председатель Совета народных комиссаров. В короткой телеграмме, разосланной в советские дипломатические представительства, говорилось только, что Литвинов был смещен из-за «серьезного конфликта» между ним и Молотовым, «возникшего на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР».47 Отставка Литвинова вызвала на Западе волну предположений о том, что теперь Советский Союз вполне мог заняться улучшением отношений с Германией и вовсе отойти от коллективной безопасности.

Пайяр сообщал, что смещения Литвинова никто не ожидал, но — по крайней мере частично — связывал его с британской политикой проволочек в вопросе о советских предложениях трехстороннего альянса. Налитая до краев более ранними «выкрутасами» англо-французов чаша терпения советского правительства, наконец, переполнилась. Непосредственной причиной отставки, считал Пайяр, послужило последнее заявление Галифакса Майскому (от 29 апреля) о том, что британское правительство опять готово предложить Советам лишь декларацию об односторонних гарантиях, не принимая в расчет литвиновского проекта о трехстороннем альянсе. «Литвинова считали символом политики коллективного противостояния агрессии. Больше того, он придавал этому противостоянию в правительственных советах динамизм своей сильной личности. И есть все основания опасаться что его исчезновение... может послужить сигналом... отступления... к нейтралитету, или даже к соглашательству... с Германией. Но все же такой исход, говорил тот же Пайяр неделей позже, маловероятен для текущего момента (курсив в оригинале). Советское правительство, похоже, все еще сохраняло приверженность коллективной безопасности, но если теперь во внешнюю политику станет все больше вмешиваться Сталин, то она превратится в арену проявлений его пристрастий и эгоизма.48

Как бы в подтверждение предположений Пайяра, Молотов заверил французское и британское посольства, что советская внешняя политика останется неизменной, если, добавил он загадочно в разговоре с Сидсом, «не произойдет каких-либо изменений в международной обстановке и в позиции других держав».49 Сидс так и остался при этом мнении, да и советские дипломаты уверяли своих западных коллег, что отставка Литвинова вовсе не означает изменений в политике. Позднее Майский сказал, что отставка была результатом личной ссоры между Литвиновым и Сталиным.50 И все-таки имеющихся свидетельств недостаточно для вполне однозначного вывода о причинах увольнения Литвинова; нам все еще приходится полагаться на мнения современников. Документы, опубликованные в Советском Союзе все же создают впечатление, что Литвинов до конца был приверженцем переговоров и компромисса с нестоящими никакого доверия правительствами Франции и Британии. Но Сталин, видимо, в конце концов потерял терпение и сделал ставку на непримиримость Молотова.

5

Из французского посольства в Москве неоднократно приходили предупреждения об опасности советско-германского сближения. Читателя может заинтересовать — основывались ли эти предупреждения на каких-либо конкретных фактах. Сохранялась ли дипломатическая активность между Москвой и Берлином после отзыва миссии Шнурре в конце января? Ответом будет, пожалуй — очень незначительная. Даже франко-германские экономические консультации, которые начались в декабре 1938 года, во время визита Риббентропа в Париж можно рассматривать как более важные, нежели тот краткий всплеск активности, вызванный отмененной раньше, чем она успела начаться, миссией Шнурре. Даладье даже подумывал о визите в Париж Германа Геринга — именно Геринг был ответственным за германский четырехлетний экономический план, — Бонне тоже был заинтересован в возможности заключения крупных контрактов, которая появлялась на гребне мартовского успеха. В Берлин, для ведения переговоров, были посланы Эрве Альфан, чиновник министерства торговли и Люсьен Ламурье, бывший член кабинета. Британцы тоже вели переговоры с нацистской Германией в январе — марте 1939 года. Сначала необходимость политического прощупывания, а потом и соображения экономической выгоды привели Форин офис к мысли послать в Берлин Эштон-Готкина — пообщаться с германскими официальными лицами и деловыми людьми. Германская оккупация Праги положила конец всей этой активности.

Что касается германо-советских отношений, то посол Мерекалов сообщал в начале марта из Берлина, что будучи приглашен на завтрак для дипломатического корпуса, удостоился встречи с самим Гитлером. Короткая беседа между Мерекаловым и Гитлером была скорее жестом вежливости, хотя посол и не упустил возможности пожаловаться на враждебность прессы. На самом деле Литвинов считал, что в германской и итальянской прессе даже убавилось язвительности в отношении СССР. «Германия сама не прочь использовать, — отмечал Литвинов, — советский козырь в своей игре с Англией и Францией, но не решается на соответственные политические жесты, которые она хочет заменить, если возможно, экономическим сближением. Кстати, фашистская Германия никогда не переставала интересоваться нашим сырьем и своим экспортом в СССР».53 Месяцем позже Литвинов писал Мерекалову о политической ситуации: «Я ничего не могу сообщить сверх того, что Вам известно из газет, — не из немецких, конечно, а из французских, английских и советских». Гитлер, казалось, был несколько сконфужен британской декларацией относительно Польши. И, наконец, Литвинов отмечал «загадочные передвижения» германского посла Шуленбурга между Москвой и Берлином.54 На следующий день Литвинов послал Мерекалову краткую телеграмму с просьбой обратиться в германское посольство иностранных дел и потребовать, чтобы Германия прекратила вмешиваться в производственный процесс, менять планы и ассортимент изделий военных заводов «Шкода», расположенных в оккупированной Чехословакии, которые производили по заказу Советского Союза зенитные установки.55

Некоторые историки придают большое значение последовавшей встрече между Мерекаловым и госсекретарем германского министерства иностранных дел Эрнстом Вайцзеккером 17 апреля, именно в тот день, когда Литвинов окончательно оформил свои предложения об альянсе с Францией и Британией. Эта встреча рассматривается, основываясь на отчете Вайцзеккера, как своего рода взаимное раскрытие СССР и Германии, которое в итоге и привело к подписанию в августе 1939 года нацистско-советского пакта о ненападении. Публиковавшиеся в 1990—92 гг. советские документы однако свидетельствуют, что не было никакого политического раскрытия, посол просто выполнял указание Литвинова потребовать остановки германского вмешательства, не позволявшее «Шкоде» выполнять советские заказы. Мерекалов не сообщает об обмене какими-либо политическими мнениями, если не считать того, что он выразил надежду Советского Союза на то, что с угрозой войны будет покончено. Согласно собственному отчету, Мерекалов все же задал в ходе беседы несколько вопросов Вайцзеккеру о франко-германских и германо-польских отношениях. Еще Мерекалов выразил сожаление о нападках на Советский Союз в германской прессе, отметив, что «эти выпады ничуть не ослабели и не создают впечатления об изменении линии герм[анской] прессы». В ответ «В[айцзеккер] разводит руками и вздыхает». Потом Мерекалов спросил, какими видит Вайцзеккер германо-советские отношения в будущем. Госсекретарь пошутил насчет того, как плохи они были, потом сказал, что их улучшению препятствовали «идеологические» факторы, но он надеется по крайней мере на развитие экономических отношений. В отчете Вайцзеккера об этой встрече, на которую в основном и опираются историки, указывается, что Мерекалов вполне недвусмысленно заявил о желании улучшить политические отношения. Вполне возможно, что отчет Вайцзеккера более объективен, а Мерекалов просто скрыл свои политические намерения; но если даже и так, значит он действовал не по инструкциям Литвинова.56

Французское и британское правительства наверняка сожалели об уходе Литвинова. Его преемник, Молотов, был человеком совершенно другого сорта — безжалостный, хладнокровный сукин сын, по-собачьи преданный опричник, который следовал сталинским указаниям до последней буквы. Молотов был вторым по могуществу человеком в СССР. Начав карьеру с неприметной бюрократической должности, он стал, по словам Ленина, «товарищем, заполняющим кабинет». В отличие от Литвинова Молотов не бывал за пределами Советского Союза, не говорил на иностранных языках. И там, где Литвинов старался держаться подальше от политических мероприятий партии, Молотов, как сталинский приспешник, находился в самой их гуще. Вот уж кто на самом деле был по горло в крови репрессий; бывало, что он сам подписывал смертные приговоры жертвам, зачастую собственным коллегам. И даже в старости Молотова едва ли мучили угрызения совести. Не было секретом, что Молотов и Литвинов очень не нравились друг другу. «Да, да, — вспоминал Молотов, — Литвинов только случайно жив остался».57 По словам Черчилля, который познакомился с Молотовым во время войны:

«Он жил и преуспевал в обществе, где беспрестанно плетущаяся интрига сопровождалась постоянной угрозой персональной ликвидации. Его похожая на пушечное ядро голова, черные усы, пронизывающие глаза, грубо вырубленное лицо, изощренность в разговоре и невозмутимая манера вести себя вполне соответствовали его качествам и навыкам. Он лучше всех других подходил на должность проводника и инструмента политики этой непостижимой машины... Я никогда не видел человеческого существа, которое бы можно было с большим основанием назвать современным роботом. И несмотря на все это он был вполне разумным, даже не лишенным некоторого лоска дипломатом».58

4 мая, как и предчувствовал Литвинов, британцы возобновили свое предложение об односторонних гарантиях. Однако то, что последовало за этим было вовсе не так предсказуемо. Потемкин отправился в Анкару, чтобы продолжить переговоры об улучшении отношений с Турцией — важным союзником Советов в предвоенные годы, — которые начались в то же самое время, что и переговоры с англичанами и французами. Он встретился с турецким президентом Исметом Иненю, который был настроен критически по отношению к британцам и французам за то, что они не смогли воспрепятствовать германской экспансии на восток. Исмет был убежден, что англо-французская политика направлена только на то, чтобы самим остаться в стороне и состоит в ожидании того, что Германия истощит себя в восточной войне и тогда в конечном итоге французы и англичане смогут стать вершителями судеб Европы. К несчастью, они просчитались и первыми жертвами стали Австрия, Чехословакия и Албания. Остававшиеся независимыми государства Восточной Европы, по словам Исмета, потеряли веру в англо-французскую поддержку и теперь размышляют о том, каким бы образом вступить в соглашение с Гитлером. Британия и Франция наконец узрели эту опасность и начали переговоры с Турцией и Советским Союзом. «По мнению Исмета, СССР не должен уклоняться от предлагаемого [англо-французского] сотрудничества». Он убеждал Потемкина, что лучше принять предложение Бонне или в крайнем случае британскую концепцию односторонних гарантий и, уже исходя из этого, строить свои отношения с ними. Сам факт принятия, говорил Исмет, не нанесет никакого урона советскому «достоинству». Англо-франко-советский альянс был жизненно необходим. Вейгану, который был с визитом в Турции примерно в то же время, Исмет говорил примерно то же, что и Потемкину — что «без поддержки СССР Франция не сможет защититься против Германии».59

Прислушалось ли советское правительство к советам Исмета? Пайяр телеграфировал в Париж, что судьба французских предложений складывается, мягко говоря, неудачно, «...и это в то время, когда нам крайне необходимо привлечь СССР на свою сторону, связать его хотя бы словом, вместо того чтобы давать ему новые поводы замыкаться в себе...».60 8 мая Сидс отправился на встречу с Молотовым, чтобы представить ему британские предложения. Молотов был вежлив, но настроен скептически, когда интересовался готовностью англичан к штабным переговорам и военному соглашению. И еще Молотов был несколько обескуражен несовпадением французских и британских позиций — он хотел бы понять, в чем тут дело. У Сидса не было ясного ответа на этот вопрос. Затем последовали уже привычные и как всегда непростые вопросы о позиции Польши. Сидс отделался дежурным ответом, что поляки, как всегда, находятся в предчувствии нападения нацистской Германии. Затем Молотов с неудовольствием выговорил Сидсу за британскую задержку с ответом на предложения Литвинова: «Советское правительство всегда отвечает в течение трех дней, вместо трех недель». Сидс ответил довольно сухо: «Снимаю шляпу перед советской расторопностью». Молотов «от души рассмеялся», хотя в обсуждаемом не было ничего смешного. Пайяра не убеждали британские и польские уверения, что все средства хороши — лишь бы не рассердить Гитлера; если уж решено сопротивляться нацистской агрессии, необходимо принять все требуемые меры, чтобы добиться своего.62 Для обсуждения некоторых из этих вопросов Молотов встретился с Пайяром 11 мая, но на этой встрече он уже больше подчеркивал важность реального сотрудничества в противовес бесполезным бумажным заявлениям.63

Молотов требовал информации от своих послов и от Потемкина, который, возвратившись из Анкары, отправился с визитом в Бухарест, Софию и Варшаву. Потемкин отвечал из Варшавы 10 мая: «Без участия СССР Франция и Англия не могут обеспечить действительную помощь Польше и Румынии против Германии». Он, по сути дела повторял заявления Исмета Вейгану о том, что Франция не выдержит войны против Германии без помощи Советского Союза. Но «самым примечательным» было то, что Британия делала свои предложения, прося Советский Союз о помощи, но не желая при этом ничем поступаться в ответ, желая распоряжаться советской поддержкой лишь по собственному усмотрению и в собственных интересах, вовсе не принимая в расчет интересов России. Пусть даже так, спрашивал Потемкин, но «должны ли мы, однако, просто-напросто отклонить английское предложение?» И тут же отвечал, что условное принятие британских предложений сулило советскому правительству определенные выгоды: повышение международного престижа, возможность избежать прямого сотрудничества с Польшей и Румынией, меньшую связанность обязательствами, возможность действовать только, когда в действие вступят Франция и Британия. А указать на недостатки британского предложения мы могли бы уже в процессе его согласования, говорил Потемкин, и уже тогда постараться приблизить его к сути литвиновских предложений от 17 апреля. «Прошу учесть, — писал Потемкин (на случай, если Молотову не понравятся его советы), — что этот ответ мне пришлось составлять на ходу, в условиях спешки».64

Потемкин мог не беспокоиться на этот счет, потому что примерно с теми же предложениями к Молотову обратился и Суриц. Он прошелся по всем недостаткам британских предложений, отмечая, что с Советским Союзом в них предпочитают обходиться как со «слепым спутником», которому отведена роль тащиться следом за французами и британцами, не в состоянии рассчитывать на их помощь, даже если обязательства, взятые на себя по договору, будут чреваты для него неприятными последствиями. Изложив все это, Суриц однако не советовал с ходу отметать британские предложения. Это могло бы послужить интересам Бонне и Чемберлена, давая им возможность свалить вину за срыв переговоров на Советский Союз и оправдать себя перед общественным мнением — которое, как отмечал Суриц, в целом поддерживает идею альянса с Советами. Короче говоря, Суриц рекомендовал принять последние предложения Бонне (от 29 апреля) как основу для дискуссии. Тогда Москва имела бы возможность, говорил Суриц, «перед всем миром декларировать нашу готовность помочь соседям, подвергшимся нападению, и положить конец всем сказкам о нашей якобы двойной игре с Германией». Мы продемонстрировали бы нашу гибкость, готовность идти на компромисс и принимать разумные контрпредложения. Приняв предложения Бонне за основу для обсуждения, мы привлечем на свою сторону подавляющее большинство французской общественности, и таким образом усилим давление на англичан, делая более сложной задачу Чемберлена изворачиваться перед парламентом.65

Майский не мог согласиться с коллегами. Он был против принятия британского предложения, хотя ни слова не сказал по поводу предложения Бонне. Он сообщал о беседе с Галифаксом 9 мая, в которой министр опять пытался рассеять страхи советского правительства, что Британия бросит их на произвол судьбы перед лицом Германии. Майского не убедили уверения Галифакса; декларация по-британски так и оставалась односторонним обязательством в том, что Советский Союз должен прийти на помощь Франции и Британии, если они окажутся втянутыми в военные действия, а вот тождественных действий с их стороны не предусматривалось. В конце концов Галифакс, соглашаясь с Майским, сказал: «Если, однако, нам эта формула не правится, он просит нас предложить другую формулу», которая отвечала бы желаниям обеих сторон. Майский отдавал должное доброй воле Галифакса; он подчеркивал, что Галифакс дважды обратил его внимание на желание британского правительства достичь соглашения с Советским Союзом. Но Майскому не поправилось, что новые британские предложения практически ничем не отличались от тех, которые были выдвинуты 14 апреля; и это уже после того, как Гитлер объявил (28 апреля) об отказе от германо-польского пакта о ненападении и англо-германского военно-морского соглашения. Чтобы подчеркнуть этот момент, Майский добавлял: «что за последние дней десять после речи Гитлера здесь вновь подняли головы "умиротворители"», — «Times» как раз начала в то время большую кампанию «за еще одну попытку» прийти к соглашению с Германией и Италией. «Лично я считаю, что предложение, вчера сделанное Вам Сидсом, неприемлемо, но думаю, что это не последнее слово англичан».66 Может, это просто совпадение, что Оливер Харви, личный секретарь Галифакса, за шесть дней до того, как Майский отослал свою депешу Молотову, отметил в своем дневнике, что «"умиротворительство" опять поднимает свою отвратительную голову. Я уже не раз слышал намеки, что оно уже во всю маячит у нас за спиной в номере 10*. Впрочем, это вполне нормально, что и руководство "Times" опять берет душераздирающую пораженческую ноту — "Данциг не стоит новой войны..."».67 В докладах Майского наряду с высказываниями Галифакса вскользь упоминается и о настроениях в Лондоне.

Таким образом, в начале мая у Молотова еще была возможность политического выбора, и он, казалось, колебался. 10 мая он телеграфировал Потемкину, что тот может задержаться в Варшаве, чтобы встретиться с польским министром иностранных дел Беком. «Главное для нас — узнать, как у Польши обстоят дела с Германией. Можете намекнуть, что в случае, если поляки захотят, то СССР может им помочь». По словам Потемкина, Бек признавал, что Польша не сможет выстоять против Германии без советской поддержки. Это ни для кого не было секретом, но странно было слышать такое откровение именно от Бека. «Со своей стороны, — отмечал Потемкин, — я подчеркнул, что СССР не отказал бы в помощи Польше, если бы она того пожелала».68

На следующий день 11 мая польский посол в Москве Гжибовский встретился с Молотовым, чтобы сообщить, что его правительство возражает против предложений Бонне о трехсторонних гарантиях для Польши. Кроме того, оно не собиралось участвовать в пакте о взаимной помощи вместе с СССР. Однако, желая оставить для себя лазейку, Гжибовский упомянул, что данные ему инструкции отвечают состоянию на данный момент и, может быть, в будущем эти проблемы предстанут в ином свете. «Вся беседа свидетельствовала о том, что Польша не хочет в данный момент связывать себя каким-либо соглашением с СССР или согласием на участие СССР в гарантировании Польши, но не исключает последнего на будущее».69 Таким был ответ Польши на предложения Потемкина, сделанные в Варшаве.

А из Лондона приходили все новые вести от Майского о подъеме умиротворенческих настроений в Британии. Однако он сам же приходил к заключению, что общественное мнение было слишком враждебно к нацистам, чтобы оказался возможен возврат к мюнхенской политике, как бы ни желал того Чемберлен и какие бы маневры в этом направлении ни предпринимал. Если произойдет возврат к умиротворенчеству, то правительству возможно придется подать в отставку. 11 мая у Майского вновь была встреча с Галифаксом, который вновь убеждал принять британское предложение о советских односторонних гарантиях. Поднимались вопросы взаимной ответственности, гарантий и британских обязательств оказать помощь Советскому Союзу, но никакого определенного мнения выработано не было. Однако Майский отмечал готовность Галифакса избавиться от подозрений, взаимного недоверия и достичь соглашения. Кроме того, министр просил советское правительство разъяснить свои возражения в отношении британских инициатив.70 Это и было сделано 10 и 11 мая в коммюнике ТАСС и последовавшей за ним передовой статье «Известий». Такой общественный отклик явился болезненной новостью для англичан, но вряд ли удивил французов.71

14 мая Молотов изложил официальную позицию советского правительства. Она вполне согласовалась со взглядами Майского и имела мало общего с мнениями Потемкина и Сурица. В качестве минимума Советы рассматривали трехсторонний пакт о взаимной помощи, гарантии государствам центральной и восточной Европы, включая страны Прибалтики и вполне конкретное военное соглашение. Когда Молотов говорил о гарантиях прибалтийским странам, Сидс «произносил невнятные звуки», барабаня пальцами по бумагам, в которых излагались советские предложения. Британское правительство не хотело включать страны Прибалтики в трехсторонние гарантии из-за их же собственного нежелания. Молотов выслушал вежливо, но своего мнения не изменил.72

Чтобы разъяснить советскую позицию Пайяру, с ним встретился Потемкин. «Англия хочет от нас все, — сказал Потемкин, — не давая нам никаких значительных гарантий взамен. Что, например, случится, если Германия атакует нас через Балтийские страны. Никакой поддержки от Англии мы не получим...» На вопрос о расхождениях между французскими и британскими предложениями Пайяр ответил, что французское правительство выдвинуло собственные предложения, полагая, что британские едва ли будут приняты. Бонне высказывался Сурицу в том же духе, настаивая, что сам он не отступал от своей идеи.73 Британцы, естественно, были раздосадованы тем, что французы выступили с собственными предложениями. «Это шло вразрез с нашими взаимными договоренностями, — жаловался Сидс, — ...ведь очевидно, что когда выдвинуты два в чем-то расходящиеся предложения, только дурак (а русские отнюдь не дураки) не ухватится за более выгодное».74

Итак, советская сторона в лице Молотова имела в мае возможность выбрать два политических пути. Он склонялся к тому, который как бы позволял оставить в силе литвиновские предложения, но тем самым полностью отверг британскую концепцию. Но он игнорировал и предложения Бонне, хотя за основу можно было взять именно их, и уже в процессе трансформировать в нечто близкое по духу первоначальным предложениям Литвинова. Британцы были в оппозиции любой концепции, потому что обе предусматривали создание трехстороннего альянса. Главным препятствием оставался Чемберлен. Галифакс вел себя более гибко, но на него влияли Кадоган и Сарджент, которые выступали против альянса. Ченнон отмечал, что во время Дебатов в палате общин Чемберлен продемонстрировал «свое полное неприятие "болши" и вообще России»; альянс с Советами был «излюбленной схемой левой клики в Форин офисе». Стрэнг, глава центрального департамента, полагал, что Чемберлен противился альянсу из-за того, что это означало бы конец политики умиротворения; он утверждал, что «в номере десятом одни антисоветчики».75 Премьер министр воспрял духом после смещения Литвинова и сам грозил скорее уйти в отставку, чем «подписать [какой-либо] договор с Советами». Даже Корбен склонен был объяснять «сдержанность» британского кабинета его антикоммунистической настроенностью.76

14 мая стало решающим днем в переговорах о формировании антинацистского альянса. Были и другие возможности договориться, но эта представляется наиболее реальной. И она была утрачена; из-за того, что тон в политике (по крайней мере в британской, хотя возможно в неменьшей степени и во французской) задавал антикоммунизм; из-за того, что советское правительство так и не смогло избавиться от глубокого недоверия, которое испытывало к Лондону и Парижу после Мюнхена и других провалов политики коллективной безопасности, происшедших по их вине. Может быть, единственным путем убедить Молотова и его коллег в доброй воле англо-французов была бы отставка Чемберлена, Даладье и Бонне. Но les intentions se jugent aux actes — дела говорят громче слов; и это было аксиомой, которую советское руководство постоянно применяло в оценке своих отношений с Британией и Францией. Отставки и новые лидеры, такие как Черчилль, Мандель и другие, могли бы изменить ситуацию. Но Черчилль пришел лишь много позже, а Мандель не пришел вообще.

Глава ПЯТАЯ

«Эти русские еще доставят нам хлопот»

1

Оппозиция Невилла Чемберлена альянсу с Советским Союзом была решающим фактором провала трехсторонних переговоров летом 1939 года и внесла немалый вклад в приближение Второй мировой войны. Причем его враждебность и недоверие к Советам сильнее всего проявлялись, когда он позволял себе расслабиться и рассуждал об этом наедине с собой. «Боюсь, что эти русские доставят нам еще немало хлопот», — писал он сестре Хильде 14 мая, в тот самый день, когда Молотов отверг британское предложение об односторонних гарантиях.

«Это какой-то странный способ вести переговоры. Ответить на наше резонное и вполне выдержанное по тону предложение публикацией тенденциозной и односторонней отповеди в своей прессе [10 и 11 мая]. Они не имеют ни малейшего понятия о традициях и менталитете других народов, не говоря уже о манерах, и тем самым играют на руку нашей оппозиции. А последние не желают видеть ничего, что не возвышало и не прославляло бы Россию; или, возможно, они прекрасно понимают, что если этот альянс, на который не стоит возлагать больших надежд, оттолкнет от нас Испанию и заставит ее сблизиться с державами Оси, то мы потеряем на Западе гораздо больше, чем когда-либо сможем приобрести на Востоке...».1

Вопрос об испанской враждебности обсуждался на заседании кабинета несколькими днями раньше. Это была уже франкистская Испания, которая в марте 1939 года окончательно расправилась с республиканцами. Альфред Эриль, лорд Чатфилд, министр координации обороны, не придавал большого значения испанской недружественности: враждебную Испанию можно было «призвать к порядку» блокадой. Гораздо большей опасностью представлялось нацистско-советское сближение; чтобы избежать этого, Британии можно было и позаигрывать с Россией. Но сам Галифакс не знал ни о чем похожем на «некие секретные соглашения, которые якобы заключаются между господином Гитлером и мистером Сталиным». Я считаю, что «не стоит испытывать особого доверия к таким сообщениям, — говорил он, — которые, вполне возможно, распространяются людьми, желающими подтолкнуть нас к пакту с Россией».2 Мнения кабинета разделились таким образом: те, кто были против союза с Россией, старались преуменьшить опасности, которые сулил его провал; те, кто были за альянс, наоборот, указывали на бедственные последствия его провала; а так как вскоре эти бедствия стали реальностью, то никто уже не мог обвинить их в преувеличении. Даже после категоричного ответа Молотова Сидсу вечером 14 мая, отвергавшего односторонние гарантии, Сарджент сообщал Чатфилду, что Форин офис «все еще не желает принимать русское предложение о всеобъемлющем договоре и взаимных гарантиях». Они надеялись, что такого рода неуступчивостью смогут заставить советское руководство «выказать свои намерения в полном объеме». «Я прихожу к выводу, — записал Ченнон, — что теперь решено не бросаться в объятья к русскому медведю, а протянуть руку и с чувством пожать ему лапу».3

2

Французы были более готовы к альянсу с Советами. 15 мая Бонне порекомендовал Корбену надавить на англичан с целью, чтобы те побыстрее откликнулись на советскую увертюру и еще раз рассмотрели французское предложение от 29 апреля о создании трехстороннего альянса с ограниченной ответственностью.4 Но как всегда, Бонне не так уж сильно настаивал. Выражения нетерпения чередовались у него с заверениями, что «само французское правительство было бы вполне удовлетворено британской формулой [соглашения], если бы удалось убедить советское руководство принять ее». Учитывая расхождения между британским и французским предложениями к Москве, Бонне заверял англичан, что Пайяру были даны указания не создавать у Молотова впечатления, что между Лондоном и Парижем существует какая-либо разница во взглядах». Но и Пайяр и сам Бонне уже указывали русским, что такая разница определенно существует. И Пайяр был довольно откровенен на этот счет с Потемкиным».5

Бонне не умел быть правдивым даже наедине с собой. И в противовес мнению некоторых историков можно сказать, что французское правительство тоже не очень-то спешило возобновлять дипломатические инициативы. Бонне инструктировал Пайяра «занять заднее сиденье, а гонку пусть возглавляет сэр У. Сидс...».6

Позднее он признавался английскому послу, что хотя договор с Советским Союзом и был необходим, Лондону и Парижу все же следовало быть осторожными, чтобы не позволить советскому правительству «втянуть себя в войну». «Лучшая политика в отношении Советов — не создавать впечатления, что они нам так уж сильно нужны». Бонне посмеивался над министрами кабинета — Рейно и Манделем: «к несчастью, [французские] коммунисты — не единственные люди, подверженные советскому влиянию».7 С Кэ д`Орсе вновь и вновь повторяли Наджиару, который в начале июня вернулся в Москву, что французское правительство не желало бы вылезать вперед. Вот если англичане не сумеют получить советского согласия, тогда французы и выступят со своими компромиссными предложениями.8

Уступчивость Бонне предоставляла британцам право играть ведущую роль в переговорах и позволяла Чемберлену затягивать их сколько ему вздумается. Кадоган вообще полагал, и это было вполне типично для настроений британского руководства, что французским предложениям о трехстороннем альянсе не стоит уделять большого внимания. Чемберлен, правда, предложил свежий подход, который и принялся проводить в жизнь Форин офис. «Мы конечно должны помнить, что Францию следует информировать, — отмечал Кадоган, — но нет нужды считать это нашей главной задачей.9 С течением лета позиция стала менее оскорбительной, но все равно англичане продолжали действовать по собственному разумению, не считаясь с мнением и возражениями французов.

3

Галифакс послал Ванситтарта встретиться с Майским и убедить того, что советскому правительству лучше бы взять хоть ту половину каравая, которую ему предлагают, хотя на самом деле британцы предлагали значительно меньше. Ванситтарт высказал предположение, что если бы Советский Союз отказался от трехстороннего альянса и гарантий для прибалтийских стран, то британское правительство с готовностью пошло бы на штабные переговоры. По словам Майского он ответил Ванситтарту, что предложения Молотова от 14 мая (а именно: трехсторонний пакт о взаимной помощи, гарантии государствам Центральной и Восточной Европы, включая страны Прибалтики, и вполне конкретное военное соглашение) — это лишь минимум того, что хотела бы потребовать Москва, и что британское правительство может не надеяться на дальнейшие уступки со стороны СССР. Если верить отчету Ванситтарта, Майский был вовсе не так непреклонен, как излагал это в своем отчете; во всяком случае посол передал в Москву последние предложения англичан. В основном они сводились опять к односторонней советской декларации и в довольно общих словах выражали готовность «сообща договориться о том, что касается методов, которыми такая взаимная поддержка и помощь могли бы быть осуществлены, в случае необходимости, наиболее эффективно». Для советского правительства такие огороженные со всех сторон обязательства вовсе не выглядели как обязательства. По словам Майского, Ванситтарт упоминал и о некоем истинно новом предложении, которое предусматривало бы трехстороннее соглашение и включало бы наконец в область покрытия прибалтийские страны. Не случайно, что в своем отчете Ванситтарт и не называет новые британские предложения проектом альянса. Но Чемберлен не был готов к этому даже в завуалированной форме. В сущности, Ванситтарт предлагал то же самое, с чем Потемкин и Суриц уже обращались к Молотову: принять британские предложения за основу для обсуждения, а потом уже развить их. На прощание Майский сказал, что позитивного ответа из Москвы ждать не стоит.10

Предложение Молотова от 14 мая, сообщал Майский несколько позднее, поставило британское правительство в «очень трудное положение», потому что общественное мнение сильно склонялось в пользу «союза с Россией». Каждый день приносил новые свидетельства такой поддержки, и вот на 19 мая назначены очередные слушания по внешней политике в палате общин. Ожидалось, что в числе других в поддержку альянса выступят Ллойд Джордж и Черчилль. Что могло сказать в ответ британское правительство? спрашивал Майский. Ввиду того, что германская угроза Польше усиливалась, англичанам следовало как-то подтверждать свои гарантии. Даже Чемберлен начал проявлять какие-то признаки сговорчивости, да и скорость британских реакций, вопреки обыкновению, увеличивалась. «Я допускаю, что оно [британское правительство] действительно хотело бы договориться с нами поскорее, но пока еще торгуется и не говорит последнее слово».11

Более разговорным языком в своем дневнике Майский писал, что у Британии есть возможность либо заключить альянс с Советским Союзом, либо потерпеть поражение в войне с Германией. Но Чемберлен все еще не мог психологически переварить идею альянса с Советами, «ибо он раз и навсегда отбросил бы его в антигерманский лагерь и поставил бы крест над всякими проектами возрождения "appeasement". Поэтому Чемберлен торгуется с нами, как цыган, и снова и снова пытается подсунуть нам испорченную лошадь вместо здоровой. Не выйдет! Но он все-таки не теряет надежды». Между прочим Майский удивляется тому, почему Ванситтарт позволил Чемберлену втянуть себя в эту игру. Несомненно здесь присутствовали соображения подвигнуть премьер-министра на более активную политику, но «формулу [Ванситтарта] мы не примем, и это только даст Чемберлену лишний аргумент против него же».12 Оценки Майского были правильными, но будь советская политика более гибкой, и это могло бы привести к результатам, которые предсказывали Потемкин, Суриц и тот же Ванситтарт и главное — устранило бы возможность заключения нацистско-советского пакта.

Утром в пятницу 19 мая Майский проинформировал Вана, что британская формула остается неприемлемой. По словам Майского, Ванситтарт вовсе не был этим удивлен, только сказал, что хотел бы вновь попытаться найти приемлемую основу для соглашения.13 Дебаты, которые должны были состояться в палате общин в тот же день, облегчили его задачу. Черчилль и Ллойд Джордж, в числе других, ругали правительство за неспособность заключить альянс с Советами.

«Я прошу правительство Его Величества затвердить в своих головах эти простые истины, — говорил Черчилль. — Без эффективного фронта на востоке не может быть никакой эффективной защиты наших интересов на западе, а никакого эффективного фронта на востоке не может быть без России». «Уже много месяцев, — высказывался Ллойд Джордж, — мы занимаемся тем, что смотрим в зубы этому могучему коню, который достается нам в подарок». Что будет дальше, почему продолжаются затяжки с ответами на советские предложения, почему не оказывается давление на Польшу, с целью вовлечь ее в кооперацию? Ченнон полагает, что Чемберлен нашел на все это достойный ответ. «А я все время смотрел на Майского, этого ухмыляющегося кота, который, сидя в посольской галерее, с таким зловещим и самодовольным видом перегнулся через перила (неужели мы хотим вложить нашу честь, нашу безопасность в эти обагренные кровью руки?)».14

А дареный конь все оставался дареным конем, потому что Польша оставалась вполне достаточным извинением за бездействие. Но с этим нужно было кончать, сказал Майский Корбену за день перед этими парламентскими дебатами. Хотя возражения Польши и прибалтийских стран были отнюдь не единственным, что не давало покоя британскому правительству. 20 мая Галифакс, на своем пути в Женеву, встретился с Бонне и Даладье. Министр сказал, что советские предложения зашли слишком далеко. Нам следует заботиться о том, чтобы не спровоцировать Германию, повторял Галифакс, а Красная армия не сможет поддержать Францию и Британию иначе, как вторгнувшись на территорию Польши и Румынии. В который раз право прохода становилось камнем преткновения перед соглашением. Одно дело прийти на помощь малым странам Восточной Европы, говорил Галифакс, и совсем другое — оказать прямую поддержку Советскому Союзу «в то время, когда половина британского населения возлагает ответственность за все трудности, которые мы испытываем на протяжении последних десяти лет, в такой же степени на Советы, как и на нацистов». Это привело бы к серьезным возмущениям в Британии, и Чемберлен должен принимать это обстоятельство в расчет. Может быть, сам того не ведая, Галифакс выразил именно то, чего от него так ждал премьер-министр, или он был плохо осведомлен о британском общественном мнении. 10 мая Майский сообщал о результатах последнего опроса, показавшего, что 87 процентов опрошенных поддерживали немедленный альянс с Советами. На следующий месяц их было 84 процента.16 Свои контраргументы, очень сходные с доводами Черчилля и Ллойда Джорджа, которые те высказали в палате общин днем раньше, выдвинул и Даладье. Гитлер опирался на разобщенность и слабость противников. Поэтому так важен был крепкий восточный фронт, поддерживаемый Советским Союзом, говорил Даладье: «Это вопрос, в котором большевизм к делу не относится». Но, к сожалению, таков уж был обычай Даладье — не успев вступить в бой, он тут же капитулировал и согласился поддержать формулу британского правительства, которую то предлагало советскому руководству.17 Это даже несколько смешно, что Даладье вдруг посмотрел на дело столь трезво — ни в прошлом, ни в будущем он больше почти никогда так не поступал.

Чемберлен, весьма недовольный складывающейся ситуацией, писал Хильде:

«Пережил очень нелегкую неделю из-за этих русских, чьи методы ведения переговоров включают публикацию конфиденциальных документов и постоянный обмен информацией с оппозицией и Уинстоном. Хотел бы я в конце концов знать, с какого сорта людьми мы связались. Может быть, они на самом деле настолько просты и открыты, но я все не могу избавиться от подозрения, что больше всего они жаждут увидеть, как «капиталистические» державы разорвут друг друга в клочья, в то время как они будут стоять и смотреть. Похоже, что на следующей неделе придется принять роковое решение — вступить с ними в союз или закончить со всякими переговорами. Те, кто предлагают первое, говорят, что если мы не согласимся, то Россия быстро найдет взаимопонимание с Германией, что само по себе — довольно зловещий комментарий относительно надежности русских. Но даже те члены кабинета, которые еще недавно были твердыми противниками альянса, сейчас, похоже, изменили свое мнение на противоположное. В конце концов многое, я думаю, будет зависеть от Позиций Польши и Румынии. Но если дать русским почувствовать, что они одержали верх, последствия этого, полагаю, будут самые катастрофические».18

После остановки в Париже, Галифакс отправился в Женеву, где встретился с Майским. Министр еще раз попытался поколебать решимость Советов относительно оформленного договором альянса. Майский выдвинул примерно те же возражения, что и Даладье днем раньше в Париже. Главная идея, говорил Майский, заключается в том, чтобы избежать войны, а единственный путь к этому — «концентрации на стороне мира столь могущественных сил, которые исключали бы всякую надежду для агрессора на возможность победы». «Герр Гитлер никогда не был дураком и никогда не начал бы войны, которую можно проиграть. Единственное, что он понимает — это сила». В конце беседы Майский заключил, что британское правительство желало бы избежать трехстороннего альянса, «не желая сжигать мостов к Гитлеру и Муссолини». Галифакс сообщал, что ему не удалось поколебать Майского и что «выбор, лежащий перед нами до глупого прост»: полное прекращение переговоров или соглашение о трехстороннем альянсе.19

Даже Чемберлен начал наконец уступать этому давлению. Как отмечал Кадоган, премьер-министр, «похоже, пришел к выводу, что советский принцип трехстороннего пакта просто необходимо принять, но пришел к этому с такой неохотой и очень озабочен последствиями, к которым это может привести...». Чемберлен «не оставлял ни одного камня не перевернутым», замечал тот же Кадоган, чтобы избежать военного конфликта из-за Данцига.20 Но каковы бы ни были метафоры, каково бы ни было нежелание Кадогана и Майского «сжигать мосты», дело шло все к одному и тому же и лишь усиливало советское недоверие к британской политике.21 Было не время разыгрывать несговорчивого истца перед важным потенциальным союзником. 22 мая Германия и Италия подписали «Пакт Стали», по которому оба правительства обязывались поддерживать друг друга в случае войны. На следующий день Гитлер собрал своих генералов, чтобы сказать им, что атакует Польшу при первой же возможности. И повторения чешской волокиты уже не будет.

25 мая британское правительство, с французским на буксире, предложило Советскому Союзу пакт об ограниченной взаимопомощи. Вступление его в силу зависело от согласия третьих стран, над которыми нависала угроза, и само оно было выдержано вполне в духе дискредитировавшей себя Лиги Наций. Чемберлен так объяснял своей сестре эту стратегию:

«Сейчас нахожусь в более оптимистичном расположении духа. Худшее для меня время и, пожалуй, единственное, когда я по-настоящему обеспокоен — это когда я должен принять решение, но недостаточно ясно представляю, как мне поступить. Именно таким было начало прошлой недели. Галифакс написал из Женевы, что ему не удалось поколебать Майского во мнении относительно трехстороннего альянса, да и Даладье настаивал, что такой альянс необходим... Казалось, что выбор лежит только между его принятием и полным прекращением переговоров... В прессе тоже не было никаких выступлений против этого альянса; было очевидно, что отказ может вызвать огромные затруднения в палате [общин], если мне даже удастся убедить кабинет.

С другой стороны, у меня были глубокие подозрения насчет советских целей и сомнения в том, что касалось военных возможностей Советов, даже если бы они честно хотели и намеревались нам помочь. Но еще хуже было чувство, что этот альянс обязательно станет основой для размежевания противоборствующих блоков и тем доводом, который весьма затруднит или сделает невозможными любые переговоры или дискуссии с приверженцами тоталитаризма. Единственным моим сторонником, на которого я мог рассчитывать, оказался Рэб Батлер, а он — не из самых влиятельных союзников.

В этих обстоятельствах я послал за Хорасом Вильсоном в надежде, что разговор с ним прольет хоть какой-то свет на сложившееся, и вот постепенно сложилась идея, которая и была впоследствии принята. По существу она дает русским то, чего они хотят, но по форме и изложению старается не создавать даже мысли об альянсе, заменяя его декларацией о наших намерениях [курсив в оригинале] в определенных обстоятельствах, с целью выполнить наши обязательства по Статье XVI [о коллективном отпоре агрессии] Договора [о создании Лиги Наций]. И это на самом деле блестящая идея, ибо она как бы учитывает интересы всех независимых и в то же время, привязывая весь вопрос к Статье XVI, мы придаем ему как бы временный характер. У меня нет сомнений, что буквально со дня на день в Статью XVI будут внесены поправки или его вообще отменят, и это даст нам возможность, если мы сильно этого захотим, пересмотреть наши отношения с Советами.

Как только я со всей отчетливостью усвоил это, ко мне сразу же вернулось самообладание, которое не покидает меня до сих пор. Остается, правда, еще дождаться, что скажут на все это русские, но я думаю у них просто не будет возможности отказаться».22

Общественное мнение тоже оставалось важным фактором в политических расчетах Лондона и Парижа. Совершенно независимо от забот Чемберлена с британской прессой и палатой общин, Бонне был тоже озабочен и отмечал: «Сейчас в общественном мнении Франции и Британии складывается такое мощное движение в защиту соглашения с СССР, и во всем мире, включая Францию, среди громадного количества людей, даже самых умеренных взглядов, так крепнет убежденность, что именно от этого зависят судьбы мира, что в случае провала переговоров необходимо любой ценой возложить вину за это на Советский Союз».23 Это мнение разделял даже Сидс в Москве, и он открыто говорил Потемкину, что если переговоры не будут успешными, «то будет невозможно обвинить в этом» британское правительство.24

Чемберлен думал, что его трюк с Лигой Наций сработает и тогда советскому правительству будет трудно отказаться от предложенного. Но Молотов, которого можно назвать кем угодно, только не дураком, мгновенно раскусил стратегию премьер-министра: она стремилась свести значение предполагаемого альянса к «клочку бумаги». С этим же нечаянно соглашался и Ченнон: «...наши новые обязательства не значат ничего... этот альянс [основанный на Женевских соглашениях] настолько непрочен, нереалистичен и лишен какой-либо практической ценности, что способен вызвать у нацистов только усмешку».

На довольно бурной встрече с Пайяром и Сидсом 27 мая Молотов обвинил французское и британское правительства, ни много ни мало, в предательстве. И кто, прочитав приведенные выше признания Чемберлена сестре, рискнет сказать, что комиссар был не прав? В англо-французских предложениях не содержится никакого плана мероприятий, говорил Молотов, по оказанию эффективной взаимной помощи в случае войны. Эти предложения вообще наводят на мысль, что Британия и Франция на самом деле вовсе не заинтересованы в альянсе. Потом он обратился к ссылкам на Лигу Наций. СССР не был против Лиги Наций, замечал Молотов, но механизмы взаимопомощи, предусмотренные Лигой для защиты от агрессора были ниже всякой критики. «Может получиться такое положение: в Совете будет поставлен вопрос об агрессии против СССР со стороны какого-либо участника "Оси". Представитель какой-нибудь Боливии будет рассуждать в Совете, имеется ли наличие акта агрессии против СССР, нужно ли оказать СССР помощь, а в это время агрессор будет поливать советскую территорию артиллерийским огнем». И тогда я поневоле спрашиваю себя, почему эти предложения ставят нас в рамки договоренностей Лиги, в то время как в гарантиях Британии Польше об этом нет ни слова.25 Галифакс, похоже, предвидел такую реакцию Молотова, поэтому уполномочил Сидса сказать, что все эти ссылки на Лигу Наций имели целью только успокоить британское общественное мнение.26 Хотя эффективность этого была весьма сомнительна ввиду мощной поддержки альянса общественным мнением. Большинство людей нисколько не заботила судьба полностью дискредитировавшей себя Лиги Наций, если она становилась препятствием на пути к соглашению с Россией.

Сидс и Пайяр делали все возможное, чтобы убедить Молотова в британской и французской верности, но они не могли говорить за Чемберлена и Бонне, которые на самом деле не очень стремились эту верность хранить. Двумя днями позже 29 мая Сидс снова отправился к Молотову, чтобы хоть как-то сгладить впечатление. Но он даром тратил время. Молотов опять поднял вопрос о прибалтийских государствах, которые советское правительство желало бы видеть включенными в договор о гарантиях безопасности. Сидс ответил, что британское правительство было против предоставления гарантий тем странам, которые не желали их. Тогда Молотов напомнил о прецеденте с Чехословакией, которую Гитлер захватил номинально по ее собственному согласию. Это же могло случиться и со странами Прибалтики. Будут ли Франция и Британия, спросил Молотов, «оставаться долго непричастными, когда Бельгия, например, объединилась бы с Германией?» Сидс заключил, что Молотов был «совершенно невежествен в международных делах» и вообще был человеком, «которому чужды сам дух и процедура международных договоренностей — в отличие от четкой волевой установки партийного лидера». По умозаключениям Сидса Молотов обладал только «глупой хитростью» крестьянина. Но вот в глупости-то Молотова было обвинить никак нельзя.27

Пайяр, а потом и Наджиар, который вернулся в Москву в конце мая, оценивали Молотова совершенно иначе. Они сообщали о глубоком недоверии советского руководства к англо-французским предложениям, которое питалось еще мюнхенскими событиями. Даже Пайяр не находил защиту Сидсом британских предложений достаточно убедительной. А что касалось Молотова, то его недоверие, по словам Наджиара, как раз и проявило себя в этой резкости, которая шла вразрез с нормами дипломатического протокола. Эта «грубая простота», настолько непохожая на манеру Литвинова, вполне могла быть умышленной. Молотов не собирался удовлетворяться той ограниченной взаимностью, против которой был и Литвинов, и пытался показать, что в этом отношении вполне согласен с предшественником «Новый комиссар... пытается выторговать себе как можно больше преимуществ...».28 Резкое замечание, которое заставляет вспомнить еще апрельское замечание Литвинова, что чем дольше будут французы и британцы тянуть с заключением соглашения, тем большую цену заплатят потом.

31 мая Молотов выступал в Верховном Совете с речью, касавшейся главных целей советской политики. Он припомнил историю англо-французских уступок фашистским государствам, высшим выражением которых явилось мюнхенское соглашение. Эта политика постоянно противоречила всегдашней советской приверженности коллективной безопасности. Вспомнил он и о сталинской речи от 10 марта, еще раз заявив, что хотя Советский Союз до сих пор разделяет принципы коллективной безопасности, он все же не собирается исправлять ошибки других за свой счет. Молотов отметил некоторые признаки ужесточения англо-французской политики в отношении нацистов, но оставалось еще под вопросом, станут ли эти изменения постоянной, серьезной тенденцией. Франция и Британия хотели организовать отпор распространению агрессии, и Советский Союз соглашался участвовать в переговорах, полагая, что фронт против агрессии будет служить общим интересам. Но основой любого соглашения должны служить взаимная ответственность, равные обязательства и гарантии для всех государств по западным границам Советского Союза. И уже предостерегающей ноткой прозвучало, что все эти договоренности должны исключать возможность каких-либо «коммерческих отношений» с Италией и Германией.29 Все это прежде говорил и Литвинов, но в речи Молотова не было и следов сглаженности. Не было в ней и недальновидной крестьянской хитрости, о которой говорил Сидс, — только вполне оправданное недоверие к политике Франции и Британии. Литвинов тоже не доверял британцам и французам, но он не позволял этому недоверию вмешиваться в вопросы дипломатической гибкости — которой новый комиссар либо не обладал, либо не хотел к ней прибегать. Но главная трудность ситуации заключалась не столько в том, что советское недоверие к Чемберлену и Бонне было вполне оправданным, сколько в том, что советский рецепт четкого, предусматривающего все возможные последствия договора, автоматически делал невозможным достижение быстрого соглашения и увеличивал риск его срыва.

Да и как сейчас становится очевидно, о самих переговорах не очень-то и заботились. В то время как Чемберлен жаловался об утечках информации в советской прессе, на самом деле в Москве их было немного — большинство возникало в Париже и в самом Лондоне. Ситуация была настолько плоха, что Наджиар телеграфировал Бонне с просьбой вмешаться. Эта «эффектная гласность», окружавшая переговоры, только усиливала подозрения советского правительства; в Москве постепенно складывалось мнение, что уступки из британцев нужно просто выколачивать, одну за другой.30 У читателя может возникнуть подозрение, что эти утечки не обошлись без участия разговорчивого и обладавшего широкими связями Майского, но сам Молотов, уже много позже отмечал, что Майский не был информирован о деталях переговоров и едва ли может нести за это ответственность.31

2 июня Молотов в весьма решительной форме выдвинул четко очерченные условия, возвращавшие все, по сути дела, к литвиновскому предложению от 17 апреля о гарантиях для всех государств от Балтийского до Черного морей.32 В советских предложениях приводился даже список государств, которым предусматривались гарантии, включая страны Прибалтики. В отличие от предыдущих англо-французских предложений здесь не упоминалось даже о необходимости согласия третьих государств, вовлеченных в конфликт. Больше того, предложение Молотова, как и литвиновское, призывало к заключению военного соглашения «в кратчайший срок» и расписывало в деталях обязательства договаривающихся сторон. От заключения этой военной конвенции ставился в зависимость весь переговорный процесс.33 Последнее условие, как объяснил Молотов Сидсу, советское правительство выдвигало, наученное горьким опытом с французами, франко-советский пакт о взаимной помощи «стал только... бумажным обманом». Без военного соглашения политические договоренности становятся просто бессмысленными. Еще раньше, в Лондоне, Сарджент писал: «русские уже несколько лет настаивают на штабных переговорах, как необходимом дополнении к франко-советскому пакту от которых французы, отнюдь не без нашего участия, всегда отказывались». Теперь Молотов поставил в этом деле точку. Нечего было держать нас за «наивных дураков», скажет он позднее.34 Возможно Молотов действовал слишком прямолинейно. Следуй советское руководство более гибкой линии, и Чемберлен, весьма искусный в политическом хитросплетении, мог бы запутаться в собственной паутине Именно так считали Потемкин, Суриц и Ванситтарт.

Молотовские предложения в Лондоне тщательно изучили. В комитете по внешней политике Галифакс признал: «очевидно, что в случае германского нападения мы пришли бы на помощь Голландии даже без просьбы с ее стороны...». Тем не менее Чемберлен был против гарантий странам Прибалтики, и его позиция перевесила.35 Иден, в то время рядовой член парламента, обратился к Галифаксу с предложением, чтобы он, Иден, отправился в Москву для облегчения хода переговоров. Форин офис решил вызвать для консультаций Сидса, но тот плохо себя чувствовал и не мог прилететь. И в Москву вместо Идена отправился Стрэнг. Французы тоже спешили заключить соглашение, причем Даладье спешил даже больше, чем Бонне.36 7 июня Корбен отправился к Галифаксу, чтобы узнать о британских переговорах в Москве. Хотя французскому правительству, по сути, не о чем было и спрашивать — британцы опять взяли на себя лидерство, а французы опять разрешили им сделать это.37

8 июня Галифакс проинформировал Майского о планируемом визите Стрэнга в Москву. Он указывал, что британское правительство было по-прежнему против гарантий прибалтийским странам и одновременного подписания политических и военных конвенций, а также выступало за возможность подписания сепаратного мира. Впоследствии Галифакс упоминал, что рассматривались также возможности его визита в Москву, но как министр иностранных дел он не хотел покидать Лондон. Молотов очень быстро ответил на это сообщение, что без гарантий странам Прибалтики на случай прямого или непрямого нападения не может быть вообще никакого соглашения. Под «косвенной агрессией» Молотов подразумевал чешский прецедент вопрос о котором он поднимал в разговоре с Сидсом 29 мая, внутренний заговор или вынужденное влиянием агрессора изменение политики. И это не был «чисто технический» вопрос, он касался существа дела. Если нам удастся прийти к соглашению по существу, говорил Молотов, то найти подходящие формулировки будет нетрудно. Для Молотова даже это было примиренчеством. Он соглашался с тем, что вопрос об одновременном заключении политического и военного соглашений «можно уточнить в процессе переговоров». Что касается возможности визита Галифакса в Москву, то Молотов сообщал Майскому: «Можете ему намекнуть, что в Москве приветствовали бы его приезд».38

В понедельник 12 июня Майский первым делом прямо с утра встретился с Галифаксом, чтобы довести до его сведения инструкции Молотова. Галифакс сказал, что ему понятна советская позиция «по проблеме прямой или непрямой агрессии против стран Прибалтики», но британское правительство не хотело бы навязывать кому-либо нежелательных гарантий. Тон отчета Майского об этой встрече несколько более оптимистичен, чем тон отчета Галифакса. Никаких сведений о том, преувеличивает ли Майский покладистость министра, или тот стремится скрыть ее от Чемберлена, отыскать не удалось. По словам Майского, Галифакс заявил, что «британское правительство в высшей степени заинтересовано в скорейшем заключении соглашения». В британском отчете Галифакс только выразил надежду, что увязка политического и военного соглашений не затянет всего дела. Майский, как его проинструктировали, намекнул на желательность визита Галифакса в Москву. Но министр вновь отверг такую возможность. «Известная сдержанность Галифакса понятна, — пишет Майский, — ибо решение вопроса зависит не от него, а от Чемберлена». Майский предлагал, что он мог бы использовать «некоторые косвенные каналы, для того чтобы содействовать благоприятному решению вопроса с визитом Галифакса в Москву». Но Молотов не одобрил этого предложения: «Если же Галифакс захочет приехать, то мы будем приветствовать это. Сделанного Вами намека пока достаточно».39 А в настоящих инструкциях, которые вез с собой в Москву Стрэнг, не содержалось ничего позитивного, кроме сварливого брюзжания и мелочных придирок. Оставались существенные ссылки на Лигу Наций, хотя совместные действия не ставились в зависимость от одобрения Лиги. Но зачем было вообще ссылаться на Лигу, зная враждебный настрой Молотова? Что касалось стран Прибалтики, то «наша позиция, естественно, состоит в том, чтобы воспрепятствовать России втянуть нас в войну посредством балтийских стран, без нашего на то согласия по этому вопросу». Вполне разумная, на первый взгляд позиция, хотя Молотов мог привести в качестве контраргумента Бельгию. Эту позицию советского правительства озвучил в своих апрельских предложениях еще Литвинов. В ней не было ничего нового. Форин офис также рассчитывал, что военные переговоры могут быть продолжены и поэтому не хотел увязывать их с политическим соглашением.40 Но это привело бы именно к тому результату, которого опасался Молотов — к заключению соглашения, лишенного реальной силы. Каждая сторона желала твердо стоять на своем. Ознакомившись с новым британским планом, Корбен сказал Кадогану, что на успех едва ли стоит рассчитывать: «...Корбен сказал, что ему вполне понятны все трудности [британской позиции]... но факт остается фактом: если русские будут поставлены лицом к лицу с тем документом, который мы им подготовили, то они могут оправдать им самые мрачные свои подозрения...».41 В Москве Стрэнг сообщил Наджиару, что у него есть инструкции не только не идти навстречу советской позиции, а даже попытаться свести на нет и те уступки, которые сделали англо-французы в своих предыдущих предложениях в конце мая. «У меня сложилось впечатление, — говорил Наджиар, — что [Стрэнг] приехал сюда с инструкциями остаться в рамках уже достигнутых соглашений и не выходить за пределы тех, которые были согласованы двумя нашими правительствами по нашему предложению [sic] от 26 мая...».42

Майский характеризовал британскую политику, как «базарную технику». «Но даже на базаре, когда хотят шиллинг, никто не начинает с двух пенсов». У Москвы сложилось впечатление, что «британское правительство на самом деле настроено против договора, а его, не желающее и упирающееся, насильно подводят в нему». По словам Майского, это впечатление и «было одной из главных причин для русской подозрительности и служило для незыблемости позиции Москвы».43 И опять советские подозрения оправдывались. Чемберлен писал Иде:

«Тем временем с "болши" мы не особенно продвинулись. Я хотел отозвать Сидса, но его буквально свалила инфлюэнца, так что вместо него пришлось послать Стрэнга. И я все никак не могу решить — то ли большевики ведут двойную игру, намеренно громоздя трудности, то ли они просто демонстрируют свою тупую крестьянскую хитрость и подозрительность. В целом я больше склоняюсь к последнему но уверен, что не обошлось тут и без весомой поддержки оппозиции, а также уинстоновско-иденовско-ллойдистской группы, с которой Майский находится в постоянном контакте.

Ты едва ли поверишь, что кто-нибудь может быть так глуп, но Энтони сам пришел к Галифаксу, чтобы тот послал его со специальной миссией в Москву. Ответ он получил не то чтобы вполне отрицательный, но когда я высказался в том духе, что посылать в Москву министра или экс-министра было бы наихудшей тактикой в делах с таким несговорчивым торговцем как Молотофф, Галифакс согласился и отклонил предложение. Тем не менее, Ллойд Джордж повторил это Батлеру и даже предложил, что если я не одобрю кандидатуру Энтони, тогда пусть едет Уинстон! У меня нет сомнений, что эта троица сговорилась и видит в этом средство войти в кабинет и возможно даже заменить П[ремьер]-м[инистра] на более сговорчивого!»44

Чемберлен, должно быть, чувствовал себя как Братец Кролик, прилипший к смоляному чучелу: чем больше он старался освободиться, тем больше увязал. И по иронии судьбы, это был именно «Йеджи» Сталин, который «пришел наконец» в августе и «освободил его».

Молотов не был в одиночестве, не доверяя Чемберлену и Бонне; британская и французская антиумиротворенческая оппозиция тоже не доверяла им. В начале июня Черчилль публично поставил вопрос о добросовестности правительства Чемберлена.45 В середине июня Суриц неоднократно сообщал, что французское общественное мнение сильно склоняется в сторону альянса с Советами. «За последние дни в связи с многочисленными приемами я перевидал много и самого разнообразного народа, в том числе и много видных военных. Общее мое впечатление, что никто здесь не допускает даже мысли, что переговоры с нами могут сорваться и не привести к соглашению». Советский престиж никогда не был столь высок; все признавали, что «без СССР ничего не выйдет». И все дивились, почему заключение столь важного соглашения все время откладывается. Вину за задержку возлагали на британцев, на их консерватизм и несговорчивость, подозревали даже злой умысел. Изменилось мнение и относительно балтийских стран — все предлагали принять советскую позицию. Ведь все равно британцы и французы довольно опрометчиво уже предоставили такие гарантии Польше и Румынии. «Только ради перестраховки этой гарантии они пошли на тройственное соглашение с нами и вдруг в результате своих месячных маневров, очутятся перед тройственным соглашением без перестраховки, без которой данные ими гарантии превращаются в непосильную обузу». Теперь они оказались между двух зол, говорил Суриц, и должны были выбирать меньшее — ввиду более гибкой позиции в вопросе о балтийских странах.46 В начале июля Мандель говорил Сурицу, что гарантии должны быть предоставлены всем странам, которым угрожает агрессия, и что он вполне поддерживает Советский Союз в отношении балтийских стран. «Мандель признает всю законность нашего недоверия к переговорщикам, признает абсолютно правильным, что мы оговариваем каждый пункт. "Лучше потерять несколько недель, чем допустить неясность и недомолвку"».47

4

И стоит ли удивляться, что в этой обстановке недоверия Сталин — подозрительный, безжалостный и не особо щепетильный — начал обдумывать планы соглашения с нацистской Германией? Мы закончили историю развития нацистско-советских отношений апрелем 1939 года, когда советский посол Мерекалов посетил германское министерство иностранных дел, чтобы обсудить выполнение советских контрактов заводами «Шкода» в несуществующей уже Чехословакии. Главная цель визита была вполне экономическая, но, как напоминал Литвинов Пайяру еще в марте, «была тесная взаимосвязь между политическими и экономическими отношениями...».48 Государственный секретарь Вайцзеккер при этом вел себя так, словно надеялся, или даже искал возможности, положить этой встречей начало определенной политической открытости.

5 мая, через два дня после отставки Литвинова, Шнурре сообщил Астахову, что замороженным контрактам со «Шкодой» вновь дай зеленый свет. В тот же самый день в Анкаре, новый германский посол в Турции, Франц фон Папен, встретился со своим советским коллегой А. В. Терентьевым. На этой встрече он показал себя весьма доброжелательным и вполне здравомыслящим собеседником. Папен был уверен, что несмотря на довольно натянутые отношения между некоторыми странами, войны не должно быть, «так как ее никто не хочет». В отношении Польского коридора и Данцига он сказал, что «это последнее требование Германии». И о германо-советских отношениях Папен высказался вполне обнадеживающе: «Меня лично очень огорчает, что между нашими обеими великими странами нет должной сердечности во взаимоотношениях». «Папен не видит никаких вопросов, — докладывал Терентьев, — которые могли бы затруднить сближение между СССР и Германией и создавали бы неразрешимые противоречия между обоими государствами». Советский посол счел себя обязанным коснуться в ответ «об основных принципах внешней политики СССР», базировавшихся прежде всего на положениях речи Сталина от 10 марта и подчеркнуть, что вовсе не советское руководство следует винить в отсутствии дружественности в германо-советских отношениях. Несколькими днями позже Терентьев нанес ответный визит Папену, где последний опять довольно ясно дал понять о добрых намерениях Германии. А как же тогда Чехословакия? спросил Терентьев. Молотов и Сталин сочли этот вопрос слишком резким и порекомендовали своему послу быть более вежливым и внимательно прислушиваться ко всем заявлениям, которые вздумается сделать Папену.49 Об этом замечании Терентьеву упоминается в одной из апрельских депеш от Литвинова Майскому.

Мерекалов в конце апреля вернулся в Москву, а всеми делами в Берлине остался заведовать временный поверенный в делах Астахов. 6 мая Астахов представил обзор прессы, отметив, что германские газеты наперебой сообщают об отставке Литвинова и ухудшении германо-польских отношений. Пресса стремилась создать впечатление, что уход Литвинова знаменует собой отход СССР от политики коллективной безопасности. Астахов даже подметил, что опубликованные в прессе биографические справки о Молотове были более-менее «приемлемого» содержания. «Обычно всякое сообщение о нас дается здесь с прибавкой грубой брани, от чего на этот раз пресса воздерживается. Но пока что все это не дает, конечно, оснований для каких-либо далеко идущих выводов». Германская пресса также отмечала, германо-польские отношения ухудшились, а германские требования теперь простираются дальше Данцига и экстерриториального прохода через Польский коридор в Восточную Пруссию. Теперь им нужен был весь коридор. «Все признаки говорят за то», что в прессе развязана новая кампания против Польши, за аннексию Данцига. «Немцы, однако, всячески пытаются создать уверенность, что Данциг окажется в их руках без войны, так как Англия ради него воевать не станет, во Франции же они уповают на Бонне».50 В Москве были серьезно озабочены германскими притязаниями на Данциг. Вопросы германо-советских и германо-польских отношений были тесно связаны с англо-франко-советскими переговорами. Если Германия решила воевать с Польшей, то советскому правительству нужно было так или иначе обеспечить свою безопасность.

Потом было еще несколько встреч Астахова с германскими официальными лицами, включая встречу со Шнурре 17 мая. Не приводя всех деталей, достаточно сказать, что отчеты Астахова об этих встречах показывают, насколько осторожно и уклончиво он вел себя. Хотя германская пресса трубила об изменениях в германо-советских отношениях, на деле никаких существенных изменений не происходило. Шнурре в своем отчете о встрече 17 мая, вкладывает слова о желании улучшить отношения в уста Астахова, в то время как Астахов пишет, что об этом говорил сам Шнурре. Астахов вел привычную и испытанную линию, утвердившуюся еще в период Гражданской войны (1918—1921 гг.): советское правительство было готово улучшать отношения с любым государством, при условии, что свою половину пути к этому каждый проходит сам.51

Шнурре рассказал Астахову, что собирается в Москву обсудить с Микояном вопросы торговых отношений. Несколькими днями позже, 20 мая, Молотов встретился с германским послом Шуленбургом и высказал ему свое неудовольствие: он впервые слышал о предстоящем визите Шнурре. У него вообще складывалось впечатление, что Германия, вместо того чтобы вести серьезные экономические переговоры, предпочитает играть с Советским Союзом в какие-то игры. Для таких игр, сказал Молотов, Германии следовало бы поискать других партнеров. Советский Союз в них не заинтересован. Шуленбург пытался протестовать, но Молотов заявил, что для успеха экономических переговоров должны быть соответствующие политические основания. Шуленбург «снова и снова» клялся в серьезности намерений Германии и отмечал, что «политическая атмосфера между Германией и СССР» значительно улучшилась. Когда Шуленбург спросил Молотова, что тот подразумевает под «политической базой», последний ответил, что над этим следовало бы «подумать и нам и германскому правительству». Должен ли я понимать, спросил Шуленбург, что время для визита Шнурре еще не настало? Молотов повторил, что экономическим переговорам должно предшествовать создание «политической базы». По словам Молотова, Шуленбург не ожидал такой отповеди. Когда он все же продолжил настаивать на прояснении значения политического базиса, Молотов предпочел уйти от конкретного ответа.52

Шуленбург представляет нам несколько иную историю. Следуя инструкциям Риббентропа, он держался на встрече с Молотовым с «предельной осторожностью». «В результате, я высказывал только самое необходимое, тем более, что отношение г-на Молотова вообще казалось мне весьма подозрительным». Он не собирался удовлетворяться возобновлением экономических переговоров, «он очевидно хотел добиться от нас более объемлющих предложений политического характера». Шуленбург высказывает опасения, что Молотов мог просто использовать германские предложения для давления на французов и англичан, чтобы те наконец заключили соглашение с советским руководством. «С другой стороны, если мы хотим добиться здесь какого-то результата, нам рано или поздно неизбежно придется сделать какие-то шаги к этому».53 Еще в отчете Шуленбурга неоднократно указывается, что он вел себя с предельной осторожностью, в то время как советский отчет говорит о буквальном давлении посла на Молотова. Хотя в одном отчеты сходятся: Молотов ответил на германскую увертюру весьма сдержанно.

Немцы возобновили свои ухаживания 30 мая, когда Вайцзеккер вызвал Астахова на беседу, которая продолжалась около часа. Судя по заявлениям Молотова Шуленбургу, сказал Вайцзеккер, советское правительство ставит экономические переговоры в зависимость от улучшения политических отношений. Это было ново для германского правительства и противоречило тому, что оно привыкло слышать от Мерекалова. Астахов отвечал уклончиво, но из его отчета ясно, что Вайцзеккер тоже пытался узнать гораздо больше. И может быть в шутку, а может и всерьез, государственный секретарь, со своей, конечно, точки зрения, привел вполне реалистический аргумент в пользу улучшения германо-советских отношений: нам не нравятся политические системы друг друга, но в нашей германской «лавке» есть много чего другого что мы могли бы предложить Советскому Союзу. Подразумевалось конечно, что это «много чего» — вовсе не только товары.54

Астахов, похоже, сам захотел принять участие в действиях, потому что попросил Молотова предоставить ему больше информации о беседах в Москве. Если в этих разговорах тоже поднимались политические вопросы, «то мне казалось бы полезным одновременно доводить их до сведения германского правительства в Берлине». Шуленбург не числился среди особо доверенных лиц Риббентропа, и тот мог превратно истолковать сообщения посла. Больше того, если Советский Союз хотел договариваться с немцами, минуя официальные процедуры, это опять же лучше было делать в Берлине, чтобы в случае чего иметь возможность от всего отказаться.55

С германской стороны встреча Астахова и Вайцзеккера была поводом вызвать реакцию Советского Союза. Но ничего не последовало, поэтому Шуленбург, который встретился с Астаховым в Берлине 17 июня, вновь вернулся к вопросу.

— Германское правительство сделало первый шаг, — сказал Шуленбург, — и теперь ожидало ответа от советской стороны.

— «По моим сведениям, — отвечал Астахов, — ответ нарком собирался дать в Москве». «Кроме того, частично он содержался в речи наркома [31 мая 1939 г.]».

— Если бы я знал, что Молотов намерен ответить, — сказал Шуленбург, — я бы немедленно вернулся в Москву. И попросил прояснить ситуацию, но Астахов просто не мог этого сделать.

— Я знаю только, что «ответ должен быть дан в Москве».

— Время для улучшения отношений пришло, — настаивал Шуленбург, — «и дипломаты обеих стран должны содействовать успеху начавшегося процесса». И взяв на вооружение вайцзеккеровский образ Германии как «лавки, в которой много товаров», которые могли заинтересовать Советский Союз, уточнил, что среди этих товаров были и «политические» выгоды.56

5

Именно в тот момент, когда Молотов не очень-то спешил с ответом на очевидные германские заигрывания, интерес к улучшению отношений с Берлином стали проявлять британцы. Майский неоднократно отмечал, что Чемберлен — и Галифакс, мог бы добавить он — не хотели сжигать мостов к Гитлеру. В своих публичных выступлениях оба тщательно следили за тем, чтобы оставить возможность для новых предложений из Берлина. 18 мая Галифакс вызвал к себе германского посла, Герберта фон Дирксена, чтобы выразить ему свою горечь по поводу исчезновения Чехословакии и предупредить, что нападение на какое-либо государство, имеющее британские гарантии будет означать войну. Дирксен возразил, что Гитлер не собирается покушаться на британские гарантии. Тогда Галифакс спросил, нельзя ли убедить Гитлера сделать публичное заявление, осуждающее применение силы и склонить его к мирным переговорам. Гитлер не собирался делать требуемого заявления, поэтому 8 июня Галифакс сделал на заседании палаты лордов свое собственное, в котором повторил то, что говорил Дирксену о возможности начала переговоров, если Гитлер не будет прибегать к силе или к угрозам применения силы.57 Это было через неделю после того, как Вайцзеккер встретился в Берлине с Астаховым. Чемберлен тоже был явно заинтересован в том, чтобы оставить дверь открытой. Он писал Иде:

«Мы оба [Галифакс и Чемберлен] прекрасно понимаем опасность того, что германский народ может быть обманут и поверит в то, что мы планируем напасть на них, как только завершим необходимые приготовления, поэтому оба стараемся сделать ясной для них нашу истинную позицию. Очевидно, что нацисты боятся нашего успеха, потому что как в их собственной, так и в итальянской прессе появляются сообщения, которые представляют наше «движение» им навстречу как следствие наших неудач с русскими. Да и наша собственная оппозиция делает все, что в ее силах, чтобы упрочить это впечатление, очевидно решив заблокировать любые попытки предотвратить войну. Поэтому единственное, что нам остается — продолжать свое и не обращать на них внимания, надеясь, что в конце концов наши усилия смогут преодолеть отрицательное отношение к нам официальных кругов Италии и Германии. Я все еще верю, что лучше всего способен сработать наш план поддерживать контакты с Римом, где, я уверен, на перспективу войны взирают с ужасом...».58

Весьма любопытно, что на этой точке развития событий Чемберлен и Галифакс были, похоже, гораздо больше заинтересованы в переговорах с Германией, чем Молотов, но при условии, что Гитлер будет вести себя «разумно». Беда была в том, что сами немцы хотели разговаривать с Молотовым, а не с Чемберленом. 13 июня Вайцзеккер встретился в Берлине с британским послом, сэром Невиллом Гендерсоном, чтобы поставить его в известность, что заключение англо-советского договора весьма затруднит англо-германское взаимопонимание.59 Это был умный шаг, учитывая то, что немцы при этом вовсю обхаживали Молотова. Наджиар сообщал, что заявление Галифакса в палате лордов, а также выступления Чемберлена и сэра Джона Саймона в палате общин лишь усилили советскую подозрительность. До французов также дошли слухи, что нацистское правительство выражает явное желание «договориться» с Москвой.60