Помоги проекту - поделись книгой:
В тот же день, 28 сентября, в «тяжелых многочасовых прениях» прошло совещание редакции «Накануне», на котором позиция Ю. В. Ключникова оказалась проигрышной. В тексте протокола, после короткого изложения истории конфликта, представленной в виде ряда недоразумений и расхождений в понимании сторонами задач и способов ведения газеты, сообщалось, что «принятием и опубликованием вышеуказанной резолюции все недоразумения между нынешней Редакционной Коллегией «Накануне» и Ю. В. Ключниковым и Ю. Н. Потехиным считаются исчерпанными и ликвидированными»[318]. После подписания резолюции Н. Н. Крестинский послал оригинал документа в ЦК, сообщая в сопроводительном письме, что инцидент благополучно ликвидирован «с несомненным выигрышем для газеты»[319].
После превращения газеты «Накануне» в прямого проводника советской идеологии без каких-либо сменовеховских поправок и оговорок ее тираж стал падать вследствие угасания к ней интереса в эмиграции, что сказалось на финансовом положении издания. Уже 12 ноября 1922 г. Н. Н. Крестинский посылает в ЦК РКП(б) письмо, где сообщал, что сумма, отпущенная на издание газеты, к 1 января 1923 г. будет израсходована, и просил решить вопрос либо о закрытии, либо о продолжении, а следовательно, о дальнейшем финансировании издания[320]. В ответ 7 декабря 1922 г. оргбюро ЦК РКП(б) приняло, а 14 декабря Политбюро ЦК РКП(б) утвердило постановление, которое гласило: «Согласиться с предложением т. Крестинского и заключением Агитпропа и Финкомиссии ЦК об ассигновании т. Крестинскому 20 000 рублей золотом на 6 месяцев из резервного фонда СНК»[321].
Издание сменовеховцев, значительно полевев усилиями Н. Н. Крестинского и компании, несло финансовые убытки. Об этом говорилось и в очередном письме Н. Н. Крестинского в ЦК:
«
Копии:
Уважаемый товарищ,
Из прилагаемой докладной записки директора-распорядителя акционерного общества «Накануне» П. А. Садыкера Вы увидите, как обстоят материальные дела акционерного общества. За истекшие 13 мес. существования газеты акционерное общество превратилось в солидное коммерческое предприятие с рядом доходных отделов (книгоиздательский, типографский, кинематографический), частично покрывающих неизбежный дефицит газеты. Актив акц[ионерного] о-ва представляет собой уже довольно значительную ценность, но еще не может быть речи о том, чтобы о-во могло за счет доходов от своих предприятий содержать газету. Мало того, условия издания газеты в Германии настолько ухудшились (повышение расходов при длительной стабилизации марки), что отпущенная Центральным Комитетом сумма израсходована в более короткий срок, чем предполагалось. Учитывая опыт последних месяцев прошлого года, когда непрерывное падение марки фактически удешевляло издание газеты, мы (я и редакция «Накануне») полагали, что на первое полугодие 23 г. будет достаточно 20000 рублей. Оказалось, однако, что условия изменились коренным образом, что только январь месяц был таким же, как последний месяц прошлого года, а в феврале, марте и апреле расходы по газете увеличились в 2,3 и больше раз. 20 000 рублей израсходованы поэтому не в 6, а в 4 мес. Необходимо или новое ассигнование, или придется приступить к ликвидации газеты.
Лично я высказываюсь за то, чтобы газету не прекращать. Ее политический удельный вес довольно значителен, с ее закрытием мы лишимся единственного, более или менее влиятельного советофильского органа за границей. Обходится нам газета в общем недорого. По мнению редакции, на 8 мес. до конца года потребуется доплата не более 15 000 долларов, т. е. 30 000 золотых рублей. Если подсобные предприятия будут успешно развиваться, удастся ограничиться меньшей суммой. Так как деньги выдаются акц[ионерному] о[бщест]ву «Накануне» не сразу, а по частям, в таком случае возможно будет приостановить выдачу и сохранить часть ассигнованной суммы. Отказ в дальнейшем ассигновании и вызванный этим крах газеты произведет очень дурное политическое впечатление. В этом случае необходимо ассигновать некоторую сумму на ликвидационные расходы.
Решение необходимо принять в ближайшие дни, так как сейчас газета переживает как раз самые критические дни.
Для подтверждения плачевного финансового положения была составлена справка, из которой становится очевидным достаточно широкий круг деятельности сменовеховцев в эмиграции:
«СПРАВКА
о положении акционерного общества «Накануне»
Работа акционерного общества «Накануне» направлена была все время на создание прочной экономической базы для газеты «Накануне», которая была и остается основной и главной целью общества.
Редакционная коллегия считает, что поставленная ею себе задача еще не выполнена, хотя выполняется с непрерывно возрастающим успехом: газета стала крупным политико-общественным органом, завоевавшим влиятельное положение за границей, как среди русских, так и в кругах европейской общественности. Ее цитируют постоянно в европейской прессе, представители редакции приглашаются на всевозможные собрания, посвященные вопросам сближения с Россией. В ней ищут и находят правильную информацию о России, на нее «ориентируются» общественные, политические и экономические группы Германии, Франции, Чехии, Болгарии и Сербии, стремящиеся порвать с печальным опытом блокады и интервенции.
Но, несмотря на все растущий успех газеты, на стабилизацию ее тиража, на бережливо-хозяйственное ведение дела, она не смогла дойти до самоокупаемости. Объясняется это исключительно ненормальной общей экономической конъюнктурой Германии, особенно ухудшившейся в 1923 году. Достаточно обратить внимание на огромное количество 2320 газет и журналов, из коих многие существовали сотни и десятки лет, закрывшихся в Германии в 1922–23 гг., чтобы уяснить себе, что новому органу, да еще иностранному, достичь самоокупаемости, конечно, невозможно.
Если мы сравним цены на бумагу, печать, почту, гонорар и жалованье на 1-ое апреля 1922 года с ценами на 1-ое апреля 1923 года и рассмотрим вздорожание цен в твердой валюте (долларах), то станет понятно огромное увеличение бюджета газеты:
Вздорожание в долларах с апреля 1922 г. по апрель 1923 г.
Бумага вздорожала в 3 раза
Печать вздорожала в 4 раза
Экспедиция вздорожала в 3,3 раза
Жалованье вздорожало в 2,5 раза
Среднее вздорожание, в долларах – 3,2 раза
Курс доллара: в апреле 1922 г. 280 марок
в апреле 1923 г. 20 000 марок
Продажная цена газеты в марках:
Цена строки объявлений в апреле, в марках:
Следствием всего этого явилось резкое повышение расходного бюджета газеты в твердой валюте, начиная с февраля 1923 г.
До февраля 1923 г. бюджет газеты равнялся в среднем в месяц – 2000 долларов.
В феврале 2600 долларов В марте 3800 долларов В апреле 4200 долларов
Газета могла просуществовать на имевшиеся в распоряжении общества средства только потому, что редакционная коллегия «Накануне», своевременно учтя создавшуюся конъюнктуру, в сентябре 1922 г. решила создать ряд подсобных предприятий акционерного общества, чтобы доходом от них покрывать дефицит газеты.
На общем собрании акционеров в октябре 1922 г. был утвержден представленный дирекцией план развития о-ва. Решено было создать: издательский отдел и при нем склад бумаги; типографский отдел, киноотдел и рекламный отдел.
Дирекция получила разрешение производить с санкции правления небольшие краткосрочные позаимствования из капиталов газеты, для организации новых отделов и усиления их оборота.
Намеченный план осуществлялся постепенно, и в настоящее время картина деятельности о-ва представляется в следующем виде:
ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ОТДЕЛ – выпустил уже в свет 9 книг. Заканчивает печатанием 16 книг. Готовит к печати 24 книги. Особенное внимание обращено на издание серии тех книг для квалифицированных рабочих, техников и курсантов. Эта серия под общим названием «Заводская техника» заключает в себе 19 книг. Составлены лучшими специалистами и снабжены массой рисунков и чертежей.
Первая серия детских иллюстрированных книг заключает в себе 14 книг лучших авторов под общей редакцией гр. А. Толстого.
Первая серия медицинских книг состоит из 6 названий и посвящена разработке вопросов специальной медицины. Кроме того, издательский отдел взял на себя издание военно-технического ежемесячного журнала «Война и мир» и выпустил уже 3 номера (5, 6 и 7).
В цифрах работа издательского отдела представляется в следующем виде (на 1-е апреля):
ПРИМЕЧАНИЕ: Эта цифра должна быть увеличена, так как «Книги в печати» указаны в сумме себестоимости. По выходе их в свет ценность их увеличится. Бумага указана по рыночной цене на 1-ое апреля.
ТИПОГРАФСКИЙ ОТДЕЛ сорганизован в начале февраля с. г. На исключительно выгодных условиях заарендован русский отдел крупной берлинской типографии, сроком на 1 год, с правом продления. В распоряжении отдела имеются две новейшей системы наборные машины, большое количество ручного шрифта, типографские машины и переплетное отделение.
В основу организации положен принцип, что одна наборная машина выполняет заказы, вторая – набирает книги издательского отдела «Накануне». Благодаря этому стоимость изготовления собственных книг «Накануне» чрезвычайно мала. Типография обеспечена на большой срок заказами на акцидентные работы, на печатание книг и 2 журналов.
КИНООТДЕЛ о-ва «Накануне» ставит себе целью снабжение России хорошими художественными и научными фильмами. Действуя в Германии как германское акционерное общество, мы имеем возможность получать фильмы от производителей их, без посредников,
Киноотделом приобретена с лицензом на всю Россию лучшая художественная картина 1923 г. «Стакан воды», которая уже передана по договору Госкино. Несмотря на то что это первая покупка, о-ву удалось получить кредит на половину стоимости картины. Помещенные в киноотделе деньги рассчитаны на быстрый оборот, благодаря чему является возможность развить широко деятельность отдела, пользуясь увеличенным кредитом.
РЕКЛАМНЫЙ ОТДЕЛ, выделенный в особое общество с ограниченной ответственностью «ИРАГ», пока не развил большой деятельности, что объясняется как общими трудностями организации нового рекламного предприятия в Германии, так и невозможностью пока сосредоточить на нем внимание дирекции вследствие усиленного развития других отделов о-ва. Но нет сомненья, что развить работу о[бщест]ва «ИРАГ» можно будет в ближайшее время.
Расходов со стороны акц[ионерного] о[бщест]ва «Накануне» о-во «ИРАГ», во всяком случае, не вызывает.
Таким образом, подсобные предприятия акц[ионерного] о[бщест]ва «Накануне» частью уже приносят доход (издательский и типографский), частью же начнут приносить доход в ближайшее время. (Кино) и этим блестяще оправдали намеченный коллегией «Накануне» план работы общества и дали возможность газете просуществовать, несмотря на увеличение расходов, до конца апреля с. г.
С 1-го января по 1-ое мая с. г. израсходовано 12 000 долларов и сделан долг – 50 000 000 марок (за бумагу и печать газеты) и 1000 долларов (кредит за фильмы).
У об-ва имеется
Чтоб дать развиться и укрепиться всем предприятиям об[щест]ва, чтоб они могли взять на себя в будущем (приблизительно к концу года) полностью содержание г. «Накануне», об[щест]во нуждается в настоящее время в оборотных средствах, в размере 70 % дефицита газеты, с постоянным понижением этого процента <…>
Нельзя получить необходимые средства при помощи
Из них будут получены не больше 30–35 %.
Политический эффект этого был бы самый отрицательный, особенно если принять во внимание, что «Накануне»
Кроме того, «Накануне» – орган определенной политической группы с большим числом сторонников как в эмиграции, так и в России. До 1-го мая 1923 г., т. е. в течение 13,5 месяцев, сумма взносов главного акционера составляет 22–23 тысячи долларов (цифра в долларах не может быть приведена точно, т. к. первые взносы были в марках).
За это время об[щест]ву, однако, удалось создать сравнительно крупный реальный актив, выражающийся в сумме 160 000 000 марок.
Чтобы обеспечить существование газеты до конца 1923 года, потребуется 15 000 (пятнадцать тысяч) долларов, что составляет около 50 % бюджета газеты. Остальную часть бюджета газета об[щест]ва сможет покрывать из доходов предприятий: издательского, типографского и киноотделов, которые имеют все данные для широкого развития.
Член редакционной коллегии и директор-распорядитель акционерного] о[бщест]ва «Накануне»
После получения данных документов в Москве положение с газетой «Накануне» рассматривается на заседании Политбюро ЦК РКП(б):
«Протокол № 3
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК РКП(б) от 10 мая 1923 г.
Присутствуют:
Члены Политбюро тт. Зиновьев, Каменев, Сталин, Троцкий.
Кандидаты в члены Политбюро тт. Бухарин, Молотов, Рудзутак.
Члены Президиума ЦКК тт. Сольц, Ярославский.
Члены ЦК РКП тт. Андреев, Пятаков, Сокольников, Цюрупа.
Пункт 13. О «Накануне» (письмо Крестинского).
Принять предложение Крестинского»[324].
Однако Крестинский вдруг неожиданно изменил свою точку зрения, и буквально через четыре месяца Политбюро вновь обсуждало его письмо, но на этот раз с предложением немедленно прекратить выпуск газеты «Накануне»:
«Протокол № 29
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ОТ 30 АВГУСТА 1923 ГОДА
Присутствовали:
Члены Политбюро т.т. Каменев, Рыков.
Канд. в члены ПБ т.т. Калинин, Молотов, Рудзутак. Члены ЦК РКП т. Пятаков.
Члены Президиума ЦКК т.т. Шверник, Шкирятов, Ярославский.
1. –
24. Предложение Крестинского о прекращении издания газеты «Накануне».
24. Отклонить»[325].
Через пять месяцев Политбюро принимает решение выделить средства для продолжения издания газеты «Накануне»:
«ПРОТОКОЛ № 64
заседания Политбюро ЦК РКП от 24 января 1924 года.
Присутствовали: Члены Политбюро: т.т. Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский.
Канд. в чл. ПБ: т.т. Бухарин, Калинин, Молотов, Рудзутак.
Члены ЦК: т.т. Ворошилов, Дзержинский, Квиринг, Кубяк, Микоян, Петровский, Пятаков, Сокольников, Сулимов, Харитонов, Чубарь; канд. в чл. ЦК т. Скрыпник.
Чл. Презид[иума] ЦКК: т.т. Куйбышев, Сольц, Ярославский. СЛУШАЛИ ПОСТАНОВИЛИ
4. –
4-б.
(т. Рудзутак)
4-б. Во исполнение постановления Политбюро от 29.XII.23 г. (пр. 58, п. 3-з) поручить НКИД послать 15 000 долларов»[326].
В этом же ключе принимается решение Политбюро и на заседании 14 февраля 1924 г.:
«ПРОТОКОЛ № 70
Заседания Политбюро ЦК РКП от 14-го февраля 1924 г.
ПРИСУТСТВОВАЛИ: ЧЛЕНЫ ПОЛИТБЮРО: т.т. Каменев, Рыков.
КАНД. В ЧЛ. ПБ: т.т. Калинин, Молотов, Рудзутак.
ЧЛЕНЫ ЦК: т.т. Андреев, Дзержинский, Смирнов А. П., Цюрупа.
ЧЛ. ПРЕЗ. ЦКК: т.т. Куйбышев, Сольц, Ярославский.
СЛУШАЛИ ПОСТАНОВИЛИ
1
1-е. О «Накануне» (т.т. Молотов, Литвинов) <…>
Е) а/ Во исполнение постановления ПБ от 29/XII-1923 г. (протокол] № 58 п. 3-з) дополнительно ассигновать 10 000 долларов.
Б) Поручить т. Крестинскому организовать специальную комиссию для выяснения финансового положения и кругов распространения газеты и представить в двухнедельный срок заключение комиссии о необходимости дальнейшего существования газеты, ее распространенности и средствах, которые могут понадобиться для ее продолжения»[327].
В конце марта и начале июня 1924 г. Н. Н. Крестинский вновь инициировал вопрос о закрытии газеты «Накануне». На этот раз его аргументы были признаны достаточными:
«ПРОТОКОЛ № 1
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК РКП ОТ 3-ГО ИЮНЯ 1924 ГОДА
ПРИСУТСТВОВАЛИ: Чл. ПБ ЦК РКП: т.т. Зиновьев, Каменев, Сталин, Троцкий.
Канд. в чл. ПБ: т.т. Дзержинский, Молотов, Сокольников, Фрунзе.
Члены ЦК РКП: т.т. Андреев, Евдокимов, Красин, Кубяк, Микоян, Пятаков, Смирнов А. П.
Член Президиума ЦКК: тов. Сольц.
1. Вопросы НКИД
Слушали 1-И. О «Накануне» (т.т. Крестинский, Чичерин, Литвинов)
Л. 3. Постановили:
1-И– а) Предрешить закрытие «Накануне» согласно решения Политбюро от 26/III–24 г., но новой газеты взамен «Накануне» в Берлине не открывать.
б) Поручить т.т. Степанову и Крестинскому подготовить издание в Париже полуофициоза (не коммунистической газеты, но со строго обеспеченным советским характером)»[328].
Окончательно закрытие «Накануне» зафиксировано на заседании Политбюро 14 августа 1924 г:
«ПРОТОКОЛ № 18
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК РКП ОТ 14/VIII -1924 г.
ПРИСУТСТВОВАЛИ: члены Политбюро т.т. Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Троцкий.
Кандидаты тт. Рудзутак, Дзержинский.
Члены ЦК: тт. Бубнов, Ворошилов, Харитонов, Андреев, Догадов.
Кандидаты: тт. Смилга, Шмидт В.
Члены ЦКК тт. Янсон, Ярославский.
СЛУШАЛИ: 1-в. О «Накануне» (ПБ от 3/VI пр. № 1. 1-И)
(т.т. Чичерин, Брюханов)
ПОСТАНОВИЛИ: а) Поручить т. Крестинскому окончательно ликвидировать коммерческие отношения с газетой «Накануне» с наименьшими расходами денежных средств со взятием всех активов газеты.
Б) Поручить Секретариату разослать всем членам Политбюро справку о положении дела с изданием газеты в Париже, во исполнение постановления Политбюро от 3/VI–24 г. (пр. № 1.п.1-И)»[329].
В эмиграции после закрытия «Накануне» лишь Н. В. Устрялов в Харбине продолжал проповедовать сменовеховские идеи. Сам Устрялов в дневнике определял свое новое положение следующим образом:
«XII съезд компартии показывает, что на спуске встречаются рытвины, а тормоза грозятся вовсе застопорить весь возок. Тогда – беда!..
Признаться, я теперь доволен, что живу в Харбине, а не в Берлине, где пришлось бы слишком глубоко и безоглядно уйти в
Между прочим, любопытна перемена фронта к нам, сменовеховцам, со стороны большевиков. Теперь и в речах, и в прессе они ополчаются на нас. Словно наши дружеские объятия для них страшнее Деникина и Врангеля. И впрямь – не слишком ли от них душно правоверному коммунизму?
Иногда ведь объятиями можно задушить. Это большевики отлично понимают и потому к горячим ласкам «Накануне» относятся не менее опасливо, нежели к моей холодной лояльности. Им нужно сохранить суровость своих партийных когорт, а нашими устами в коммунистические ряды напускается туман, насквозь проникнутый миазмами пореволюционной буржуазии и русского национализма.
Но трудно от этого тумана отделаться при нынешних условиях.
Пусть почитает кому следует. Желательно во всех отношениях»[330].
Уже нельзя было говорить о «Смене вех» как об общественно-политической альтернативе большевизму в России, ибо основные идеи сборника «Смена вех» и последующих изданий сменовеховцев оказались утраченными. Вернувшись из российского зарубежья на родину, ставшую теперь Советским Союзом, все идеологи сменовеховства постепенно были вынуждены признать «ошибочность» прежних своих воззрений, покаяться в «идейных заблуждениях» и «поклясться в верности» сталинизму, что не спасло большинство из них от «чисток» сталинского репрессивного аппарата.
В отечественной историографии утвердился тезис о том, что к середине 1924 г. сменовеховство «уже исчерпало себя»[331]. Подобные суждения базировались на высказываниях «великого вождя всех времен и народов», который в Политическом отчете ЦК ВКП(б) 18 декабря 1925 г. охарактеризовал сменовеховство как идеологию новой буржуазии, «растущей и мало-помалу смыкающейся с кулаком и со служилой интеллигенцией, <…> состоящую в том, что Коммунистическая партия должна переродиться, причем большевики должны подойти к порогу демократической республики»[332]. Из письма Г. Е. Зиновьева Н. К. Крупской от 5 сентября 1925 г. мы узнаем о том, что в высших эшелонах большевистского руководства продолжали внимательно отслеживать идеи сменовеховцев: «Вышла книга Устрялова –
А на XV съезде ВКП(б) в Политическом отчете ЦК 3 декабря 1927 г. И. В. Сталин утверждал, что в результате успехов социалистического строительства ухудшение положения «новой буржуазии» и «средних слоев» вызывает «контрреволюционное настроение в этой среде. Отсюда сменовеховская идеология, как модный товар на политическом рынке новой буржуазии»[334]. В связи с этим «великий вождь» подчеркивал, что имеется «факт дифференциации интеллигенции, факт отхода от сменовеховства, отхода к советской власти»[335]. В дальнейшем подобные суждения стали основополагающими в советской историографии «Смены вех», определяющей это сложное общественно-политическое течение как «буржуазно-реставраторское».
В действительности идеи сменовеховства способствовали переходу на службу большевистской власти тысяч высококвалифицированных специалистов. Их идейная эволюция в условиях «диктатуры пролетариата» протекала иначе и под воздействием иных факторов, чем у идеологов Третьего Пути. Кроме оставшихся за рубежом, почти всех идеологов сменовеховства, вернувшихся на родину, ждала печальная судьба жертв «большого террора»: в 1937–1938 гг. погибли И. М. Василевский (Не-Буква), А. В. Бобрищев-Пушкин, Ю. В. Ключников, Ю. Н. Потехин, Г. Л. Кирдецов, С. С. Лукьянов, Н. В. Устрялов и др.[336] Таким образом, ряд факторов отечественной истории был совершенно неблагоприятен для постепенных сдвигов в обществе к полюсу диалога. Но даже в условиях раскручивания «большого террора» в СССР сохранялась некоторая мера толерантности, достижимая через определенный конформизм интеллигенции с властью. Будучи в тех условиях аттрактором, данная попытка достижения конформизма с властью была унаследована от предшествующих поколений интеллигенции. И этот конформизм интеллигенции в 1920-е годы показывает, что в конкретных исторических условиях любому человеку всегда остается определенный зазор для отклонений в своем общественном поведении к полюсу конфронтации или к полюсу толерантности.
Вокруг Третьего Пути
Уже в 1920-е годы идеи Третьего Пути трансформировались в разные течения, направления и взгляды. По мнению П. Н. Милюкова, идеи изживания белой парадигмы и надежды на перерождение большевизма пытались проводить не только сменовеховцы в 1921 г., но и российские возвращенцы в Болгарии в 1922–1923 гг., и «пешехоновцы» в 1923–1924 гг., и «кусковцы» в 1925–1926 гг.[337]. А М. П. Арцыбашев дополнял список последователей идей Третьего Пути, называя их «новыми ультрафиолетовыми сменовеховцами», Е. Д. Кусковой, С. Н. Прокоповичем, Ф. А. Степуном и самим П. Н. Милюковым: «Число их сторонников умножается не по дням, а по часам, и в последнее время с ними начинаешь сталкиваться там, где меньше всего можно было бы этого ожидать»[338].
Возвращенцы и пореволюционеры о сменовеховстве
О возвращенцах в Болгарии мы, например, узнаем из «Краткого изложения биографических сведений (автобиографии) о протоиерее Давиде Чубове и обстоятельствах его жизни в России и за границей», хранящихся в архиве Музея русской культуры в Сан-Франциско: «В конце 1921 г. с разрешения болгарских властей открылся в Болгарии Союз возвращения на Родину. Появились агитаторы и провокаторы приезжие, оказались и между сливенцами-русскими рьяные сотрудники возникшего Союза возвращения. Открытое нами в конце 1921 года (приблизительно, в августе – сентябре) отделение общества «Единение русских в Болгарии», организованное в Софии бывшим полтавским губернатором Русчу Георгиевичем Молловым (болгарином по рождению, происходившим из Сливена), сначала процветавшее и имевшее до 70 членов, стало преследоваться, особенно его правление. Председателем отделения в Сливене был генерал Генштаба Дмитрий Михайлович Михайлов (тоже болгарин по рождению – сливенец), а я был товарищем председателя. На меня представители власти – земледельцы посматривали особенно косо, так как я был делегатом от Сливена на съезде русских общественных организаций в Софии. Наконец, по предписанию из Софии у членов правления отделения общества «Единение русских в Болгарии», в том числе и у меня, местными властями был произведен обыск (искали оружие и противобольшевистскую литературу). Обыск не дал никаких данных против нас, и мы были оставлены в покое. Впрочем, нужно сказать, что и общество, и власти, особенно военные, были возмущены действиями центральной власти и потому и обыски были не совсем тщательные, меня, например, жандармский офицер за день предупредил, что будет у меня с обыском. Зато большевистскому Союзу возвращения оказывалось всякое содействие. Было, например, издано правительственное распоряжение не препятствовать деятельности Союза возвращения, а тех, которые будут отговаривать возвращенцев, которые будут вести противовозвращенческую агитацию, интернировать в особые концентрационные лагеря. При таком положении мы – противозвращенцы не могли ясно вести свою антикоммунистическую работу, да и не были объединены в действиях. У всех нас – антикоммунистов действенных была мысль об объединении, но она как-то не высказывалась открыто. В январе 1922 года, недавно приехавший в Сливен генерал Генштаба Константин Муравицкий, встретившись со мною, завел речь о том, что вот-де коммунисты работают организованно, а мы – националисты, монархисты никак не противодействуем им; что необходимо собраться твердым националистам, переговорить, объединиться и работать против распоясавшихся коммунистов. Я согласился на приглашение прибыть к нему на собрание. Вечером нас собралось 5 человек. Генерал Муравицкий очень патетически говорил о долге националистов противостать напору коммунистов, убеждал, не откладывая, образовать общество монархистов и начать действенную работу. Не знаю почему, но, хотя я вполне разделял мысли генерала Муравицкого, я высказался так: безусловно, генерал, Вы правы, нужно нам сорганизоваться, однако ввиду серьезности принимаемых решений и обязательств, я считал бы необходимым окончательное решение отложить; пусть каждый из нас обдумает хорошенько то, на что он годен, на что он решиться может, а также подумает и о том, кого он мог бы привлечь к тому делу, за какое сам берется, и если мы останемся тверды в своем намерении, то через неделю вновь соберемся и тогда решительно приступим к осуществлению обсуждаемого теперь намерения; таково мое мнение и так я и поступлю. Со мною согласились и другие присутствующие, и, несмотря на горячие настояния генерала Муравицкого, мы в этот раз ничего не предприняли. Через несколько дней у генерала Старковского, где я столовался, поднялся разговор о ген. Муравицком. Супруга ген. Старковского после обеда рассказала о визите к ней супруги генер[ала] Муравицкого и о ее сетовании на своего мужа. Рассказ о тяжестях беженской жизни генеральши (потом оказалась, что она не жена, а сожительница ген. Муравицкого). Муравицкая сказала: очень тяжело нам жить, семья значительная, а работает только муж и получает недостаточно. «А как хорошо нам жилось у красных в России. Муж занимал видное положение в армии, так как почти сразу перешел на службу к большевикам; мы были вполне обеспечены; у мужа был свой специальный вагон, ездили куда хотели, недостатка в продуктах никогда не испытывали, да показалось ему – дураку, что белые взяли верх, он и перешел к белым, а теперь локти готов кусать за свою глупость, да ничего не поправишь». Этот случайный рассказ заставил меня задуматься над искренностью ген. Муравицкого, и его настойчивое желание сразу же настоять на создании монархического общества и самому войти в него и, может быть, даже председателем показалось мне подозрительным и я, собрав присутствовавших у Муравицкого на совещании лиц, рассказал им о слышанном мною и просил решить: стоит ли идти на вторичное заседание к Муравицкому, или не стоит, и считают ли присутствовавшие необходимым создание антибольшевистской организации в Сливене, или нет. Единодушно было решено: организацию создать, причем монархическую, генерала Муравицкого не только не приглашать в организацию, но и установить за ним основательную слежку, дабы выяснить, не имеет ли он тайных сношений с красными. Муравицкому объяснить, что-де при настоящем положении, когда правительство преследует противодействие возвращенцам, и при нашем бесправном положении и отсутствии всяких средств у нас образование организации не только не принесет пользы, а, пожалуй, еще и навредит, да еще и людям совсем ни в чем неповинным, т. е. не участвующим в организации. Так и поступили, а нами тайно была организована антибольшевистская монархическая ячейка в составе 7 человек. Слежка за Муравицким дала нам такие неожиданные результаты, что диву дались. Оказалось, что Муравицкий в большом контакте с коммунистами и даже болгарскими, что по ночам и у него бывают подозрительные лица, и он ходит в коммунистический болгарский клуб «Христо Ботев». В дальнейшем было выяснено, что Муравицкий имеет сношения и с большевистской красно-крестовской организацией в Софии. Он распространял газету «Накануне»[339]. Но «9 июня 1923 года правительство Стамболийского было свергнуто, власть взял в свои руки профессор Цанков. Стамболийский был убит. С падением Стамболийского кончилась добрая пора и для коммунистов. Союзы возвращения были закрыты, главные деятели Союза были арестованы или скрылись. Начались аресты и деятельных членов Союза возвращения; их собирали в концентрационные лагери, чтобы потом выслать в Совдепию. И наших сливенских деятелей Союза возвращения прибрали в эти лагери, причем наша организация указала новой власти (и фактами доказала) местных деятелей, в числе коих был и генерал Муравицкий. Всех их выслали в Совроссию, и дальнейшая судьба их нам была неизвестна»[340].
Не случайно В. Х. Даватц и Н. Н. Львов в 1923 г. сделали в своей книге акцент на противопоставлении истинных патриотов сторонниками Третьего Пути «усталым» и «опошлившимся»: «В Париже, среди кадет милюковского толка, сменовеховцев, среди людей, готовых отречься от всего и ничего не признающих, усталых, опошлившихся, – делается такое признание: «Я сделал поход с самого начала, с первых дней Новочеркасска. Наши лишения, наши жертвы кажутся ненапрасными, и я заявляю вам, что, не поколеблясь ни одной минуты, я готов вновь начать тот же поход и проделать его в течение всех трех лет заново»[341].
Поиски Третьего Пути соприкасались с широко распространенными в те годы национал-большевистскими настроениями, порожденными идеей, что вопреки своей воле большевики стихийно творят нужное дело и революционный кризис приведет к «выпрямлению русской исторической линии». Из этих настроений вышло сменовеховство в самых непримиримых правых кругах. Первым проповедником национал-большевизма, или, как он сам его называл, «национал-максимализма», стал князь Ю. А. Ширинский-Шихматов. В своих основных утверждениях Ширинский-Шихматов был продолжателем идейной традиции, основанной на вере в мессианское призвание России. Другой представитель российского зарубежья – В. С. Варшавский считал «первым проповедником» идей сменовеховства, или, как он сам определял, «национал-максимализма», князя Ю. А. Ширинского-Шихматова, по прямой линии потомка Чингисхана, бывшего кавалергарда и военного летчика, а в эмиграции шофера такси. Тот утверждал, что «в России изживается мессианство коммунистическое, но мировой размах остается; на смену идет мессианство сверхнациональное; раскрепощение страждущих и угнетенных; третьим – и последним – этапом (пусть через сто лет) – будет мессианство христианское, православное»[342]. Считая русский народ избранным народом Божьим, Ширинский-Шихматов сравнивал его судьбу с судьбой другого народа, «отмеченного печатью избранничества»[343].
В начале 1930-х годов он издает в Париже сборники «Утверждения», в которых принимают участие не только национал-максималисты, но и представители других оттенков пореволюционной мысли: Н. А. Бердяев, Е. Скобцова (мать Мария), Меньшиков, правые евразийцы, устряловцы Васильев и Таносов, христианские анархисты, полумладороссы, националисты-христиане, неонародники. Об интересе к идеям сборника свидетельствует рост тиража: 1-я книга – 600 экземпляров, 2-я – 1200 экземпляров, 3-я – 1800 экземпляров. При этом важно отметить, что издание выходило без помощи меценатов, исключительно на заработки адептов национал-максимализма. Эта же группа на ротаторе смогла наладить и выпуск журнала «Завтра»[344]. Программа журнала определялась следующим образом: «Наша цель установлена достаточно ясно: устроение нового социального уклада, одновременно антикапиталистического и антикоммунистического, на основе христианской правды. Такова общественная формула утвержденцев»[345]. Вера в мессианское призвание русского народа, социальное раскрытие христианства и утверждение превосходства духа над материей составляли основные элементы идеологии сборников «Утверждения» и журнала «Завтра» национал-большевизма.
При этом идейно близкие сменовеховству идейные течения послереволюционной эмиграции – «Скифы», евразийцы – сходились, по мнению непосредственно наблюдавшего их И. Г. Эренбурга, в одном: гнилому, умирающему Западу противопоставляли Россию с ее высокой духовностью, базирующейся на православии, что было своеобразным отголоском давних суждений славянофилов[346].
Широкой популярностью среди зарубежного беженства вне его корпораций и групп пользовался «Союз молодой России» («младороссы»), созданный в 1923 г. в Мюнхене. В. С. Варшавский отмечает: «С первого же дня работы съезда обнаружилось полное единодушие всех участников его по основному вопросу о необходимости скорейшего водворения в России ее исконного монархического строя и восстановления в ней власти законного царя из дома Романовых»[347].
Эволюция новых политических сил к концу 1920-х годов показывает, что Союз младороссов после долгих и напряженных усилий пытался превратиться во вторую советскую партию, занимавшую положение революционной оппозиции в отношении к партии правящей. Правящая коммунистическая партия, с точки зрения младороссов, «узурпирует руководство русской революцией». Поэтому они противопоставляли коммунизму надклассовую монархию[348]. Но беда младороссов была в том, что они превратились «во вторую советскую партию» не в России, а в эмиграции. Пышная внешняя атрибутика (форменная рубашка, флаги, присяга, церемонии) и балы привлекали в организацию немало эмигрантской молодежи, беженства. Вступившая в эту партию Н. А. Кривошеина описывала, как они повторяли «вслепую данные советской прессы, <…> что до 1920 г. в России вообще не было промышленности», и, когда она привела несколько общеизвестных фактов – «кто-то возражал, и даже довольно резко», а прочие «признались, что в первый раз это слышат»[349].
Современные публицисты, используя материалы газеты «Бодрость», особо отмечают, что союз поддерживал великого князя Кирилла Владимировича как императора и даже выступал с лозунгом «Царь и Советы!»[350]. Казем-Бек высказывал смелые мысли, за которые его без великого князя давно бы причислили к большевикам! Многие монархисты, представители беженства видели в этом возмутительное спекулирование именами династии. Но сам Кирилл Владимирович ничего отрицательного по этому поводу не высказывал.
Чекисты из организации «Трест» уверяли младороссов, что «советский народ ждет царя». Вскоре А. Л. Казем-Бек и вовсе перестал скрывать свои связи с советским посольством. Жертвенность многих младороссов в тех условиях превращалась в бесконечную жертву и была лишь использована большевиками для разложения эмиграции.
Сущность же позиции великого князя была изложена им в 1931 г.: «Я всегда был убежден, что коммунизм изживет себя, и на его развалинах вырастут новые живые силы народа, которые и возьмут власть в свои руки. <…> Эти силы выведут Россию на путь возрождения и создадут ей великое будущее. Моя задача и заключается в том, чтобы помочь выявлению этих Русских народных сил» (Младоросская искра, 1931 г., 1 августа, Париж).
Достаточно популярными в эмигрантской среде 1920-х годов были евразийцы. Это идейное течение заявило о себе, когда увидел свет сборник-манифест «Исход к Востоку», вышедший в 1921 г. в Софии. Затем их энергичная работа развернулась в культурных центрах русской диаспоры в Европе, США, Китае. Только за первые 10 лет было опубликовано более десятка тематических сборников, издавались журнал «Версты», газета «Евразия», монографии[351]. В начальный период их деятельность получила широкий отклик среди эмигрантской общественности отчасти потому, что интеллектуальными вождями и организаторами движения были молодые и талантливые люди, многие из которых являлись преподавателями в высшей школе: лингвист Н. С. Трубецкой, экономист П. Н. Савицкий, философ Г. Ф. Фроловский, искусствовед Н. П. Сувчинский. С 1925 г. идейным руководителем движения стал Л. П. Карсавин, крупный философ. В обосновании идей евразийства и их пропаганды, в том числе в эмигрантской среде, принимали участие видные ученые: историки Г. В. Вернадский, П. П. Бицилли, философ В. Н. Ильин, правовед Н. Н. Алексеев и др. Эмигрантов в учении евразийцев привлекал поиск бескровного и прогрессивного пути развития России. Сторонники новой теории заявляли, что мировая война и революция открыли новую эпоху России, они соглашались с закономерностью революции 1917 г. и в то же время отвергали утверждения большевиков о том, что смысл революции заключался в построении коммунизма. Исповедуя идеи национального обновления и возрождения, они объявляли себя наследниками славянофилов, с которыми их сближала только радикальная критика Запада, но они резко расходились в оценках славянства, отказывая ему в какой-то особой миссии.
Эмигранты-евразийцы подчеркивали азиатский компонент русской истории, искали вместе со своими учителями истоки культурного единства Евразии не в Киевской Руси, а в могучей и огромной Золотой Орде и считали, что у истоков русского суверенитета стоял Чингисхан, который дал Московскому княжеству идею всемирного царства. Развивая этот тезис, Трубецкой утверждал, что Евразия – это гигантская почва, общая у русских не с Западом и даже не со славянством, а с коренными жителями этого материка, которых принято объединять именем «туранских» или «урало-алтайских» народов. К ним он относил угрофиннов, тюрок (в том числе турок, татар, балкарцев, чувашей, якутов и др.), монголов и маньчжуров. Православие евразийцы воспринимали как особое соединение религиозных догм и образов с православной культурой. Эмигрантам импонировала мысль евразийцев о том, что вера русских силой своего горения переплавила улус Батыя в православное Московское государство. Всенародное православное чувство спаяло Русь в одно целое и управляло ею. Именно это, по их мнению, являлось главной ценностью русской истории.
В своем устремлении к новому учению беженство не замечало некоторые его «изъяны». Русь восприняла православие от Византии, а не от туранцев. Это общеизвестно. В русском национальном сознании православие прямо противоположно татарщине, что признавал и Трубецкой, но все равно настаивал на туранской психологии русского человека. Искусственность подобных построений была очевидна, но только не для эмигрантов, жаждавших новых путей к обновлению России, где зачастую господствовала эмоция, а не холодный ум. Туранский, то есть тюркский тип явно предпочел христианству другие религии: ислам, буддизм, язычество. Именно эта часть взглядов евразийцев вызывала серьезную критику и подрывала веру в них эмигрантов. Наибольшую активность определенная часть беженства принимала во время изучения, дискуссий на стадии разработки и пропаганды евразийства, чем в период выработки политической части программы, к формированию которой евразийцы приступили не в лучшее для них время – в середине 1920-х годов в движение проник кризис, его сотрясали расколы, связанные с резкой политизацией, со стремлением части идеологов установить прямые связи с Москвой, с активной инфильтрацией в движение агентов советских спецслужб.
Однако часть беженства оказалась солидарной с основным положением евразийцев, которое утверждало, что Россия – Евразия «может жить и развиваться только при наличии сильной и жесткой власти, принудительно организующей страну в целях социальных, хозяйственных, военных»[352]. Симпатию вызывал тезис о Советах как органе власти, которые из-за рубежа казались им органами народной воли, вот только надо наладить выделение в государственный аппарат «годных элементов из всех слоев населения»[353]. И сделать это должны были евразийцы, являвшиеся группировкой второй фазы революции, которая ставила своей целью преобразовать существующий режим путем устранения коммунистической партии и замены ее своей партией. Их идеи и программные установки вызвали активную полемику в различных слоях эмиграции, но, по словам Ф. А. Степуна, евразийство как культурно-политическое движение замолкло и сошло со сцены[354].
Достаточно интересно посмотреть на эти попытки выработки Третьего Пути через переписку одного из видных представителей национал-большевизма профессора-правоведа Н. В. Устрялова. Его положение харбинского отшельника позволяло критически, со стороны оценивать взгляды разнообразных направлений Третьего Пути, при этом иметь достаточно близкие политические отношения с представителями всевозможных эмигрантских общественно-политических течений. Накануне отъезда в СССР Н. В. Устрялов в Харбине в феврале 1935 г. собрал и перепечатал на пишущей машинке свою переписку с теми, кого он назвал «пореволюционерами»: «Моих корреспондентов настоящей переписки можно объединить общим названием «пореволюционеры». Ширинский-Шихматов возглавляет русский «пореволюционный клуб» в Париже. Перфильев – представитель «левых» евразийцев, отлученных пражским евразийским центром и по своим установкам весьма близких мне… Н. Н. Алексеев – старый мой знакомый по Московскому университету и ныне видный евразиец. И, наконец, Былов – мечущийся искатель, блуждающий между «Накануне» и младороссами.
Пореволюционеры – характерное явление в нашей эмиграции. Они оторвались от белой идеи и осознали историческую предметность советской революции. Но в то же время остаются в эмиграции и пытаются из-за рубежа – географического и идеологического – найти формулу, уловить смысл событий. Можно думать, что историк не пройдет мимо этих блужданий, исканий и размышлений»[355]. Действительно, трудно пройти мимо этого идейного наследия интеллигенции российского зарубежья. Несмотря на неоднократные попытки проанализировать взгляды пореволюционеров, только сама переписка, не предназначенная, как правило, для чужих глаз, позволяет увидеть оттенки и различия между теми, кого обычно относят к сторонникам Третьего Пути. Поэтому, несмотря на длинноты, имеет смысл более объективно, без предвзятости, без оглядок на заявления о «принятии субсидальной поддержки большевиков»[356] прочитать сохранившуюся переписку между сторонниками Третьего Пути.
Письмо Н. Н. Былова
Глубокоуважаемый господин профессор!
В свое время я с громадным волнением следил по № «Русского альманаха» за Вашей перепиской с «всероссийским сменовеховцем» Лежневым. Вы утверждали национализм, который стержнем проходит через все приятие Ваше и революции, и советского правительства; точнее, – благодаря углубленному пониманию национализма, Вы подошли без эмигрантских трафаретов к революции и ее хозяевам. Лежнев подошел ко всему иначе: национализм – «барахло» и т. п.
Для меня это время было полно вопросов: посотрудничав год в «Накануне» и поступив в Берлинское[советское] торгпредство, я проделал, таким образом, весь путь сменовеховца и завершил его (необязательно ведь завершить его непременно поездкой в Россию, не правда ли? В этом духе и Вы пишете в статье «Проблемы возвращения»). Оглядываясь сейчас назад, должен откровенно сказать, что, решив вопросы сменовехизма как-то положительно, я никак не думал, что, став со всей определенностью на этот путь (полный разрыв с эмиграцией, где я участвовал в студенческой общественности, и включения себя в советское чиновничье начало), я попаду в такое море новых вопросов и новых неясностей. Мне сменовехизм представлялся выходом из тупика, лично крайне тяжелым, но позволяющим органически присоединиться к гигантскому тылу Родины. Представлялась широкая дорога, а вместо этого замелькали туманные переулки.
Вероятно, я все-таки поступил неправильно, не поехав в Советскую Россию, а включив себя в нее только на заграничной площадке (Берлинское торг[овое представительство); вероятно, сказались и общие ненормальности берлинского сменовехизма, зарывшегося в эклектизме. Но вернись я в Сов[етскую] Россию, там вообще никаких вопросов иметь бы не пришлось, – не полагается, – за «вопросы» – социалистическая каталажка; там – «спецы», как это и Вы подчеркиваете. Факт тот, что, пробыв несколько лет в советской колонии Берлина (одновременно посещал университет), я должен был дать себе ясный отчет, что между тремя китами сменовехизма – национализмом как Началом Начал, приятием революции и лояльностью к правительству – мирного соплавания нет и что такового вообще и быть не может. Можно уравновесить национализм и революцию, еще легче – революцию и власть (так как преимущественно сделали накануневцы), но все три элемента
У Вас первые два кита – национализм и революция поплыли быстрее третьего – признание власти, что делает Ваше мировоззрение стройным и выдержанным, но практической, рабочей своей задачи не выполняет: большевиков совершенно не устраивает признание постольку поскольку; они требуют безусловного подчинения. В этом отношении «устряловцы» мало могут претендовать даже на положение спецов 10-го разряда в советском государстве, т[о] е[сть] возвращаться почти бесполезно (исходя из контуров сменовехизма). Накануневцы готовы были подчиниться на 99 %, но то, что какой-то один % независимости мышления они оставляли за собой, создало и к ним отрицательное со стороны сов[етского] правительства отношение. Я не знаю, известен ли Вам хотя бы тот мелкий факт, что из берлинского торгпредства были вычищены все застрявшие там сменовеховцы, – вычищены именно как «враги внутренние», которых в такое ответственное учреждение пускать нельзя. Сменовехизм,
Признание за большевиками «исторической миссии», «собирания земли русской» должно обязательно гармонировать с предположением за ними способности благополучно уйти в небытие, в порядке эволюционного процесса. Последнее же положение крайне спорно… Хоть Вы, господин профессор, и пишете в одном месте по Козьме Пруткову «сон уж не тот», но увы сон (в смысле исключительности и цепкости власти), к сожалению, все тот же. «Что-то готовится, и кто-то идет» – это несомненно, но мавр слишком долго топчется перед выходными дверями и этим культивирует «бестолковщину». И тем, что он не обнаруживает способности уйти вовремя, умаляется его несомненная «историческая миссия» и прочее. Потому что, вполне присоединяясь к прогнозам первых большевистских лет, нельзя в настоящем не сказать: каждый лишний год пребывания этой власти в Кремле является теперь тормозом к жизни страны. Мы знаем, что могут быть правительства, за которыми в один период их жизни могут быть признаны «исторические миссии», а в последующем, когда они продолжают держаться накопленной инерцией и голой силой, это же правительство – властвующая организация – система даже – играет сугубо реакционную роль, связывающую живые силы страны.
Ставка на эволюцию, которую Вы провозгласили (и что «накануневцы» так исказили и окарикатурили), есть, конечно, ключ к пониманию происходящего. С другой стороны, мавр так организовался, политически переживая себя, что наряду с признанием эволюции настоятельно возникает вопрос: мавру надо помочь уйти. Сам он этой святой способности – исчезнуть в тот момент, когда история того требует, – не проявляет.
Тут возникает страшный вопрос о преемственности власти: кто и как? И вот в этом вопросе у меня довольно твердый взгляд. Конечно, наступи этот момент – ликвидация коммунистов – тогда, когда единственными их преемниками смогли бы оказаться эмигрантские группировки, это было бы ужасно, это был бы новый Китай. Но эмиграцию нельзя сейчас уже вполне в одну кучу смешивать: имеются и новые побеги, крайне приемлемые внутри русским человеком, как мне приходилось и по Берлину наблюдать, и слышать, и читать. Сменовехизм сдвинул многое с мертвых точек. Если несколько лет назад назвать, скажем, Красную армию – русской армией значило почти навлечь на себя нарекания, как агента III Интернационала, то сейчас – пусть робко, шепеляво – эти мысли даже у Струве можно иногда отыскать.
Но под чем-то новым в эмиграции, под сдвигами я, конечно, имею в виду не «новую тактику» Милюкова или новое «откровение» Струве, а действительно что-то радикально новое. Имею в виду, во-первых, евразийство, которое каким-то новым словом, несомненно, является, крайне много делает в смысле установки нашего национального сознания, но склонно немножко запутываться в сложности своих построений и довольно беспомощно как практическое политическое начало.
Два последних недостатка, по-моему, отсутствуют у другого течения «национал-максимализма». При этом письме, г[осподин] профессор, я препровождаю Вам отчет о докладе князя Ю. А. Ширинского-Шихматова – лидера этого течения. Я, лично, разойдясь с коммунистами, понял, что органически подхожу именно к этому течению. Недавно мне привелось выступить на одном из политических собраний здесь (очень, очень многочисленных) и попытаться объяснить, кто мы. Я отметил, что нац[ионал] – максимализм – понятие родовое, видовым является нац[ионал]-большевизм, бесформенный и неопределенный в России и кристаллизующийся за границей в 2-х точках: в Вашей, г[осподин] профессор, и князя Ширинского. Разница по преимуществу тактическая: 2-ое течение отвергает лояльное вхождение в советский аппарат. Из идеологических расхождений между Вашим течением (основным и по времени и по распространению – так сказать, классическая линия национал-большевизма) и князя Ширинского можно отметить, как главное, отрицательное отношение к «западничеству». Прилагаемая брошюра кое-что в этом отношении пояснит.
Иногда я ставлю вопрос таким образом: сейчас два течения национал-большевизма разделены вопросом об отношении к власти. Ну а когда этого вопроса не будет, т[о] е[сть] советская власть падет, могут они слиться дальше воедино или тогда обрисуются более резко те расхождения, которые сейчас представляются незаметными? Как Вы думаете, г[осподин] профессор?
Иногда и другие мысли – утилитарного характера приходят в голову: предположим, я говорю с советским гражданином, признающим лояльность к власти, т[о] е[сть] Вашим последователем. Естественно, что у меня обнаружилось бы с ним бесконечное количество схождений и вот такой несколько парадоксальный вопрос – может быть, мое «анти» и его «про» нисколько не разводят нас в разные стороны, коль скоро основа одна и та же – извнутреннее, национальное осмысливание революции и общая цель – вывести ее в национальную форму развития. Может быть, я даже, будучи теоретически «анти», посоветовал бы ему многое «про» (с кое-какими пояснениями).
О моем выступлении было сообщено в «Днях» (№ 1303) и передовицей в «Последних новостях» (№ 2494), причем позиция со стороны этих газет занята выжидательно-нащупывающая.
Наше течение с громадным интересом читает все выходящее из-под Вашего пера. Боюсь, что мы все только мало в курсе Ваших новейших трудов. Ужасное расстояние разделяет нас – хочется прибавить, обратно пропорциональное нашим политическим воззрениям. Я лично со времени «Накануне» сожалею, что никогда Вас послушать не приходилось.
Разрешите, г[осподин] профессор, пожелать всего хорошего Вам, и если бы Вы сообщили нам Вашу точку зрения на наше течение, то был бы заранее благодарен.
С совершенным и искренним уважением
Письмо Н. В. Устрялова Н. Н. Былову
Многоуважаемый Collega!
Я получил Ваше письмо от 2 марта 28 года, а также брошюру «Национал-максимализм и национал-большевизм». Спасибо.
По существу могу сказать, что Ваше письмо, как «человеческий документ», значительно интереснее брошюры. Последняя произвела на меня впечатление чего-то столько же претенциозного, сколь сумбурного. Есть в ней нечто от политического полусвета, весьма вообще шумящего за последние годы. Ряд, по-моему, правильных утверждений, но преподнесенных в форме идеологической окрошки, пересоленной и переперченной. Похоже на литературные упражнения начинающего студента. Не следовало печатать это откровение кн. Ширинского.
Неприятный душок доморощенной философии «иудаизма» в брошюре. Очень неудачны и неуместны никого не способные пленить намеки на «связи» национал-максималистов в России. Вообще, необходимо, прежде всего – больше скромности и самокритики в публичных выступлениях. Простите за откровенный отзыв.
Что касается Вашего письма, – оно несравненно содержательнее и интереснее. Ваша краткая автобиография достаточно драматична, и Ваши вопросы очень серьезны. И, конечно, это не только
К сожалению, географическое расстояние, нас разделяющее, а также некоторые другие основания, препятствуют более обстоятельному обмену мнениями. Я затрудняюсь высказываться по существу затронутых Вами проблем, не будучи ближе знаком с течением, Вами представляемым. Могу лишь отметить, что не разделяю Вашей концепции «ухода мавра – падения советской власти». Действительность представляется мне гораздо более сложной и русский революционный процесс – более длительным, органическим и своеобразным. «Помочь мавру уйти» – эта формула слишком обща и недостаточно конкретна.
Вместе с тем, не вижу оснований отрицать, что у меня с Вами – целый ряд идейных созвучий, открывающих возможный путь к взаимопониманию в будущем… если оно у нас есть.
Буду очень благодарен за присылку документов и материалов, характеризующих Ваше течение. Одновременно с этим письмом посылаю Вам три свои книжки.
Письмо Н. Н. Былова
«Глубокоуважаемый Николай Васильевич!
Сильно запаздываю с ответом на Ваше письмо. С одной стороны, не хочу навязываться Вам в «постоянные корреспонденты», – вероятно, у Вас их тьма, и я знаю, как это способно отрывать от литературных и научных трудов. С другой стороны, у меня была и есть туча паспортных и визовых неприятностей: на меня ополчился здесь пестрый эмигрантский фронт от Трепова до Милюкова, вперемежку с агентами контрразведок и прочими джентльменами. Решили выпроводить из Франции (что, в конце концов, и сделают). – Как, служил в торгпредстве? И в «Накануне» пописывал? А сейчас вместо того, чтобы стать на коленки и кланяться, исповедует ересь национал-максимализма?.. Не потерпим!..
В главе материалов о нас высылаю «Бюллетень советской эмиграции». – Есть здесь несколько человек, мыслящих себя по-советски, но с коммунистическим правительством не ладящих, – так вот всем им в эмигрантских учреждениях открыто говорят: «Всех вас, голубчиков, слопаем, ибо никакого запаха Советов не переносим». Ну, Бог с ними, это все старо и неинтересно. Интереснее для нас оказалось то, что представители советской эмиграции, познакомившись со всеми парижскими политическими течениями, свои симпатии остановили на нас (расходясь во многих идеологических вопросах). Не чувствуется совершенно та страшная пропасть, которая навсегда вырыта между эмиграцией и Россией. Это говорит за то, что национал-максималисты проделали большую работу над самим собой, своим сознанием и вырвались из эмигрантского стана.
Я прочитал (многое перечитал) все, что Вы прислали. Спасибо большое. Произвело впечатление Ваше предисловие ко 2-ому изданию «Под знаком революции» (первое я давно знаю). Я вполне разделяю Ваши чувства. Оттолкнувшись от этого эмигрантского берега, я тоже чувствовал и чувствую себя совершенно послереволюционным россиянином. Вот опять только скажу, что и в предыдущем письме: сменовехизм, ставший на очень хороший и правильный путь, сам себя губит путами лояльности к правительству. Лояльность была уместна в первый период нэпа, при жизни Ленина, когда можно было ждать многого дальнейшего. Это не оправдалось, и теперь лояльность не дает сменовехизму возможности развиваться дальше, а дальнейшее развитие необходимо. Вы, описывая Ваше путешествие в Москву, говорите: «Пора отойти от нашего традиционного поплевывания и отрицания правительственной верхушки». В общем-то пора и давно пора, но зачем же «пора» именно теперь, когда правительство как таковое только невольно и нехотя национально и когда, оно в настоящем задерживает дальнейшее поступательное движение послереволюционных процессов.
В этом вопросе у нас с Вами, Николай Васильевич, расхождение, хотя повторяю, что сам по себе вопрос о признании власти является второстепенным по сравнению с другими вопросами. Основа же у нас – общая.
Теперь о нас, «национал-максималистах». Разрешите обидеться за Ваши отзывы о кн[иге] Ширинского-Шихматова. Согласен, что брошюра, прежде Вам посланная, страдает многими редакционными и стилистическими недочетами. Слишком много формулировок и почти без подведения к ним дано на нескольких страницах, и это создает впечатление «окрошки». Но зато существо! Мне кажется, что тот отзыв, который был в «Руле» (препровождаю Вам), правильно, хотя и вкратце, отмечает новое политическое естество, – я бы сказал, стройно складывающееся мировоззрение, которое явственно выступает из всего.
Под «политическим полусветом» я понимаю такие группы, которые к примитивным, практическим целям подгоняют наспех сколоченную идеологию, причем, действительно руководствуются соображениями, чтобы все сразу выпучили глаза и зачихали от этой самой идеологии. Так я понимаю Ваше выражение «политический полусвет». Он от гражданской войны: сел это лихой корнет на коня, взмахнул нагайкой и решил все политические проблемы…
Князь же Ширинский, как Вы можете убедиться из присылаемого материала, встретил совсем другую оценку. В свое время и евразийцы – народ серьезный и разборчивый – избрали его в свой совет, и только впоследствии время обнаружило слишком большие идеологические расхождения, не позволяющие им совместно работать. Может быть, глубокоуважаемый Николай Васильевич, присланный теперь материал даст Вам возможность лучше ознакомиться с национал-максимализмом. Когда что отпечатаем, пришлем.
За этот год мы больше всего внутренней работой занимались, хотя немного и спорили в парижских аудиториях. Очень интересные были беседы (главным образом закрытого характера) с Бердяевым, с которым у нас много общих мест, хотя, в общем, он ведь не политик, а философ.
Еще два слова о брошюре князя Ширинского. Она излагает вкратце его доклады, прочитанные очень давно, в[19]23 году, если не еще раньше. И для меня в брошюре ценно именно то, что она отражает другой вариант тех идей, которые тогда забродили и классические линии которых – национал-большевизм, направлены Вами. Но были уже и тогда зачатки других толкований и других выводов. В этом смысле не сочтите князя Ширинского вульгарным плагиатчиком.
Поделиться книгой: