Помоги проекту - поделись книгой:
– Давайте без этого. Почтенная семья, известная фамилия, ни к чему это.
– Слушаюсь… Есть еще один подозреваемый: неустановленный молодой человек двадцати лет. Приехал из Одессы. Но есть свидетель для его опознания.
Особенно понравилось Вендорфу, что в дело может быть замешан неместный.
– Но какое вы имеете к этому касательство, выяснили?
– Так точно! – чуть не рявкнул Родион, чтоб к начальству и тень от сомнения не закралась. – То, что кажется фамилией Ванзаров, является анаграммой. По чистой случайности два слова схожи.
– Вот как? И что же означает эта… анаграмма?
– Очень сложный и древний шифр. Сейчас его пытается раскусить один профессор. Скорее всего, что-то ритуальное или магическое.
– Хотите сказать… – полковник аж привстал от обжигающего ужаса. – Что у меня под носом совершено ритуальное убийство?! В канун праздника?! Да вы…
Слова буквально не дались Оскару Игнатьевичу. Такого быть не может и не должно. Где угодно, но только не в его отделении. Потом век не отмоешься.
– Я только хотел заметить, что преступник, быть может, страдает особой формой помешательства. Под его воздействием он рисует магические символы, смысла которых не понимает, – как мог, успокоил Ванзаров.
Действительно отлегло. Вендорф смог осушить стакан воды. Хорошо, что коллежский секретарь пожалел нервы начальства и не доложил еще одну версию: кто-то старается выдать простое убийство за магическое.
– И все же, господин Ванзаров, пока не представите убедительную расшифровку этой анаграммы, буду считать вашу непричастность недоказанной. Так из-за чего барышня погибла?
– Полагаю любовная история с печальным концом.
Эта новость была принята благосклонно. Полковник готов был распрощаться с докладчиком, который не оправдал всех надежд, но Родион попросил разрешения задать вопрос. С неохотой Вендорф согласился.
– Чем вызвано ваше беспокойство этим убийством? Жертва – обычная горничная, – без затей спросили его.
Полковник опешил. Но, вглядевшись в честное и усатое, хоть исхудавшее лицо, понял: юнец говорит что думает. Для чиновника – вольность недопустимая, прискорбная, но исправимая. В общем, смягчающая причина.
– Ладно, голубчик, вам намекну… – И Вендорф сделал еле уловимое движение в сторону портрета молодой жены нового царя. – Понимаете, о чем я? Это вопрос политический. Так могут раздуть, что костей не соберешь. Нужна бдительность!
Вечно начальство ищет политический подтекст, где его нет. Во всяком случае, Ванзаров не нашел никакого сходства юной царицы с любвеобильной горничной. И что могут раздуть? Дескать, надоела так, что лучше ее ножом по горлу? Нелогично. Но начальству, как известно, виднее дальше всех.
– Если уложитесь раньше, буду признателен, – наставление закончилось ласково.
Куда тут раньше! В срок бы уложиться.
– Срок нарушать запрещаю… – словно прочитал мысли Оскар Игнатьевич. – Чтоб наутро праздника у нас везде чистота и порядок были наведены. Чтоб сверкало и блестело! Беритесь, голубчик, за дело закатав рукава!
Зачем сюртук закатывать, когда логика имеется? Но Ванзаров лишь поклонился, как исправный чиновник, и вышел вон.
Схваченные мазурики и прочие бродячие мужики, поджав ноги на лавки, пялились на дивное чудо, о котором можно плести небылицы в трактирах. И не только они. Весь участок в составе трех чиновников и парочки городовых следил за необычным развлечением. Закатав рукава рубашки так, что налитые бицепсы висели угольными шарами, мистер Лав усердно драил пол. Драил тщательно и умело, будто служил на флоте. Но самое дивное: горланил занудную песенку о тяжкой доле негров на плантациях Юга. Смысл не был понятен слушателям, но всей душой они сочувствовали рабам с хлопковых полей Вирджинии. Или где там Скарлетт О’Хара тиранила дядю Тома. Чудесное пение, душевная мелодия, ритмичный свист швабры о половицы – что еще нужно, чтобы нежному сердцу вора и полицейского растаять в трепетных мечтах? Оно и растаяло.
Войдя в приемное отделение, Ванзаров попал в здоровенную лужу. Мистер Лав улыбнулся ему, как доброму другу, не оставляя пения, и даже швабру поднял в приветствии. После чего принялся с особым старанием размазывать въевшуюся грязь. Так участок давненько не мыли. А уж под музыкальное сопровождение великого певца – отродясь не бывало.
И что все это значит? И куда только смотрит пристав? Неужто Желудь забился в норку и носа не показывает, не желая встречать любимчика полицеймейстера? Все на это указывает. Не было бы такой душевной атмосферы под его ласкающим кулаком. Но и господин Ванзаров оказался не промах. Дал строгое указание прекратить использовать арестанта, а тщательно накормить и оставить в покое. Уходя в камеру, мистер Лав сверкал улыбкой и приветливо махал рукой. Но без Лебедева его никто не понимал. В самом деле, кому нужен этот американский? Бесполезный язык. С индейцами, что ли, болтать? То ли дело – французский или немецкий!
Взявшись за дело, Родион удержу не знал. Собрав чиновников около своего стола, дал ценные указания. А именно: выяснить все про мещанина Толстикова Дмитрия Иванова. Далее: по составленному словесному портрету сделать розыск по всем гостиницам и меблированным комнатам. Требуется: приезжий из Одессы, в столице около недели, на вид двадцати лет, худой, бледный, хорошо одет. На одежде могут быть темные пятна, как от крови. На пальце – дорогой перстень. Если найдут, самостоятельно не действовать, а звать всю подмогу. На розыски непременно бросить лучших из филерского отряда и обязательно – Афанасия Курочкина. Этот скорее других найдет.
Получив столько забот, чиновники не поморщились, а, напротив, были глубоко счастливы.
– Вам уж два раза телефонировали! – доложил чиновник Кручинский. Но кто именно – не имел чести знать. Слышно плохо, да и голос неясный, то ли детский, а может, барышня.
– Вас юноша с утра дожидается! – с не меньшим удовольствием доложил Редер. – И фонарь при нем. Его доктор на осмотр забрал.
А вот чиновник Матько ничего доложить не смог. Так ему хотелось быть приятным, но не нашлось сообщения для господина Ванзарова. Такая досада. И тут, на счастье, зазвенели колокольчики телефонного аппарата. Матько бросился со всех ног, послушал и, растаяв в улыбке, сообщил:
– Вас, господин Ванзаров, просят!
Приложив слуховую трубку к уху, чиновник полиции строго сказал в черный рожок амбушюра:
– Ванзаров у аппарата.
Ответил треск и невнятный гул станции.
– Слушаю! – повторил он и дунул в рожок.
Никто не захотел общаться.
– Говорите!
И опять ничего. Связь прервалась окончательно. Осталось повесить рожок на крючок и дать отбой, покрутив рукоятку сбоку. Нет еще совершенства в телефонных линиях. Зато из коридора, ведущего в медицинскую, послышались торопливые шаги, почти бег, и срывающийся голос крикнул:
– Да оставьте меня! Я совершенно здоров!
Юный рыцарь с потайным фонарем выскочил как угорелый и бросился под защиту старшего друга.
– Родион Георгиевич, меня заставляют глотать всякую гадость!
От вчерашнего потрясения не осталось и следа. Коля был свеж, розовощек и рвался с цепи. Незачем такому герою микстура. Родион обещал, что опасаться нечего.
– Ну, чем мы нынче займемся, то есть вы? – горя огнем, спросил Гривцов.
– Для начала положите фонарь, его передадут…
Что Николя выполнил с большой охотой. Тяжелая металлическая штуковина ободрала все пальцы. Но терпел.
– А теперь займемся кое-какими упражнениями…
– Я готов. Прямо здесь гимнастику сделать? Так сыщикам полагается?
– Гимнастикой будем заниматься на прогулке, – сказал Родион, слегка оглушенный юношеским напором.
Не сообразив, о чем речь, Николя готов был крутить колесо и встать мостиком хоть на Сенной площади или на рельсах конки, если его божество прикажет. Такую бы исполнительность, да в мирных целях…
Придерживая оруженосца за рукав на всякий случай, Ванзаров вышел из участка и неторопливо двинулся по Садовой улице.
– Как вам удалось с матушкой справиться? – ликовал Коля. – С ней даже господин пристав Бранденбург не мог совладать! Просто счастье какое-то! Отправила меня утром, говорит: слушайся господина Ванзарова во всем, неси службу как полагается, я тобой горжусь! Даже «мой малыш» не добавила! Просто чудеса! Да я и без того готов! Ух!
– Логикой и добрым словом можно добиться куда большего, чем одним добрым словом, – ответил Родион. – Но давайте займемся гимнастикой… Да не надо прыгать, Гривцов!.. Гимнастикой – ума.
Таким упражнением Николя не владел. Ему объяснили нехитрый прием: на простые вопросы надо давать простые ответы. Это и есть маевтика.
– На руке убитой девушки, той, что вчера… Верю, что в обморок больше не упадете!.. Слушайте внимательно: есть две надписи. Их содержание нас пока не интересует. Одна надпись процарапана на коже чем-то острым, другая выведена химическим карандашом. Вопрос: для чего написано разными способами?
– Для чего?
– Здесь вопросы задаю я… Итак: порезы сделаны ровно и аккуратно. О чем это говорит?
– Твердая рука, – выпалил Николя.
– Допустим. Знаки, что карандашом выведены, тоже ровные и правильные. Что предполагаем?
– Одна и та же рука!
– А если обе надписи ровно в линию сделаны?
– В одно время написаны!
– Следовательно, их автор одно и то же лицо. Остается вопрос: зачем сразу не написал карандашом или не закончил, скажем – иглой…
– Не знаю, – признался Гривцов.
– Попробуем думать, у нас же гимнастика… Предположим, что способ надписи не имеет отношения к ее смыслу…
– Почему?
– Потому что так проще. А значит, логичнее. В жизни все подчинено закону простоты. Ну, и логики… Так вот, предположим, что у автора послания не было намерения развлекаться разными стилями. Произошло нечто, что его на это вынудило. Что?
– Может, испугался?
– Нет, еще проще. Чем сделаны порезы?
– Вы сказали: иглой.
– Пробовали держать иглу в пальцах?
Николя на секунду задумался и вдруг выпалил:
– Она выскользнула из пальцев!
Родион, хоть печальный, остался доволен:
– Именно так: потерял стило. Но зачем не поднял его сразу?
– Не мог найти!
– Логично. Искать иголку даже не в стоге сена – очень трудно. А другой не было. Из чего следует два вывода: во-первых, убийца как минимум не закройщик или портной – у них иголок достаточно.
– А второй?
– Там, где убийца трудился над телом, было темно…
– Точно, в темноте иглу совсем не найти!
– Николя, вы с Лебедевым все «Помпеи» обошли. Вспомните, где такое место может быть, что иголку не найти?
– Там, где напольной плитки нет!
– Очень хорошо. И что это за темное место с деревянным полом или настилом?
Гривцов тщательно перебрал все закоулки, но подходящего для такого сложного и чистого убийства не нашел. А логике недоставало какой-то мелочи.
– Кто при себе химический карандаш имеет? – вдруг спросил Ванзаров.
– Артельщики всякие, плотники, инженеры, приказчики, репортеры, сам в запасе держу… – Коля извлек огрызок с синим грифелем.
В общем, кто угодно. Нет, по этой тропинке логике не продвинуться.
Приказав оруженосцу ждать в участке и поручив кое-что сделать непременно вовремя, когда настанет срок, Родион отправился на первую встречу с семейным счастьем.
Ну, не все же трупы да кровь! Надо и герою позволить глоток человеческой жизни. Так ведь?
Молодой жених, обреченный просить у невесты части тела, какие ему даром не нужны, переживать и не думал. В самом деле: что страдать? Не на быструю казнь идешь. А на вечную пытку. Древние мудрецы учат: сохраняй спокойствие, когда иного не остается. Он еще раздумывал, как появиться: с подарком или бутылкой вина. Жениховских правил не знал, а выяснять не желал. И поступил, как пристало чиновнику полиции. Проходя мимо магазина Ремпена, выбрал самый вопиющий букет, чтоб одарить им будущую тещу. Опасных врагов надо держать в узде заранее.
Тут обнаружилась еще одна напасть: жених не менял сорочку со вчерашнего дня, а костюм пережил с ним все приключения. Пойти, что ли, переодеться? Тухля вряд ли растворился за ночь, опять начнутся стоны и жалобы. В такой радостный день – это слишком. Рассудив, что судьбе виднее, Родион остался в чем был. Хотя истинному чистюле носить несвежую сорочку – хуже женитьбы. Ну, теперь уж все равно. В общем, Ванзаров шел на смотрины, как Сократ за кубком цикуты.
Дом, в который приходит жених, совсем не такой, как дом, в который жених не приходит. Не висят на нем праздничные флаги, ковровые дорожки не сбегают со ступеней, и даже завалящий фейерверк не взлетает над его крышей. Но каждый, кто пребывает в этом доме, наполняется особым значением и важностью, словно и от него зависит будущее счастье молодых. Лица прислуги добреют, на них появляется загадочное выражение, дескать, «и мы причастны», по углам шушуканье, перемигиваются, смеются по всяким пустякам. Атмосфера засахаривается, и уже кажется, что воздух искрится брильянтовым дымом, а на мебели вот-вот расцветут волшебные цветы. Или произойдет что-то такое замечательное, от чего все будут петь и смеяться до конца дней.
«Праздник к нам приходит!» – читалось по физиономии дворника, чистящего подъезд от снега. «Праздник к нам приходит!» – подмигивала кухарка корзине с провизией. «Праздник к нам приходит!» – вторили перины, взбиваемые горничной.
Нечто подобное с утра творилось в частном особняке на Васильевском острове. Построенный по образцу сдобного каравая, дом был толст, широк и приземист. Всего в нем было с излишком. Окна не в меру широченные, колонны не по правилам толстенные, и даже стальная решетка вилась таким прихотливым загибом, словно кузнец не знал, как вывернуться, чтоб угодить капризному заказчику. Казалось, хозяева съездили в Париж, кое-что увидели и потребовали, чтобы дом был «как в Европе». Но отечественные привычки и желание во всем делать по-своему сотворили из честной копии невиданное чудо, какое случается от обилия денег и недостатка вкуса.
Подъехав к воротам, Родион не успел ботинок спустить, как парадные двери распахнулись, и, торопливо прилизывая чуб, порог одолел сам Кондрат Филимонович Толбушин, богатый купец, сделавший состояние на торговле льном и коноплей, а также нежно любящий отец единственной доченьки. Ванзарова он почти подхватил на руки, во всяком случае, Родион не ожидал столько крепкого объятия от совсем незнакомого господина. Отстранив будущего тестя, Толбушин присмотрелся, как к товару, и изрек:
– Хорош, хорош, наша порода!
Действительно, плотностью форм Родион немного смахивал на молодого купца. Впрочем, на этом сходство заканчивалось. Само собой. Не волнуйтесь… Еще не хватало!
– Прошу простить, прямо с ночной облавы, глаз не сомкнул, – попытался объяснить Ванзаров свой нетоварный вид.
Толбушин выразил глубокое уважение столь важному занятию и просил не переживать по всяким пустякам. Уж он-то понимает, какова полицейская служба.
Поделиться книгой: