Помоги проекту - поделись книгой:
Ванситтарт учитывал и возможные трудности. Франко-советские отношения оставались прохладными. Не было ли чего в запасе у советского правительства, чтобы обозначить их улучшение? Тут Майский был осторожен, говоря, что не может выступать от имени правительства, но лично он сомневался в том, должна ли инициатива исходить из Москвы. «А что касательно советских отношений с Польшей и Румынией? — спрашивал Ванситтарт. — Собирается ли Советский Союз оказать военную помощь Румынии, если она станет сопротивляться германской агрессии?» «Я отозвался незнанием, — ответил Майский, — Данный вопрос застает меня совершенно врасплох». Все, что он мог сделать — отправить Ванситтарта к недавней речи Сталина и еще раз заверить в готовности советского правительства оказывать помощь жертвам агрессии. Мне понятен ваш ответ, сказал Ванситтарт, но сейчас «наступает момент, когда Англия, Франция и СССР должны заранее решить, что они будут делать в том или ином случае».
«Беда 1938 года состояла в том, что Гитлер сыпал удары на Европу разрозненную, неподготовленную; если в 1939 году мы хотим противостоять германской агрессии, Европа должна быть объединенной и подготовленной. Первым шагом для этого должно быть сближение между Лондоном, Парижем и Москвой, выработка общих планов действий заранее, а не в момент кризиса».
Майский еще раз заметил, что Ванситтарт пытается обратить уже обращенных; ведь это Лондон и Париж «систематически саботировали всякий коллективный отпор агрессорам». «Я полностью согласен, — ответил Ванситтарт, — [но] теперь все изменится и музыка пойдет уже не та. Подумайте над этим, и давайте встретимся опять на следующей неделе». Майский запросил инструкции Москвы об ответах на возможные вопросы.51
Что за необыкновенная встреча! Бьющий через край энтузиазм Ванситтарта, его уверенность в своей правоте хорошо схвачены в докладе Майского. Тон посла почти изумленный: он не ожидал от Ванситтарта такой открытости. Неужели все на самом деле так легко и просто? Лед жизненных реалий вскоре остудил энтузиазм, хотя и сделал Ванситтарта прозорливее.
На следующий день, 18 марта, Галифакс пригласил к себе Майского, чтобы подтвердить основные мотивы высказываний Ванситтарта о важности миссии Хадсона. И хотя кабинет не дал Хадсону слишком далеко идущих инструкций, «он готов обсуждать в Москве любые вопросы — не только экономические, но и политические». «Лично [я] очень рассчитываю на то, что Хадсону, сказал Галифакс, удастся рассеять те подозрения, которые существуют в Москве относительно намерений и внешней политики британского правительства, и тем самым подготовить почву для более тесного сотрудничества между обеими странами на международной арене». Еще, по словам Галифакса, он надеялся, что по возвращении домой Хадсон сможет ослабить «сомнения, которые существуют в Англии относительно СССР». Майский догадывался, что Галифакс слышал немало «антисоветских рассказов о «слабости» Красной армии и надеется, что Хадсон привезет ему из Москвы солидный контраргумент». Галифакс коснулся и темы помощи Румынии, хотя Майский, естественно, не имел инструкций по этому вопросу и мог адресоваться опять же только к речи Сталина от 10 марта.52
Отчеты Майского о встречах с Галифаксом, Ванситтартом, Хадсоном и Батлером показывают значительно большую заинтересованность британского правительства в улучшении отношений с Москвой, чем британские отчеты о том же самом. В частности, в последних отсутствует момент о том, что Ванситтарт был буквально вне себя по поводу отчета Хадсона о его разговоре с Майским 8 марта. Эти расхождения в советских и британских отчетах могут указывать на то, что английские собеседники Майского не очень стремились афишировать свой энтузиазм, зная об отношении Чемберлена к этому вопросу. Подозрительный читатель однако может предложить и другое объяснение: Майский сам присочинил насчет английского энтузиазма. Но эти встречи Майского слишком многочисленны и тон отчетов о них слишком постоянен, чтобы допустить возможность фабрикации и преувеличений.
Литвинов был настроен скептически относительно поворота в британской политике. На британское требование разъяснить советскую позицию относительно помощи Румынии он ответил очень сдержанно, однако пообещал проконсультироваться со своим правительством, имелось в виду — со Сталиным. Он так и сделал и ответил Сидсу предложением созвать пяти-, а в итоге и шестистороннюю конференцию, с участием Франции, Британии, Советского Союза, Польши, Румынии и Турции. Вопросы одного правительства другому о его намерениях мало что могли дать; нужны были совместные консультации. Литвинов предложил в качестве места встречи Бухарест, что усилило бы румынские позиции.53 Однако слухи о нацистском ультиматуме Румынии не подтверждались; румынский министр иностранных дел заявлял, что ему об этом ничего не известно. И Галифакс поспешил отвергнуть предложение Литвинова о шестисторонней конференции: она была бы преждевременным и слишком рискованным предприятием, ничто не гарантировало ее успех. Кроме того, добавлял Галифакс, у него не было подходящего человека, который мог бы представить Британию на этой конференции; однако ясно, что, если бы британское правительство собиралось участвовать в конференции, то и такой человек нашелся бы.54 Бонне сообщил Сурицу, что он в принципе согласен с предложениями Литвинова, хотя и сомневается в том, нужна ли Румынии советская поддержка. «Лично я не исключаю, отмечал Суриц, что Бонне, который далеко не в восторге от перспективы воевать за Румынию и который, вероятно, предпочел получить и от нас более уклончивый ответ, такими сообщениями намеренно пытается нас «охладить», усилив недоверие к Румынии».
Потом, как бы поразмыслив, Суриц добавляет: «Но возможно, конечно, что он на этот раз и не соврал».55
События вокруг выдуманной угрозы Румынии подействовали на Литвинова как ушат холодной воды. Он воспринял их как предостережение не особенно доверять информации, полученной от Майского относительно изменений в британской политике. «Как вы знаете из многочисленных шифровок т. Майского, — писал Литвинов Сталину, — Хадсон имеет поручение подымать не только экономические, но и политические вопросы. Необходимо заранее решить, какую позицию занять в переговорах с ним». «Не может быть отрицаемо», что события в Чехословакии и общая ситуация способствовали подъему британского общественного мнения, и теперь либералы вместе с лейбористами, так же как и часть консерваторов, не одобряют политику Чемберлена и желают сотрудничества с СССР. «Это еще не значит, что Чемберлен и его окружение и наиболее твердолобая часть консервативной партии прониклись уже убеждением в необходимости радикального изменения курса внешней политики». Больше того, аннексия Чехословакии и угроза другим странам юго-восточной Европы вполне вписываются в концепцию Чемберлена о германской экспансии на восток. Он не может заявить об этом открыто и поэтому должен подготовить общественное мнение. Флирт с Москвой может облегчить и будущие переговоры британцев с Германией, сделав Гитлера более сговорчивым. Не исключен вариант, что Чемберлен вообще сомневается, сможет ли он достичь каких-либо договоренностей с Гитлером и Муссолини.
Я полагаю, говорил Литвинов, что именно все эти расчеты и заставили Чемберлена посетить наше посольство, а потом послать к нам Хадсона. Это не связывает ему рук, хотя и позволяет до некоторой степени «зажимать рот оппозиции. Чемберлен был бы, однако, более чем рад, если бы переговоры Хадсона не дали результатов и ответственность за это можно было бы возложить на советское правительство». Мы не должны питать иллюзий относительно побуждений Чемберлена, но нам не стоит и создавать впечатления, что мы стремимся к добровольной изоляции и не заинтересованы в сотрудничестве; таким образом мы post facto оправдаем его же мюнхенскую политику. «Насколько нам известно, Хадсон не уполномочен делать нам какие-либо конкретные политические предложения». Поэтому и нам не следует делать каких-либо конкретных предложений: «Достаточно будет разъяснить нашу общую позицию в духе Вашего доклада на съезде [10 марта]». Потом Литвинов показал текст заявления, с которым следовало ознакомить Хадсона, когда он прибудет в Москву 23 марта, и Сталин этот текст одобрил.56
А в Лондоне 20 марта Ванситтарт опять встретился с советским послом. «Он весь сиял, — сообщал Майский, — и был в очень приподнятом состоянии духа».
«Я просил Вас прийти, — говорил Ванситтарт, — чтобы сказать, что дела идут хорошо и что те цели, за которые я столько лет боролся, начинают реализовываться». И Ванситтарт повторил все основные моменты их предыдущей беседы с Майским. Было особенно важно продемонстрировать, что теперь Британия и Советский Союз находятся «в одном лагере» и сформировали единый фронт против нацистской Германии. С умиротворенчеством было покончено и назад дороги не было. Мы должны действовать быстро, говорил Ванситтарт: «Антигерманская волна в Англии сейчас стоит очень высоко». Но все же в правительственных кругах существуют элементы, «готовые саботировать переход к новой ориентации».57
А какую же позицию во всех этих событиях, приведших к вступлению нацистов в Прагу, занимали французы? Самый простой ответ — никакую. Между Парижем и московским посольством с начала января до 23 марта, то есть уже восемь дней спустя после того, как нацисты вошли в Чехословакию, происходил обычный обмен телеграммами. После первого отчета Наджиара о встрече с Литвиновым и Потемкиным, Бонне направил в Москву вызывающего содержания телеграмму, в которой отрицал, что Франция отошла после Мюнхена от коллективной безопасности. Никакое правительство не сделало больше, чем французское, чтобы помочь Чехословакии. Одного этого заявления достаточно, чтобы оправдать мнение о Бонне, как о лживой, двуличной карикатуре на человека. Французское правительство, сообщал он кроме того Наджиару, делало все возможное, чтобы ускорить выполнение советских заказов на военное оборудование. Ни один советский чиновник не поверил бы в это, и Наджиар надписал на полях телеграммы, что на самом деле не было сделано ничего.58
15 марта, когда германские войска входили в Чехословакию, Суриц сообщил, что Бонне разговаривал с ним о желательности улучшения франко-советских отношений. Бонне, копируя английскую идею, даже предлагал послать в Москву торговую миссию. Французское общественное мнение все больше уверовало, что Гитлер намеревается повернуть на запад, сообщал Суриц; экспансия на восток была просто подготовкой перед наступлением на запад. «В этом отношении речь Сталина произвела очень сильное впечатление».59 Литвинов отнесся к предложениям Бонне без особой серьезности и не счел нужным доводить их до сведения Сталина; он полагал, что предложенная французами торговая миссия может быть использована для достижения каких-либо политических целей. «Мне кажется, что меньше всего мы должны позволять Франции прибегать к таким уловкам».60
Шесть дней спустя, 21 марта, Бонне отправился в Лондон для консультаций с Галифаксом. «За русскими необходимо приглядывать», говорил Бонне. «Они любят делать в пропагандистских целях заявления, которые вовсе не соответствуют их истинным намерениям. Поэтому каждой стороне необходимо точно определить, что она готова сделать».61
Кроме того, Галифакс и Бонне обсудили, какие действия необходимо предпринять для предотвращения дальнейшей нацистской агрессии. Британскому правительству не нравилось предложение Литвинова о созыве конференции в Бухаресте, поэтому оно выдвинуло контрпредложение о подписании четырехсторонней декларации, призывавшей к консультациям в случае угрозы политической независимости любого из европейских государств. Подписавшие декларацию — Британия, Франция, Польша и Советский Союз — в случае возникновения такой угрозы, объявляли бы о готовности «проводить совместные консультации, относительно того, какие нам следует предпринять действия для организации совместного сопротивления». Как разъяснял Кадоган, Лондон только приглашал «к
У Даладье были те же сомнения. Он сообщил Сурицу, что согласен на четырехстороннюю декларацию, но считает, что Польша может не подписать ее, и тогда британцы откажутся от своего предложения. По словам Сурица, «сам [Даладье] считает достаточным сотрудничество между Англией, СССР и Францией и готов пойти на соглашение, заключенное только между этими тремя странами».64
Для Литвинова это было трудное время. В начале 1939 года сталинские чистки изрядно проредили Наркоминдел; многие из его друзей и близких товарищей исчезли без следа. «Как я мог вести внешнюю политику, — сказал Литвинов Наджиару в феврале, — если перед глазами у меня маячила лубянская тюрьма?»65 В марте и Пайяр замечал напряженное состояние Литвинова, связанное с критикой, которой подвергалась его политика из Кремля. Общим мнением среди дипломатов было, что дни Литвинова сочтены. Говорили, что Ворошилов склонялся к советско-германскому сближению, хотя Сталин был против этого.66 Среди немногих выживших соратников Литвинова оставались Потемкин, Суриц и Майский. Были их жизни сохранены, чтобы оставить возможность советско-западного сотрудничества в целях борьбы с нацизмом? Или это была просто прихоть тирана? Советские дипломаты и другие официальные лица были вынуждены работать, зная, что им уже подписан смертный приговор; не знали они только, когда и как он будет приведен в исполнение.
Сомнения относительно готовности Польши присоединиться к четырехсторонней декларации, как оказалось, были оправданны. 24 марта польский министр иностранных дел Бек отверг британское предложение, не желая провоцировать Гитлера. Но это были еще не все плохие новости. Германия аннексировала Мемель, литовский портовый город с преимущественно немецким населением, а румынское правительство подписало с немцами договор о режиме наибольшего благоприятствования в торговле. События, казалось, вышли из-под контроля, что отнюдь не способствовало хорошему самочувствию государственных мужей, старающихся защитить себя от германской агрессии. Майский, присутствовавший на дипломатическом приеме в Лондоне, в честь французского президента Альбера Лебрюна, сообщал, что повсюду царят «явная тревога и депрессия». «Мемель. оказался последней каплей», отмечал Ченнон, и кабинет сейчас единодушен в том, что «что-то должно быть сделано...».67
Польский отказ подписать четырехстороннюю декларацию вызвал раздражение французов. Генеральный секретарь французского министерства иностранных дел Леже считал, что Бек «просто лживый циник» который не брезгует никакими средствами, чтобы «втереться в доверие к Германии, даже за счет Румынии. Его политика «была отнюдь не лучшего качества... и... ради своей страны и собственного интереса он хотел лишь избавиться от возникавших в данный момент трудностей, пусть даже став вассалом (может быть и главным) на службе у новоявленного Наполеона».68 Эта оценка оказалась не так уж далека от истины: 25 марта Бек, не оповестив никого, предложил Гитлеру компромисс, касавшийся Данцига — немецкого портового города, находившегося под управлением комиссара от Лиги Наций — и польского коридора. По Версальскому договору Данциг получил статус «вольного» города. Примерно так же, чтобы дать Польше прямой выход к Балтийскому морю, был образован польский коридор; но тем самым Восточная Пруссия была отрезана от остальной Германии. Это была давняя обида немцев, которая не давала им покоя еще задолго до 1933 года; и Гитлер был полой решимости наконец развязать этот вопрос. Бек надеялся, что если пилюлю подсластить заверениями в неуклонной антирусской и антикоммунистической направленности польской политики, то по Данцигу можно достичь компромисса.69
Ноэль, французский посол в Варшаве, неоднократно повторял в январе 1939 года, что многие поляки боятся немцев меньше, чем русских и, поставленные перед выбором, они скорее пойдут на сотрудничество с Германией. Ноэль упоминал также о словах советского военного атташе, который заметил, что поляки скорее дадут разгромить себя, чем примут советскую помощь. Исповедуя терпение, Ноэль считал, что с поляками можно договориться методом убеждения.70
Вопрос о том, разрешит ли польское правительство Красной армии пройти через свою территорию, чтобы встретиться с нацистским противником, был далеко не нов. Он стал ключевым вопросом в 1938 году, хотя и раньше французские и британские дипломаты предупреждали о его серьезности. Советские войска, отмечал Пайяр, однажды войдя на территорию Польши, могут и не захотеть с нее уходить. Польское правительство, захватив в 1919—1920 гг. часть советской территории, небезосновательно опасалось, что Советы в одни прекрасный день захотят вернуть ее назад. И вовсе не удивительно, что сэр Говард Кеннард, британский посол в Варшаве, отмечал после Мюнхена, что коллективная безопасность разбилась о польскую несговорчивость.71
Британцы были больше, чем французы склонны следовать советам посла Ноэля о терпении. И хотя британское правительство очень скептически отнеслось к захвату поляками Тешина, их отношение к польской политике в целом в марте 1939 года можно было охарактеризовать словами: пусть прошлое остается в прошлом. Но не так-то легко было убедить в этом Леже, хотя один из клерков Форин офиса отмечал, что французы были всегда слишком суровы к полковнику Беку.71 Леже советовал британцам разговаривать с поляками «очень ясным и твердым языком», как это делал французский посол Корбен. «Тот считал, что на поляков нужно оказывать настолько жесткое давление, насколько они способны выдержать, вплоть до угроз лишить их всякой помощи». Но строгий язык не был характерен в последние годы и для самой Франции, обрести его вновь было не так просто. Леже сетовал, что он «окружен недомолвками». Вина за многие из них лежала на нем самом, хотя Леже был прав, говоря британскому поверенному в делах в Париже, что Франции и Британии не следует особенно считаться с теми правительствами, теми «следствиями» их политики, с которыми они собирались консультироваться. «А иначе получится, что повозка будет бежать впереди лошади. Эти правительства присвоят себе право решать, как к ним следует относиться, исходя из намерений Франции или Великобритании».73
Так оно и получалось: хвост до сих пор продолжал вилять собакой. Причины этого были те же самые, что и во время мюнхенского кризиса. Бонне говорил британцам, что было бы «неплохо, если бы Польша и Румыния согласились принять советскую помощь. Но важно было и то, чтобы не дать Польше (а еще важнее — Румынии) предлога выйти из соглашения из-за России».74 У Чемберлена были сходные мысли: он ведь не мог винить поляков за отказ сотрудничать с Советским Союзом. Это сотрудничество могло вызвать ответные меры со стороны Германии. И что тогда оставалось делать Британии и Франции? «Это все равно, что посылать человека в логово льва со словами: "Не волнуйся, если лев сожрет тебя; после этого я найду ему хорошее оправдание"». И Чемберлен приходил к таким выводам:
«Стоит ли нам в таком случае связываться с Россией? Должен признать, что я питаю глубокое недоверие к русским. И никоим образом не верю в их способность организовать эффективные наступательные действия, даже если они захотят этого. Не доверяю я и побуждениям русских, которые, по-моему, имеют очень мало общего с идеями свободы и направлены только на то, чтобы перессорить всех остальных друг с другом. Больше того, к России относится с неприязнью и подозрительностью большинство малых государств, в особенности, Польша, Румыния и Финляндия, поэтому наше тесное сотрудничество с ней может стоить нам симпатий тех, кто способен оказать нам действительную помощь, если мы сумеем удержать их на своей стороне».75
Таким образом Чемберлен заключал, что четырехсторонняя декларация была «мертворожденной» и подтверждал, что дурные предчувствия Даладье были не напрасны. Взгляды Чемберлена-Бонне на Советский Союз продолжали преобладать. Через день после того, как Чемберлен написал вышеприведенные строки в письме к своей сестре, британский военный атташе в Париже сообщил о встрече с полковником Морисом Гоше, начальником «Второго бюро» — подразделения французской военной разведки.
«Он был убежден, что демократиям нечего ждать от военного взаимодействия с Россией. Теперь, как и всегда, в интересах Сталина было, чтобы демократии и тоталитарные государства сами перерезали друг другу глотки, что вымостило бы дорогу большевизму и наилучшим образом защитило бы русские территории; он больше не был заинтересован в том, чтобы демократии сокрушили тоталитаризм или наоборот».76
Пока в Париже и Лондоне разматывалась цепь этих событий, в Москву 23 марта прибыл Хадсон. В первый же день он встретился с Литвиновым, чтобы обсудить вопросы высокой политики. Хадсон повторил то, что Ванситтарт уже говорил Майскому, но в более сдержанной манере. В прошлом сентябре, признал Хадсон, мы не были готовы к борьбе, теперь мы готовы. В британском общественном мнении произошли крупные сдвиги. Теперь никакое правительство не сможет удержаться у власти, если оно попытается вернуться к политике умиротворения. «Второго Мюнхена не будет». По словам Литвинова, Хадсон заявил, что приехал в Москву «без всякой предвзятости» и был готов выслушать любые советские идеи о будущем сотрудничестве.
Литвинов ответил тем, что прочел Хадсону заявление, которое отправил на утверждение Сталину. В основном в нем говорилось о том, что в течение пяти лет Советский Союз выдвигал предложения о коллективной безопасности, и все они были отвергнуты, либо проигнорированы французским и британским руководством. Вместо коллективной безопасности те выбрали политику умиротворения, делая уступку за уступкой, и достигли этим только того, что аппетиты у агрессоров все больше возрастали. Несмотря на все это советское правительство не отказывается от своей готовности сотрудничать с другими странами, желающими оказать сопротивление агрессии. Но учитывая печальный опыт своих предыдущих предложений, советское правительство пришло к выводу, что теперь настал его черед ждать французских и британских инициатив. Если таковые последуют, Советский Союз был готов «рассмотреть и обсудить» всякие конкретные предложения. Я говорил также о том, что мюнхенская политика уничтожила «международное доверие, а также авторитет великих держав среди малых государств». Вряд ли могут быть достигнуты какие-либо серьезные результаты, если сотрудничество сведется к тому, что одна сторона будет вопрошать, а другая должна отвечать.77
В советских и британских отчетах об этой встрече имеются некоторые разночтения. Согласно телеграмме Сидса, Хадсон заявил, что в сожалениях об ошибках прошлого мало пользы и теперь настало время думать о настоящем и будущем. Литвинов сказал, что советское правительство «готово к консультациям с правительством Е. В. и другими правительствами, чтобы рассмотреть все возможные, как дипломатические, так и политические или экономические меры сопротивления. Он дал ясно понять, что подразумевает любую форму сопротивления, вплоть до вооруженной».78
Более позднее по времени и уже более продуманное послание Сидса содержит разумную дозу британского сарказма: «Исторический экскурс Литвинова был в высшей степени исчерпывающим... Развернут с обычным для него знанием предмета. Он ярко продемонстрировал постоянное отступление западных демократий... завершившееся мюнхенской капитуляцией и ледяным душем для Советского Союза». Хадсон мог защититься «единственным аргументом, который мог принять столь бескомпромиссный реалист, как Литвинов»: о том, что «в то время у нас не было другой возможности», у нас просто не было пушек.
«Слегка коснувшись, как он обычно делает в разговоре со мной британской слабости (в отличие от своей привычки при беседах с французским представителем), он сказал, что Франция практически обречена: она была, по его сведениям, наводнена германскими агентами, лишена единства и стабильности и практически отдана на откуп разного толка политическим лидерам, к которым он не испытывал никакого доверия. В не столь уж отдаленной перспективе он видел в Европе только Германию — от Бискайского залива до советских границ — уже непосредственно соприкасающуюся с Великобританией и Советским Союзом. Но даже это не удовлетворит германских амбиций, и атака при этом, сказал он, счастливо улыбаясь, будет направлена вовсе не на восток».79
Литвинов в своем отчете решил умолчать о взгляде на Францию и своей счастливой улыбке при мысли о том, что гитлеровские армии двинутся на запад. Это были личные чувства Литвинова, без сомнения разделяемые многими из его коллег. Зато излив свою желчь, он вплотную приступил к работе. И официальное советское дружелюбие к Хадсону и его партии было сполна подкреплено визитами в театр, роскошными обедами и приемами.80
Следующий разговор Хадсона, Сидса и Литвинова состоялся во время антракта в театре. Отчет Литвинова об этом разговоре довольно объемист, дискуссия должно быть захватила порядочно второго акта. Британцы показали ему короткую телеграмму, которую они отослали или собирались послать в Лондон. Литвинов выразил сомнение, содержание часовой беседы можно ужать до восьми-десяти строк. «Инсценировка проверки правильности записи на меня произвела впечатление зондажа о нашей готовности идти вплоть до военного союза или взаимной военной помощи, хотя во время первого разговора Хадсон оговаривался, что военный союз отнюдь не имеется в виду». Затем последовал длинный разговор, касавшийся Польши, Румынии и различных торговых вопросов. В самом конце, когда Хадсон намекнул, что Британия вполне могла бы обойтись вообще без торговли с Советским Союзом, терпение Литвинова изменило ему. Такие разговоры, заметил он, могут дать результат в переговорах с малыми странами, а две великие державы на самом деле могут обойтись без взаимной коммерции. Поэтому лучше сосредоточиться на соглашении, выгодном для обоих стран. А в более общем плане «Сидс и Хадсон оба стали жаловаться на замечаемое с нашей стороны недоверие к Англии, на наше нежелание понять, что английское правительство желает порвать со своей прошлой политикой и начать новую».
Литвинов пришел к выводу, что Хадсон приехал в Москву только с целью прощупать советское правительство на предмет его готовности к сотрудничеству и заключению возможного военного договора; возможно, для выяснения еще каких-нибудь особенных советских предложений. «Это, конечно, не значит, что Англия уже теперь стремится к такому соглашению, Англия желает лишь иметь все элементы для принятия решения в будущем при подходящих обстоятельствах».81 Кроме того, Хадсон вел продолжительные переговоры с Микояном по вопросам торговли, и хотя никаких конкретных соглашений из этого не последовало, полностью неудачными назвать их тоже нельзя. По политическим вопросам Хадсон встречался еще и с Потемкиным, и во время этой беседы уже ближе держался линии Ванситтарта. Возможно, он был испуган раздражением Литвинова по поводу беспредметности их дискуссий. Хадсон сказал Потемкину, что по его мнению война с нацистской Германией неизбежна, и встретить эту войну лучше бы, имея прочный англо-франко-советский альянс. Еще Хадсон сказал, что Британия могла бы послать во Францию девятнадцать дивизий, что явилось несомненной новостью для королевского генерального штаба, потому что он мог до сих пор послать только две дивизии. А дальше разговор вертелся вокруг разных общих мест, вполне в духе послеобеденной беседы. В отчете о беседе Потемкин довольно резко заключил, что миссия Хадсона, «начатая без серьезной подготовки с его стороны», закончилась по сути провалом. Потемкин сравнил Хадсона с гоголевским Хлестаковым, мелким чиновником, которого приняли за важную персону.82
Литвинов сообщил Майскому о провале миссии. Дело усугубило, отметил Литвинов, опубликование сообщения ТАСС, которое «сильно испортило настроение англичан, да и наше тоже».83 Это коммюнике включало место, где говорилось, что дискуссии касались и вопросов международной политики. Когда Кадоган узнал об этом в Лондоне, он немедленно телеграфировал Сидсу, что пассаж о политических дискуссиях крайне нежелателен и должен быть устранен, хотя ТАСС уже распространило коммюнике. Теперь рассчитывать было не на что, кроме как на резко отрицательную позицию Кадогана, которая могла только усилить раздражение и подозрительность со стороны Советского Союза.
По приказу Литвинова Майский отправился в Форин офис объясняться. По словам Кадогана, это была прискорбная ошибка, и он очень сожалел, если у советского правительства сложилось превратное впечатление. Майский прекрасно понимал, что Кадогану не могло понравиться, когда министр внешней торговли вступает в обсуждение политических вопросов, тем более что основной целью Хадсона было именно обсуждение торговых, а не политических вопросов. «Мне бросилось в глаза, — сообщал Майский, — что Кадоган говорил о данном инциденте с несколько необычным для него волнением и что имя Хадсона он произносил с явным раздражением. По-видимому, Кадогана возмущало, что человек торгового ведомства, да еще "выдвиженец" Ванситтарта (с которым у него не очень хорошие отношения), тоже хочет "лезть в политику"». Проще говоря, Кадоган «не прочь поставить ему палку в колесо». Майский сообщил Кадогану, что инцидент произвел на Москву неблагоприятное впечатление; и не из-за того, что кто-то попытался придать себе больший политический вес, а прежде всего потому, что такие люди как Галифакс, Ванситтарт и сам Хадсон слишком подчеркивали политическую важность миссии. И вообще, это вмешательство Кадогана создавало впечатление «какого-то диссонанса».85
Она на самом деле имела место, эта несогласованность в работе британского правительства. Чемберлен, как и Кадоган, насколько это было возможно, вообще не хотели иметь дела с Советским Союзом. А сигналы Майскому от Ванситтарта, Хадсона и даже Галифакса предназначались, видимо, только для советских ушей; они никак на были отражены в отчетах Форин офиса. И еще Майский недооценил застарелой вражды между Кадоганом и Ванситтартом. Ван — это «беспримерный осел», записал в своем дневнике Кадоган: «Я
Из-за польского нежелания участвовать в четырехсторонней декларации Чемберлен пытался найти иной способ решения вопроса, однако Форин офис даже не счел нужным информировать об этом Майского или Литвинова. По сути, Чемберлен просто хотел держать Советский Союз как можно дальше от дел, чтобы не раздражать Польшу. Однако Галифакс предупреждал, что было бы неразумно создавать у советского правительства «мнение, будто мы отталкиваем их в сторону». Меньшинство в кабинете тоже выступало в пользу улучшения отношений с русскими, потому что они являлись единственной стратегической силой, способной сдержать нацистскую Германию.88
29 марта случилось широкоизвестное событие, о котором именно поэтому всегда упоминают мимоходом; Ян Колвин, берлинский корреспондент «News Chronicle», передал в Форин офис информацию, в которой говорилось о неминуемом нападении Германии на Польшу. В ходе обсуждения возможных мер, которые требовалось предпринять, Кадоган предложил предоставить Польше британские гарантии, которые заставили бы германских агрессоров серьезно задуматься. Чемберлен и Галифакс согласились и 31 марта о таких гарантиях было объявлено в палате общин.89 Информация Колвина в итоге не подтвердилась, однако гарантии были уже даны.
И в эти последние мартовские события британцы не собирались не только вовлекать советское правительство, но даже не удосужились проинформировать его. Эти не очень разумные действия в сочетании с постоянным стремлением Чемберлена держать Советский Союз на дальней дистанции вызвали вполне предсказуемое раздражение Литвинова, который и без того уже испытывал к британцам отнюдь не лучшие чувства. Когда Кадоган 29 марта пригласил к себе Майского, он собирался обсудить с ним не только коммюнике, относившееся к миссии Хадсона. Он сообщил, что Польша решительно настроена против всякого сотрудничества с Советским Союзом, в том числе и в рамках четырехсторонней декларации, поэтому сейчас французское и британское правительства обсуждают создание полномасштабного блока в составе Британии, Франции, Польши и Румынии. «СССР пока остается в стороне, пояснил Кадоган, но на следующем этапе он тоже привлекается, причем о формах и характере его сотрудничества британское правительство собирается с нами вести специальные разговоры».
«Я слушал Кадогана с большим недоверием, — сообщал Майский, — зная вековую нелюбовь Англии к твердым обязательствам вообще, а на континенте Европы в особенности». А дальше он пространно описывает, как подвел Кадогана к этому вопросу и задал его прямо: «Допустим, Германия завтра нападает на Польшу, — объявит ли Англия в этом случае войну Германии?»
«На это, к моему удивлению, — говорит дальше Майский, — Кадоган ответил утвердительно, упомянув, что все это конечно требует одобрения кабинета». Майский, продолжая выражать скептицизм, позволил себе усмехнуться по поводу заявлений Кадогана.
«Почему Вы так усмехаетесь?» — спросил Кадоган.
«Потому что ваш новый план, если он только вообще будет реализован, в чем я далеко не уверен, представлял бы что-то похожее на революцию в традиционной внешней политике Великобритании, а здесь революций, как известно, не любят».
«Да, конечно, это было бы революцией в нашей внешней политике, — оттого-то мы так долго не можем принять окончательного решения». И Кадоган добавил, что ему еще неизвестно, что собирается делать по этому поводу правительство, хотя он думает, что правительство выступит с гарантиями.90
Неудивительно, что советское правительство не собиралось верить в произошедшую революцию. В заявлении Чемберлена в палате общин упоминалась только Польша, а общий тон заявления не определял четко casus belli. По словам Майского формулировки были уклончивые и туманные; а Литвинов прямо заявлял, что этим Англия только стремилась обеспечить себе пути отступления в вопросах по Данцигу и Польскому коридору. 1 апреля Литвинов встретил посла Сидса с заметной холодностью, вызванной в основном тем, что британское правительство даже не нашло нужным официально известить Советский Союз о провале четырехсторонней декларации. Но на этом взаимные неудовольствия не кончились. Британское правительство безоговорочно отвергло его предложение о шестисторонней конференции, а потом, уведомив об этом меньше чем за три часа, Галифакс попросил Литвинова одобрить парламентское заявление Чемберлена, при том, что нарком его и в глаза не видел. «Советское правительство имеет достаточно, — сказал Литвинов Сидсу, и желает, следовательно, твердо держаться в стороне от каких-либо обязательств». Сидс пытался протестовать, говоря что британское правительство желает всем только добра, но Литвинов не стал его слушать и покинул совещательную комнату.91
После того как премьер-министр огласил в палате общин польские гарантии, он пригласил к себе Ллойд Джорджа, чтобы поболтать о международном положении. Это было непохоже на Чемберлена, который не особенно нуждался в советчиках, тем более, в таком. В ходе разговора Ллойд Джордж спросил премьер-министра о роли Советского Союза в формировании антинацистского блока.
— Полякам и румынам не правится такая идея, — ответил Чемберлен. — Поэтому участие России вообще проблематично.
— Тогда почему вы берете на себя риск втянуть Британию в войну против Германии?
— Опасность этого минимальна, — ответил Чемберлен. — Мы располагаем информацией, что немцы не рискнут воевать на два фронта.
— Но где же будет этот «второй фронт»? — спросил Ллойд Джордж.
— Польша, — ответил Чемберлен.
«Ллойд Джордж расхохотался, стал издеваться над Чемберленом и доказывать, что Польша не имеет ни сколько-нибудь приличной авиации, ни достаточной механизации армии, что вооружение польских сил более чем посредственно, что экономически и внутриполитически Польша слаба. Без активной помощи СССР никакого «восточного фронта» быть не может... При отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю Ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо».92
Таким образом, Ллойд Джордж сумел в нескольких словах суммировать этот неразрешимый для Британии и Франции вопрос. Без соглашения с Советским Союзом никакой Второй фронт в Европе был невозможен. Британский кабинет признавал, что Британия и Франция не способны спасти Польшу и Румынию от порабощения, и все же британский премьер-министр продолжал исповедовать те же самые взгляды, которые излагал в письме к сестре — не вступать ни в какие соглашения с Советами и вообще держать их на расстоянии.93 Лидер либералов Арчибальд Синклер объяснял Майскому, что это было просто своего рода жонглерство. Учитывая польскую и румынскую враждебность, советским вступительным «взносом» в дело европейской безопасности могло бы стать обеспечение тех же самых Польши и Румынии оружием и военным снаряжением и отказ снабжать нацистскую Германию. Позднее информацию Синклера подтвердил Галифакс, поинтересовавшийся, не согласится ли советское правительство снабжать Польшу военными припасами.94
Однако Чемберлен зря полагал, что советское правительство согласится играть эту подчиненную роль, в то время как Британия будет определять, когда и как Советский Союз должен вмешаться, чтобы защитить свои собственные интересы. Переписка Майского показывает, что некоторые британские официальные лица и дипломаты видели необходимость немедленных действий «для вовлечения в дело» Москвы. Но к несчастью, об этих британских посланиях советскому правительству, доходивших через Майского, нужно было молчать в Лондоне из-за оппозиции Чемберлена.
Таким образом, за последние две недели марта провалилась миссия Хадсона, было отклонено предложение о конференции в Бухаресте и потерпела фиаско идея о четырехсторонней декларации. Все эти неудачи весьма снизили доверие к многочисленным сообщениям Майского о перемене курса в британской политике. Но несмотря на все это и общую напряженность ситуации, оставалась британская надменность по отношению к советскому правительству и, что еще хуже, британцы с тем же насмешливым небрежением относились к растущему советскому недоверию. Что касается Франции, то, если не считать нескольких кратких встреч Сурица в конце марта с Бонне и Даладье, французское правительство заняло по отношению к Советскому Союзу пассивно-выжидательную позицию. Множились слухи о двурушничестве Бонне и его закулисных переговорах. Уже никто, и меньше всего в Москве, не доверял ему, а вместе с ним и французскому правительству. Однако несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства в начале апреля появился еще один, на этот раз последний шанс, создать англо-франко-советский блок.
Глава ЧЕТВЕРТАЯ
У России есть 100 дивизий
В начале 1939 года британское правительство рассматривало вопрос о возобновлении торговых переговоров с Советским Союзом, целью которых было заставить его — уговорами или запугиванием — приобретать больше британских промышленных товаров. Торговый баланс неизменно оказывался с большой пользой для Советов, и это было постоянным источником раздражения для британских официальных кругов. Но попытки выравнять баланс завершились лишь провозглашением торгового эмбарго. Однако, по мере того, как вопросы международной политики приобретали перевес над вопросами торговли становилось понятно, что это не самый лучший выбор. «У России есть 100 дивизий, — замечал С. Д. Уэйли из британского казначейства. — И в случае возникновения конфликта это может оказаться решающим фактором, чтобы иметь Россию на нашей стороне».1 Уэйли не был генералом, но этого и не требовалось, чтобы признать стратегическую важность СССР.
Сталинские чистки нанесли серьезный урон офицерскому корпусу Красной армии, но не смогли устранить сам Советский Союз как военный фактор в восточной Европе. Свой вклад в это дело внесли и англо-французские правые, которые использовали репрессии как предлог, чтобы уклониться от сотрудничества с Советским Союзом в борьбе против нацистской Германии. Как французские, так и британские военные источники считали Красную армию, несмотря на все недостатки, мощной военной силой и указывали на желательность иметь ее в качестве союзника. Французский военный атташе в Москве Паласс, например, сообщал в апреле 1938 года, что советское высшее командование уже оправляется от чисток и военный потенциал Красной армии следует считать довольно высоким. Генштаб не принял во внимание этот доклад, но Паласс продолжал стоять на своем. Красная армия через год после мобилизации могла выставить на фронт 250 дивизий. Она вполне была в состоянии защитить собственную территорию, а ее наступательная мощь, хотя и ограниченная, могла нанести серьезный урон врагу.2 Британские военные аналитики склонялись к тому же. Английский военный атташе в Москве Р. К. Файербрэйс сообщал в начале марта 1939 года: «Красная армия в настоящее время верна режиму и готова вести, если ей прикажут, как оборонительную, так и наступательную войну... Она серьезно пострадала от "чисток", но все еще может представлять серьезное препятствие для атакующих...».3
В начале 1939 года британское правительство могло в любой момент послать во Францию две дивизии, которые присоединились бы примерно к 85 французским, чтобы противостоять нацистской Германии. По всем подсчетам Советский Союз мог выставить в случае войны больше. Кроме того, не стоит забывать, что англо-французская военная стратегия базировалась на концепции guerre de longue durée — долгой войны, в которой жесткая сухопутная и морская блокада в соединении с оборонительной стратегией на суше в конце концов истощили бы силы Германии и привели ее к поражению. Наступательные операции предусматривались только в качестве завершающего удара. Не нужно быть профессором военных наук, чтобы понять, что Красная армия могла оказаться ценным ресурсом в осуществлении такой стратегии. Даже если бы Красная армия была только серьезной оборонительной силой, Советский Союз мог еще лишить Германию возможности пользоваться своими богатыми природными ресурсами и одновременно осуществлять крупные поставки вооружения и припасов восточным союзникам, таким как Польша и Румыния, если бы того пожелали их правительства. Главная англо-французская претензия Красной армии заключалась в том, что она не могла осуществлять длительных стратегических наступательных операций — как из-за чисток, так и вследствие недостаточно развитой сети коммуникаций. Но у англо-французов не было и намерений начинать немедленные наступательные действия против вермахта. Чемберлен постоянно указывал на военную слабость Советского Союза, хотя факты говорили совсем о другом. Но не желая сотрудничества с Советским Союзом, Чемберлен использовал любые аргументы, чтобы оправдать свою позицию.
Такое положение вещей сохранялось до конца марта. Но постепенно обстоятельства начали меняться и Чемберлену становилось все труднее защищать свою позицию. После захвата нацистами Праги общественное мнение как в Британии, так и во Франции, стало склоняться не в пользу Германии. Дома Чемберлен попал под жесткую критику оппозиционных партий за нежелание сближаться с Советским Союзом. Его обвиняли в том, что он руководствуется только «идеологическими» мотивами. Чемберлен отрицал это: ведь Польша отказывалась от сотрудничества с Советами, точно так же, среди других, поступили фашистская Испания и салазаровская Португалия, включая даже Канаду. Стало быть, британская политика диктовалась целесообразностью, а не идеологией.4 Но и тут все становилось с ног на голову — хвост по-прежнему продолжал вилять собакой. Литвинов замечал в телеграмме Майскому: «Речь как будто идет пока о помощи не Англии, а Польше, и решающее слово должны были сказать Чемберлен и Даладье, а не Бек. Не в первый раз Англия делает нам предложения о сотрудничестве и потом берет их обратно со ссылками на действительные или возможные возражения то Германии, то Японии, а теперь Польши».5 Даже личные письма Чемберлена к сестрам демонстрируют именно его идеологическую предубежденность против Советского Союза.
3 апреля в Лондон прибыл Бек, чтобы обсудить двустороннее военное соглашение. Англичане хотели, чтобы Польша поддержала Румынию в случае нацистской угрозы. Но никакого толку в этом плане добиться от Бека не удалось. Британские гарантии и так уже лежали у него в кармане, поэтому он не чувствовал никакой потребности «мешать одно с другим». Больше того, Бек не сообщил англичанам — и тут он вел двойную игру — об усилении германского давления на саму Польшу. Для начала Гитлер хотел аннексировать Данциг и проложить через Польский коридор экстерриториальный путепровод в Восточную Пруссию. Чемберлен всегда утверждал, что Польша была ключом ко всей ситуации. Теперь он начал понимать свою ошибку.6 Сама Британия не могла защитить Польшу от нацистского окружения и Чемберлен упорно отказывался иметь дело с единственной силой, которая была в состоянии это сделать — Советским Союзом. Ну, хорошо, как любят говорить русские. «Мы отлично знаем, — писал Литвинов 4 апреля, — что задержать или приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят».7
В первые дни апреля, сначала Потемкин, а потом и Литвинов, встретились с польским послом В. Гжибовским, чтобы расспросить его с пристрастием о причинах нежелания Польши сотрудничать с Советским Союзом в рамках британской четырехсторонней декларации. Были ли правдивы сообщения в прессе о польской оппозиции этому? — спрашивал Потемкин. Гжибовский дал шаблонный ответ, что Польша хотела бы сохранять нейтралитет в отношениях как с Германией, так и с Советским Союзом. Потемкин возразил, что тогда будущее Польши будет полностью зависеть от милости Гитлера. В случае германской угрозы Польша будет просто вынуждена принять помощь от других великих держав, если она конечно хочет защитить свою независимость.
В разговоре с Литвиновым Гжибовский попытался увести разговор от враждебных заявлений Польши по адресу СССР, но нарком не позволил ему.
Польская политика, подогревая алчность Гитлера к территориальным захватам, заключала в себе опасность, отметил Литвинов. А что касалось польского нейтралитета, то со времен мюнхенского кризиса его было что-то незаметно.
— Польша может обратиться к Советскому Союзу, — ответил Гжибовский, — когда в этом назреет необходимость.
— Только не тяните с этим слишком долго, — предупредил Литвинов.8 Это был хороший совет. 11 апреля Гитлер одобрил новую военную операцию — «Белый план» — по изоляции Польши и развала ее вооруженных сил. Гитлер еще не решил окончательно с военными действиями, но если бы Польша отказалась от требуемых от нее уступок, он намеревался сокрушить ее.
С требованием британского общественного мнения и оппозиции об улучшении отношений с Советским Союзом было трудно не соглашаться, но все же некоторые официальные лица и сам премьер-министр еще не были убеждены в необходимости их улучшений. Галифакс заверял Майского в желании британского правительства создать широкую коалицию ради сохранения мира, в которой обязательно нашлось бы достойное место Советскому Союзу. Но в то же время Форин офис без всяких комментариев отверг неформальное предложение Майского о визите Литвинова в Лондон для подготовки переговоров. Сарджент и Кадоган, оба как всегда настроенные против СССР, полагали, что это была просто ужасная идея. Она «возбудила бы самые серьезные подозрения в любой стране, где опасались связей с Советским Союзом... Я надеюсь, что мы не позволим воображаемым опасениям Майского и надуманным настроениям Литвинова толкнуть нас на действия, противоречащие здравому рассудку». И далее Сарджент предлагал «бросить вызов Советам, недвусмысленно потребовать представить нам четкую и детальную схему, показывающую, насколько и как они готовы сотрудничать с другими правительствами...»
«Я согласен с этим, — вторил ему Кадоган. — Лично я рассматриваю сотрудничество с Советами скорее как препятствие, нежели преимущество. И я бы прежде спросил их, что они могут предложить конкретно, и указал бы им, что уроки «морализаторства» нам не нужны». Галифакс тоже соглашался, но с оговорками: «конечно мы сможем, если захотим — не слишком увеличивая при этом общего количества зла, — удержать их в нашем кругу...».9
Именно в то время, когда британцы отвергли идею визита Литвинова в Лондон, началось дипломатическое оживление в Париже. В начале апреля французское правительство наконец очнулось от своего оцепенения в отношении Советского Союза. 2 апреля Пайяр послал очередное предупреждение из посольства в Москве. Если Франция проигнорирует Советский Союз, то сделает она это себе на беду. Он сообщал о саркастическом замечании Литвинова в разговоре с Сидсом, что изоляционистская политика может в конечном итоге оказаться наилучшей для Советского Союза. Пайяр понимал, что такие высказывания имели целью прежде всего возбудить англо-французский интерес, и они без сомнения этой цели достигали. Но Пайяр предупреждал, что чересчур откровенные высказывания Литвинова «почти всегда отмечали изменения в политических предпочтениях советских лидеров». У советского правительства складывалось впечатление, что их уже достаточно накормили разговорами, обещаниями и поводили за нос — теперь оно было готово к изоляции и даже компромиссу с нацистской Германией. Литвинов смертельно устал от англо-французской надменности и был «по горло сыт» враждебными выходками Польши и Румынии. Он не хотел, чтобы Советский Союз стал громоотводом для нацистской агрессии.10
Явились ли причиной того предупреждение Пайяра или нарастание общеевропейского кризиса, но французский кабинет, похоже, наконец, принудил Бонне встретиться с Сурицем и обсудить возможности сотрудничества. 5 апреля Бонне осведомился, насколько заинтересован СССР в поддержке Польши и Румынии в случае нацистской агрессии, обратившись даже к выдержкам из речи Сталина от 10 марта о советской поддержке жертв агрессии. Бонне не сказал ничего конкретного о французских намерениях, отмечал Суриц, но одно было ясно: он хотел, чтобы Москва приняла на себя обязательства по ведению войны на востоке, а также возможно и главный удар Германии. Бонне сообщил, что французское правительство может в течение нескольких дней подготовить предложения, касающиеся мер по поддержанию безопасности в восточной Европе. Суриц невысоко оценивал эту встречу, рассматривая ее просто как попытку Бонне создать впечатление, что он проводит консультации с советским правительством. Естественно, что отчет Бонне об этой встрече несколько отличался; главный упор в нем делался на те меры, которые должен был предпринять Советский Союз, и совсем мало внимания обращалось на то, что готова сделать в поддержку Польши и Румынии сама Франция.11
Бонне предложил Сурицу нанести ответный визит на Кэ д`Орсе 7 апреля — в тот самый день, когда итальянские армии вторглись в Албанию, — где опять выразил мнение о необходимости франко-советского сотрудничества в поддержке Польши и Румынии. Ответ Сурица был краток: он отметил в основном трудность оказания помощи стране, которая сама ее не хочет. Тем не менее посол пообещал передать все пожелания Бонне в Москву. Суриц сообщал также. о своей более ранней по времени встрече с Даладье, резко осудившим политику Польши, которая, как он считал, могла привести только к краху. Многие видные французские политики пожелали встретиться с Сурицем в начале апреля, включая Гамелена, который также критиковал Бека и сожалел об «ошибках прошлого», говорил, что настало время объединить все силы, готовые противостоять агрессору. Другие французские военные чиновники, включая бывшего начальника генштаба Максима Вейгана говорили, что очень важно иметь «твердое соглашение с Россией» «На внутреннем фронте с коммунизмом нужно бороться, и я всецело "за" подавление компартии во Франции, — говорил Вейган. — Но в плане внешней политики идеология не должна влиять на стратегические интересы». Естественно, что единодушия в этом вопросе не было. Буквально в то же время, шеф гамеленовского Второго бюро не признавал ни какой кооперации с Советами, видя в ней средство распространения большевизма на Европу.12
Литвинов в должном порядке сообщил Сталину о послании Бонне, присовокупив уничтожающую характеристику французской политики: «Бонне является наиболее последовательным и непреклонным сторонником так называемой мюнхенской политики. Я полагаю, что он и теперь еще готов продолжать прежнюю линию, которая сводится к тому, что Франция отказывается от какого бы то ни было вмешательства в дела Европы, за исключением случаев прямого нападения на саму Францию или близлежащие Бельгию и Швейцарию. Он готов пожертвовать всеми остальными странами Европы, включая Румынию и Польшу. Он несомненно поощрял Бека в его антисоветской позиции и вряд ли сочувствует даже тем заявлениям, которые делал Чемберлен в отношении Польши. К сожалению, с ним приходится иметь дело как с министром иностранных дел, но необходимо всегда иметь в виду, что наши ответы и предложения он будет пытаться использовать в подкрепление своего тезиса о невозможности сотрудничества с нами и изменения мюнхенской политики. В таком же духе он использует и неполучение ответа от нас».
Поэтому Литвинов предлагал и просил одобрить то, что должно было стать советским ответом Бонне. А именно: что советское правительство предлагало созвать шестистороннюю конференцию и соглашалось на британские предложения о четырехсторонней декларации. Хотя Польша и Румыния не просили о советской помощи, и несмотря на то, что не имело договорных обязательств по отношению к этим двум странам, советское правительство готово было «выслушать и изучить» любые конкретные предложения13.
Далее Литвинов в надлежащем порядке поручил Сурицу передать этот ответ Бонне. Причем тон его инструкций никак не соответствует тону телеграмм Сурица, в которых указывается, что Бонне постоянно торопит его с ответом на свои предложения о переговорах. Он звонил мне накануне и сегодня пригласил для беседы. «Застал я его в состоянии полной прострации», сообщал Суриц. Он показал мне кучу телеграмм из самых разных мест, в которых говорилось об ухудшении ситуации: в Италии под ружье поставлено 2 млн человек; германским войскам отдан приказ двигаться к польской границе; французский флот объявил мобилизацию. Война могла разразиться в любой день. Бонне ожидает нашего ответа с нетерпением, сообщал Суриц: вчера он отослал Пайяру инструкции по этому поводу. Он хочет, чтобы дискуссии начались немедленно и готов подписать трехстороннюю декларацию без Польши.14
Суриц посылал ежедневные отчеты о встречах с Бонне или о политической ситуации во Франции. «Последние недели я не могу пожаловаться на отсутствие контакта с французским правительством, — писал он, — создалось даже такое своеобразное положение, что этот «контакт» начинает уже нас тяготить. Бонне решительно меня одолевает своими преследованиями и чуть не ежедневными встречами». Сначала Суриц сам думал, что все это было представлением, чтобы создать впечатление постоянных контактов и консультаций, с целью обмануть общественное мнение, но в последнюю неделю ситуация изменилась. «Бонне впервые, как мне кажется, наконец, понял, что его политика подвела страну к краю пропасти, а его самого (что для него, вероятно, важнее) — к политическому банкротству».
Суриц сообщал, что предвоенные настроения нарастали в Париже буквально с каждым днем. Все были убеждены, что войны не избежать и что воевать придется в гораздо худшей обстановке, чем была прошлой осенью. Сначала оккупация Праги, а потом вторжение в Албанию изменили настроения публики. «Сейчас уже не удается больше втирать очки». Французское общественное мнение развернулось на 180 градусов; атаки в прессе на СССР почти исчезли. Франция уже не была так мелочно требовательна в вопросах о советской помощи.
Пропала и былая французская самонадеянность, теперь французы готовы были и попросить: «люди, которые нуждаются в нас — это вовсе не те люди... в которых нуждаемся мы». Франция по самые уши погрязла в растущей опасности; соглашение с агрессором было уже невозможно и война становилась неизбежной. На самом деле и Франция и Советский Союз нуждались друг в друге. Но Суриц боялся предательства: нам стоит вести переговоры, считал он, но «не идти ни на какие обязательства без встречных гарантий».15
Это письмо Сурица несколько противоречит письму Литвинова с повторением все тех же опасений и выражением недоверия к Бонне и Галифаксу, которое тот написал Сталину 9 апреля. Нарком считал, что Бонне просто ищет предлога заявить, будто Советский Союз не готов действовать, как все время вещал об этом во время мюнхенского кризиса. Его готовность подписать трехстороннее соглашение ничего не значила; он прекрасно знал, что британцы никогда не пойдут на это, а возможно надеялся, что и Москва не пойдет на такое соглашение.16
Но как бы глубоко ни было личное недоверие Литвинова к британскому и французскому правительствам, когда обстоятельства требовали, он мог мыслить непредвзято. Возможно из-за писем Сурица, или трезво взвесив все обстоятельства, Литвинов выдвинул новое предложение — свое последнее, как оказалось — к французскому и британскому правительствам, направленное на кооперацию против нацистской Германии. Сарджент и Кадоган желали «раскрыть... советский блеф, потребовать детальной и конкретной схемы — до какой степени и каким образом они [Советы] готовы сотрудничать с другими правительствами». Вот Литвинов и решил поймать их на слове.
Началось с того, что Литвинов отчитал Майского за заявление, которое тот сделал на встрече с Галифаксом 11 апреля. Галифакс сообщил на ней, что британское правительство готово предоставить еще более твердые гарантии Греции и Румынии. Дискуссия касалась широкого круга вопросов, но Майский стоял на том, что единственный путь обуздать агрессию и гарантировать мир — создание широкой многосторонней коалиции, а не двухсторонние или трехсторонние соглашения. Галифакс полагал, что британское правительство довольно быстро продвигается к выработке твердой позиции относительно нацистской Германии и выразил надежду, что советское правительство скоро заметит это. Майский ответил, что скорость британских реакций может и была бы достаточна в XIX веке, но она слишком медленна, когда имеешь дело с Гитлером и Муссолини. Было необходимо не просто хватать агрессоров за руку, но предвидеть их действия и предотвращать их. Галифакс покинул встречу в довольно раздраженных чувствах: «поведение Майского в течение нашей беседы было вполне дружелюбным, но я так и не смог почувствовать в ее заключение, что мы достигли какого-либо прогресса в разрешении тех реальных трудностей, которыми озабочено правительство Его Величества; мне показалось, что Майский и советское правительство их просто игнорируют».17
Двумя днями позже 13 апреля Литвинов довел до сведения Сталина, что Майскому следовало бы иметь «более сдержанную позицию» на своих встречах с британскими официальными лицами, и попросил одобрения на отправку телеграммы по этому поводу. Сталин согласился; очевидно именно потому, что Литвинов критиковал Майского за недооценку полезности двух- или трехсторонних соглашений. «Считаем также неуместной Вашу критику английской политики. Вам следует руководствоваться нашими прямыми указаниями, а не статьями из нашей печати, которая может себе позволить больше, чем официальный советский представитель». Получив такое одобрение, Литвинов поручил Майскому довести до сведения Галифакса, что советское правительство вовсе не равнодушно к судьбе Румынии и желало бы знать, как англичане и их союзники планируют оказывать Румынии помощь. «Мы готовы, — заявил Литвинов, — принять участие в такой помощи».18
В тот же день британское правительство объявило о гарантиях для Румынии и Греции; французы сделали то же самое. А в конце марта британское правительство уже заявляло о своем намерении удвоить число резерва. Через неделю после объявления англо-французских гарантий Румынии и Греции было создано британское министерство военных поставок, а еще через шесть дней в палату общин был внесен законопроект о всеобщей воинской повинности. Казалось, что Британия и Франция наконец решились ужесточить свои позиции; но все эти меры были рассчитаны на длительные сроки. Требовалось время, чтобы ощутить их результаты. Кроме того, одно дело заявить о гарантиях, и совсем другое — быть в состоянии защитить польские или румынские границы от реального вторжения. 3 и 13 апреля в палате общин состоялись дебаты. Многие выступавшие от оппозиции и часть консерваторов хотели знать, что делается, чтобы привлечь к сотрудничеству Россию. Звучали даже призывы к полномасштабному альянсу с Советами, но правительство пока не планировало этого. Ченнон отмечал, что Черчилль, Ллойд Джордж и еще несколько человек «ликующей толпой окружили Майского... этого посла террора убийств и всяческих мыслимых преступлений».19 Чемберлен был твердо настроен против союза с русскими, Галифакс мало в чем уступал ему, поддерживаемый Кадоганом и Сарджентом. Вот как Чемберлен писал об этом своей сестре Иде:
«Отнюдь не легко выдерживать перекрестную травлю от оппозиционеров всех мастей в парламенте, но хуже всего Уинстон; он звонит почти каждый час. Полагаю, он приготовил какие-то ужасающие обличения, с которыми ему не терпится выступить. Я понимаю, что у нас полно безрассудных храбрецов, которые готовы ввергнуть нас в войну прямо сегодня, но кто-то должен противостоять им, пока это не стало на самом деле неизбежно».
Затем Чемберлен обращается к своей встрече с Беком и их дискуссии о Советском Союзе:
«Признаю, я очень во многом согласен с ним, ибо рассматриваю Россию как весьма ненадежного друга, обладающего весьма скромными возможностями для активной помощи, но огромной способностью раздражать других. К несчастью, нам приходится противостоять почти истеричным настроениям оппозиции, подстрекаемой Ллойдом Джорджем, который несокрушимо верит, что именно Россия — ключ к нашему спасению...».20
13 апреля Форин офис телеграфировал своему послу в Турции, сообщая, что «у правительства Его Величества нет намерений заключать двухстороннее соглашение о взаимной помощи с советским правительством».21 Заверения же Галифакса Майскому, например, 6 апреля, о желании сотрудничать с Советским Союзом, являются отражением его личных взглядов, но никак не отражают настроений премьер-министра и даже официальной позиции Форин офиса. Советские подозрения — если не относительно Галифакса, то относительно Чемберлена — вполне оправдывались.
На следующий день, 14 апреля, британское правительство предложило Советскому Союзу предоставить в одностороннем порядке гарантии Польше и Румынии. Это и был британский путь сближения с Советами, не делая к этому никаких реальных шагов.22 Тем не менее Майский в разговоре с Галифаксом, как отмечал последний, был настроен весьма позитивно в отношении британских предложений и проинформировал министра о советской позиции относительно Румынии. Галифакс с нетерпением ждал ответа и просил, чтоб с ним не тянули. В своем докладе в Москву Майский упомянул о встрече с Ванситтартом, уже после того, как побывал у Галифакса. Ванситтарт подтверждал, что новые инструкции для Сидса с предложениями об односторонних советских гарантиях демонстрировали, что англо-советские отношения входят в «новую фазу» консультаций о реальном сотрудничестве.23 Литвинов конечно не мог быть уверен, что все это на самом деле так, но ему хотелось в это верить.
14 апреля французы, без предварительных консультаций с Лондоном, также обратились с инициативами к Советскому Союзу. Это было совершенно ново для их политики; они не предпринимали ничего подобного со времен Барту. Бонне вручил Сурицу общие положения о предполагавшемся франко-советском пакте, по которому каждая сторона брала на себя обязательства помогать другой стороне, если та вступит в войну с Германией, чтобы помочь Польше или Румынии. Характерно, что первый проект этого договора предусматривал только помощь Советского Союза Франции, о помощи Франции Советскому Союзу даже не упоминалось. Отчет Сурица об этой встрече выдержан в довольно саркастических тонах, но в нем нет ни слова о столь обычном для Бонне пренебрежении к соображениям собеседника. Бонне просто требовал от Сурица четко обозначить свою позицию; Суриц, естественно, сказал только, что у советского правительства могут возникнуть контрпредложения.24
15 апреля Сидс встретился с Литвиновым, чтобы обсудить британские предложения. Сидс пишет, что Литвинов оказал ему «вполне дружественный» прием, но наркому не нравилась идея односторонней декларации, которая обязывала только СССР и никого больше. Литвинов же представил это в своем отчете несколько иначе, заявляя, что не услышал в предложениях посла ничего о конкретных мерах помощи Румынии, которые предусматривала бы Британия со своей стороны и со стороны Советского Союза. «Английское правительство, отмечал Литвинов, по-видимому, предпочитает общие принципиальные декларации более точным обязательствам о заранее согласованных формах помощи».25
На следующий день Литвинов опять встретился с Сидсом по тому же поводу, но на этот раз он был более резок. Он хотел знать, как далеко были готовы зайти другие гаранты, и что точно требовалось от советского правительства. Еще он хотел знать, что в этих условиях предполагалось делать Польше и Румынии. Насколько понимал Литвинов, эти двое «подзащитных» вполне могли договориться с Берлином и оставить гарантов в дураках. Может быть британскому правительству известно нечто такое, о чем не знаем мы, сказал Литвинов, поэтому мы тоже хотим иметь полную информацию, перед тем как выступить с каким-либо публичным заявлением. Пайяр высказался об этом прямо: Советский Союз не желает таскать из огня англо-французские каштаны и не хочет, чтобы его оставили один на один с Германией. В Париже Бонне сообщил Сурицу, что британское предложение застало его врасплох, хотя французское правительство и поддерживало его.26
Литвинов не сказал Сидсу, что советское правительство готовит ответные предложения французскому и британскому, о которых очевидно знал Суриц, когда встречался с Бонне 15 апреля. Именно в этот день Литвинов направил Сталину предложение о трехстороннем альянсе с Францией и Британией. Теперь у нас есть британские и французские предложения, говорил Литвинов; может быть, англичане посредством французов пытаются прощупать нас. В любом случае, британское и французское правительства начали раскрывать свои карты. «Если мы хотим от них чего-либо добиться, — говорил Литвинов, — мы также должны понемногу раскрывать и свои желания. Не приходится ожидать, чтобы другая сторона предлагала нам как раз то, чего мы хотим». Полагая, что советское правительство тоже заинтересовано в сотрудничестве с Францией и Британией, Литвинов предлагал программу-минимум, состоящую из четырех пунктов. Кратко ее можно суммировать так: взаимная помощь в случае агрессии против любой их трех подписывающихся сторон; поддержка всем государствам, имеющим общие границы с СССР, включая страны Прибалтики и Финляндию; срочное заключение соглашения о конкретных формах взаимопомощи и соглашение о том, чтобы не заключать сепаратного мира. «Предстоят, очевидно, срочные и сложные переговоры как с Францией, так и особенно с Англией», указывал Литвинов; поэтому необходимо тщательно отслеживать британское общественное мнение и пытаться влиять на него.27
Поделиться книгой: