Мальчишки, не сговариваясь, быстро развернулись в сторону подошедшего человека, но тут же просто подтянулись – на них смотрело из «трубы» паркового капюшона подсвеченное фонарем и от этого какое-то не совсем живое лицо Северина.
– Торопитесь на построение? – усмехнулся витязь и поднятой ладонью прервал все возможные попытки объяснений. – Можете не торопиться… Борис, передай там, что Слава едет с нами. Выезд через час, я зайду за тобой, Аристов.
Славка посмотрел на Борьку и вздохнул:
– Скажи тете Оле, что я… я не смогу прийти. Ну. На костер.
Собирались в главном зале. Славка ужасно торопился, внутренне вздрагивая от гордости, ответственности и легкого страха, – и прибежал фактически первым. Под картой стояли только сам Северин и главный медик поселка Харлампиев. Славка тихонько присел на диван возле одной из дверей и сделал вид, что его тут нет. Еще он честно старался не слушать – но Северин и Харлампиев особо не секретничали, и слышал Славка почти все, хотя и не все понимал.
– Банда эта между нами и Воронежем предпоследняя. – Северин зачем-то проверял на свет кольчужную обшивку перчатки. – Давно пора было кончать, да вот… не знали, где у них логово. Даже приблизительно не знали. А ты спрашиваешь…
– Ханапойский навел? – Голос Харлампиева был недовольным.
– Угу. А что? – Северин спросил это с легкой насмешкой.
– Да не нравится мне этот… «дядя Гога». Скользкий какой-то. И с чего живет – непонятно. Странный типаж.
– Все тебе под линеечку надо подогнать, а? Ты ж врач. Должен понимать, что существуют разные девиации… и не все опасные. А тебе – все под линеечку?
– Сейчас – да. Сейчас не время для разнообразия. – Харлампиев говорил серьезно. – Сейчас важны только основные признаки. Определяющие. И вот кто такой этот Ханапойский? Бандит? Нет, вроде нет. Наш? Тоже не вижу… Вольный купец, как в постапокале? Угу, вот только у нас ну ничуть не постапокал, а реал…
– Ну, в прошлые два раза он хорошо сработал, – возразил Северин. – И с бандой Зубастого, и с тем складом здоровенным…
– Ладно, черт с ним… – Кажется, Харлампиев поморщился, он стоял к Славке спиной, было непонятно. – Кстати, а помнишь книги про постапокал? Рабы, плантации, гаремы… И где вся эта экзотика? Где все это разнообразие скотства и идиотизма? Почему все так плоско и примитивно? – Кажется, врач слегка посмеивался.
– Эта… экзотика, как ты обозначил изящно, она от обычной зажранности, – пояснил Северин серьезно. – А сейчас вокруг не зажранность. Сейчас голод и дикость. Все просто и утилитарно… Не до гаремов и рабов. Может, где и есть, но не здесь. Или были, а теперь не до этого стало…
Вошли двое кадетов, тоже в снаряжении. Славка их знал плохо, только на вид. Вообще ему хотелось бы, чтобы с ними пошел Лесь. Но, как видно, не судьба… Еще хотелось спросить – куда они идут и зачем. Но Славка уже хорошо знал: надо будет – скажут. А если не надо – не скажут, и это правильно, потому что тогда и он ничего не скажет в случае чего. Северин и Харлампиев между тем продолжали говорить, и, хотя Харлампиев, возобновивший разговор, понизил голос, Славка все равно все слышал, как по волшебству!
– Кстати. Я чего приперся тебя провожать… У меня неприятные новости.
– Ну?
– Боюсь, что придется вводить ограничение рождаемости.
– С ума сошел?! С какой стати?! – Похоже, Северин разозлился… или… или испугался? Славке стало не по себе, хотя он не очень понимал, о чем идет разговор.
– По чисто медицинским показателям. Увы, но почти у трети беременных сейчас женщин – плод с явной физической патологией. Следствие воздействия радиации. И, я думаю, почти у стольких же патологии станут видны уже после рождения.
– Черт… черт, черт… – Северин резко положил руки на висящий на груди автомат. – Черт.
– Вот то-то и оно, что он… Придется строго контролировать – кому разрешать завести детей, кому нет. Рано мы обрадовались: «Рожайте, милые!» И придется заниматься… – Харлампиев громко перевел дыхание, – заниматься отбраковкой. Я буду делать доклад на следующем Круге. А вы решайте с Советом. Это проблема. Это, я бы сказал, даже угроза.
– Черт еще раз… Утешил.
– Утешу. Нет, серьезно. По моим прикидкам, родившиеся здоровыми дети еще не раз нас удивят.
– В смысле? Я уже и гадать боюсь, что ты там ляпнешь еще.
– Например, полным иммунитетом. Мечтой и ужасом каждого врача.
– А ужасом-то почему?
– Потому что профессия врача получит резкое сокращение поля деятельности, так сказать… Я не особо шикарный специалист в этих вещах. Мои прикидки тут дерьма не стоят, по правде сказать, я не Вольфрамовый[9] из Воронежа. Но с нашим генотипом точно что-то происходит. И это что-то, видимо, положительное. Но быстро заселить планету заново не удастся. Боюсь, что даже через сотню-полторы лет речь будет идти хорошо если о «сотнях миллионов» землян. И не факт, что о многих сотнях миллионов.
– Буду ждать доклада. – Северин пожал врачу предплечье. – Ладно. Вот мои идут… сейчас и мы пойдем. Через пару неделек вернемся, а может, раньше. Воронежцы подойдут с юга, перехватят их мобильную часть около Цыг-бойни, те катят из рейда. А наше дело – найти логово и прикончить ту часть, которая там осталась. Потом встретимся с воронежцами.
– Привет им, – кивнул Харлампиев и пошел к двери – той самой, возле которой сидел Славка. Скользнул по нему странным взглядом и – усмехнулся непонятно.
В отряде Северина витязем был он один. Ковалев – врач, Славка теперь знал его хорошо, именно он каждую неделю проводил осмотры «букашек». Пятеро полузнакомых дружинников – снайпер с любовно тюнингованной «мосинкой», два пулеметчика, с «ПКМ» и «печенегом», и гранатометчик с «РПГ-7». И двое тех самых кадетов – у одного был запас лент и сменные стволы к пулеметам, у другого – две сумки с выстрелами к «РПГ».
И – Славка.
Они шли на лыжах – охотничьих, коротких, широких, – и бесконечный ровный ветер почти мгновенно зализывал за ними след. Не быстро, но целеустремленно, уверенно. Двадцать километров в день, не больше, с солидной трехчасовой дневкой, на которой всухомятку перекусывали и дремали. Ночевали в снеговой яме-полуберлоге, поделившись на две смены по четыре человека для дежурства (Славка не дежурил). Перед сном разогревали на сухом горючем нехитрую, но достаточно обильную еду, утром пили чай с галетами. И снова шли. Часто – на первый взгляд идиотскими петлями, чтобы обойти зоны заражения, расползшиеся по местности смертельными кляксами.
Славка уставал, но не смертельно. Мерз по ночам, но – не слишком. Почти все время молчал и думал. Мысли были о разном, обстоятельные и спокойные. Раньше он не поверил бы, что можно быть таким спокойным, почти все время молчать и чувствовать себя так уверенно, передвигаясь километр за километром по миру, полному снега, ветра и жуткого холода.
Кстати, теперь он вполне оценил, зачем на одежде сквозная прорезь ширинки. Хотя предназначение этой щели понял уже давно.
Ему никто специально не рассказывал, куда и зачем они идут. Но и не скрывали – и из коротких разговоров Славка понял окончательно: им предстоит уничтожить логово последней большой банды в округе. То есть они идут в бой.
Первый настоящий бой в его жизни.
Наверное, он должен был испытывать какое-то волнение. Ну, положено так, разве нет? Размышлять о том, что придется убивать, мучиться мыслями о моральном выборе…
Ничего этого Славка не испытывал. Температура держалась около сорока, Жорке Тополькову отпилили голову, и тетя Оля больше никогда не дождется Никитоса в своем маленьком домике.
Какой моральный выбор? О чем вы?..
Белая пустыня не имела конца. Сложно было себе даже просто представить, что под этим снегом – целый мир. Его вехами остались деревья да кое-где крыши домов, или самых высоких, или стоявших на пригорках. Они напоминали, что еще три года назад в этой местности жили сотни тысяч человек.
Кое-кто, наверное, жил и сейчас где-то в этих почти невидимых под снегом деревнях. И звери некоторые уцелели, иногда встречались следы. Но ни выявление выживших, ни охота или спасение животных сейчас не интересовали отряд.
Заночевав последний раз в небольшом лесу, Северин через три часа после подъема вывел отряд к городской окраине. Пурга чуть унялась, и впереди серыми призраками рисовались многоэтажки «спального района», а дальше – за ними и над ними – и вовсе призрачные силуэты нескольких колоколен. И паутинный диск колеса обозрения. Когда-то в городе жило почти триста тысяч человек. На него упали две боеголовки, но они разорвались над аэродромом и над центром города, где дислоцировалась бригада спецназа ГРУ. Как и все многоэтажные капитальные застройки, город оказался вполне устойчив к взрывам, даже ядерным – многочисленные тесно стоящие здания быстро «глушили» ударную волну, да и гореть бетонные и каменные строения были не очень склонны. Самое страшное, конечно, – радиоактивное заражение. Именно оно и убило город. Оно – и междоусобные побоища за еду, за тепло… за все то, чего, оказывается, было катастрофически мало в любом большом городе прошлого.
Они шли пару километров вдоль железной дороги. Тут снега меньше намного, и почти везде видны останки людей. Кости, кости, кости… Около места, где столкнулись два состава, Северин объявил привал, буркнув:
– Почти пришли.
– А пути рано или поздно придется расчищать, – сказал кто-то из дружинников. Они заговорили об этом, а Славка отошел. Нет, не в туалет. В туалет надо было там, где ветер и снег тут же все заметают и развеивают запах. Ни в каких зданиях и вообще в затишке этого делать нельзя – никогда не знаешь, кто наткнется на эти твои следы через час-другой. Запах же в холодном воздухе закрытых помещений вообще держится очень долго.
Он поднялся в вагон пригородного поезда, соскочивший с рельсов и врезавшийся колесами в землю, но не упавший. Двери были открыты, в тамбуре гулял сквозной ветер. Но дверь в сам вагон была задвинута и легко откатилась на ролике с тихим шуршанием.
Снега внутри почти не было, только под двумя выбитыми стеклами с левой стороны. Правая сторона, все скамейки, была буквально завалена скелетами. Необъеденными – видимо, поработали черви раньше, чем наступили холода. Люди побоялись уходить, ждали, ждали… а потом уйти уже не смогли, умерли скорей всего от лучевки.
Почти половина скелетов – они сгрудились в дальнем торце вагона – детские. Уцелевшая одежда, рюкзачки – все выглядело неожиданно ярко, почти било по глазам. Славка отвык от ярких цветов.
Он подошел ближе. Всмотрелся. Почти на всех майках, рубашках – легких… ах да, было же лето! – виднелись наспех нашитые лоскуты с надписями. Фамилии, имена, возраст. Глупые просьбы позаботиться, в которых было идиотское, наивное, жуткое непонимание того, что заботиться некому и поезд идет в никуда.
Большинство рюкзачков вывернуто, выпотрошено. Валялись под сиденьями мобильники, блокноты, планшеты, ручки, какие-то еще вещи… Их бросали сразу, как только вынимали. Искали единственно ценное. Еду. Может, искали те, кто не сразу умер, продержался дольше остальных. Может, кто-то приходил уже потом.
На стене около второй двери, у самого пола, было написано – кажется, маркером (Славка даже поискал его глазами – не нашел…), синим – «МАМОЧКА, СПАСИ».
Славка усмехнулся. Ага. Сейчас. Хотели спастись – надо было уходить, а они сидели и ждали. Ну да, как учили по ОБЖ. Как послушные зайчики, как самый смачный идеальный идеал продвинутого ребенка пост-ин-дус-три-аль-но-го мира. Вагон казался им более-менее безопасным, уходить – страшно. Ждали МЧС и мамочек. Названивали, наверное, в звонилки, аж вагон гудел. Как он сам – тот он, который был тогда… А пришла лучевка. Хочется надеяться – пришла и прибрала их всех раньше тех, кому нужен был запас мяса. Да нет, наверное, тогда еще не было этого. Если кто чужой сюда и заглядывал, то за едой. Обычной такой продвинутой едой, чипсики-сухасики-шоколядки… У детей отнимать легко. Тем более у таких.
И взрослым, которые с ними ехали, было на них накласть. А может, и не накласть. Но как спасаться, эти взрослые не знали. Тоже сидели и ждали, пока не сдохли.
Все.
Он опять скривил губы в усмешке, глядя на короткую надпись, полную ужаса и беспомощности… и вдруг отчетливо надвинулся еле-еле освещенный рыжим светом бензиновой лампы подвал и мерзкое сопение… Ужас. Беспомощность.
«
Славка поправил ремень автомата. Еще раз окинул взглядом кости в ярком тряпье, разбросанные вещи… И тихо сказал:
– Простите меня…
Городские улицы зализаны снегом. Дома из-за высоких белых языков, забравшихся аж к окнам вторых этажей, казались какими-то накренившимися, половинчатыми. Старые вывески потеряли яркость. Повсюду курилась поземка, живая – единственно живая в этом мире – и злая, как вездесущие белые змеи.
Ковалев, покосившись на молча глядящего по сторонам Славку, сказал негромко:
– Хорошо, что такая зима. Весь главный ужас под снегом. Ни эпидемий старых, ничего.
– Ужаса и тут, снаружи, немало осталось, – ответил Северин. Тоже посмотрел на мальчишку. И кивнул дальше по улице: – Гляди. Гляди, гляди.
Славка чуть продвинулся вперед.
Сперва он не понял, что видит. Он смотрел и никак не мог сообразить, что это за странные статуи такие – дальше по улице с обеих сторон рядами с ровными промежутками.
А потом понял.
Это были люди. Белые, заиндевевшие, голые. Привязанные за вытянутые ноги и руки к высоким шестам. Много. Двадцать или тридцать. Много, точно не понять, потому что эти два ряда уходили в метельную муть улицы. Женщины, дети, несколько мужчин. Застывшие так, как вывернула их последняя судорога.
– За что их казнили? – коротко спросил Славка. Совершенно спокойным голосом.
Северин так же спокойно ответил:
– Это не казнь. Это холодильник, «букашка».
Теперь Славка и сам увидел, что некоторые трупы аккуратно обструганы – срезаны тут и там куски и полосы мороженого мяса.
– Ясно, – безразлично сказал Славка. – Они скоро придут? – Северин кивнул. – Кто-то нужен живым? – Витязь кивнул снова. Пояснил:
– Мы ведь должны узнать, где их логово. Все видел? Все понял?
– Да, – безразлично отозвался Славка. Еще раз посмотрел на тела на кольях.
И – усмехнулся…
Бандиты появились через час, около того. Их было пятеро – похожие на вороха теплой одежды, прикрытые белыми накидками, но двигавшиеся быстро и в то же время как-то… не по-человечески. Нет, Славка не придумал себе это, они действительно не были похожи на людей. Все пятеро – по разным сторонам улицы по двое, а один совсем молодой, лет 14–16, посередине – прошли неподалеку от лежащего в снегу Славки. Они не проваливались, были в снегоступах. За плечами – пустые обвисшие рюкзаки. В руках – оружие, автоматы в основном. У одного – ручной пулемет, «РПК», с барабаном-магазином, да еще у молодого была «Сайга». Ощущалось, что они не ждут нападения, но готовы к нему.
И все-таки их готовность оказалась недостаточной. Славка не сразу понял, что пулеметчик, отброшенный попаданием к стене дома, сползает по ней в сугроб, неловко подломив ноги в вывернутых снегоступах, а наперерез двум идущим впереди слева и справа метнулись две белые тени и повалили в такую же белизну. Молодой парень неожиданно шустро развернулся и прыжками метнулся назад – чтобы почти натолкнуться на вставшего на колено Славку.
– Не надо! – Парень бросил оружие и вскинул руки, перекосив рот от ужаса. – Не…
– Уйди! – Его оттолкнул рванувшийся назад, в спасительную метель, здоровяк с «калашниковым» наперевес – последний из бандитов. – Чего вст…
Славка выстрелил на секунду раньше бандита. Убитого подбросило, развернуло в темных брызгах из головы, швырнуло в снег ничком. Он дернул ногами и застыл там – труп быстро начало заносить снегом. Парень, стоя на коленях с высоко поднятыми руками, твердил:
– Не стреляй, не стреляй, не стреляй… – как заклинание.
Славка, не убирая с него прицела, подошел к убитому, посмотрел. У бандита не было половины головы – Славка попал в него сразу двумя 5,45-ми, над правой бровью посередине и немного выше и правей. Мальчишка чуть покривился – ему не было жалко убитого, его не тошнило, но просто это оказалось очень противно. От убитого разило – разило не только потом, а… на всю жизнь мальчишка запомнил этот жуткий запах, исходивший от первого убитого им живого существа. Отвернулся, поднимая автомат убитого, но свой продолжая держать на ремне в положении для стрельбы от бедра, и подошел к живому бандиту.
– У тебя как? – окликнул Северин.
– Взял младшего, веду, – отозвался Славка.
– Этот не нужен, – сказал Северин, – видимо, одному из дружинников. Кто-то взвыл – жутко, дико – и забулькал. Славка стянул широкой петлей – вздернув рукава, вплотную одну к другой тыльной стороной – руки стоящего на коленях захваченного. Свободный конец он петлей накинул на шею бандита и рывком за руки заставил подняться.
– Не надо, задушишь… – плаксиво попросил парень.
Славка молча ударил его в спину прикладом, повесил на его шею – назад – трофейные автомат и «Сайгу» – и толкнул стволом в поясницу:
– Пошел.
– Отпусти, – попросил парень. – Пожалуйста. Я не ел. Не ел я! Я случайно. Я не хотел ничего, они заставляли. Отпусти, а? – и обернулся. В его глазах были слезы, гной и надежда. Давно не мытая кожа лица дергалась, как будто под нею ползали черви. – Отпусти… ну будь человеком, «витьки» же меня конча-ат! – Он это почти простонал, по щекам градом потекли слезы. – Пацан, пожалуйста, пацан… у меня брат такой же б…
– Еще скажешь что-нибудь – прострелю колено, – спокойно оборвал его Славка.
Парень тонко, тихо завыл – беспомощно, жутко – и, заплетаясь снегоступами, потащился по снегу, уронив голову, в сторону выхода с улицы. На ходу он что-то бормотал – неостановимо бормотал про школу, про брата, про солнце – и дергал лопатками. Они шли по аллее между ледяных статуй на кольях, и Славка думал, что все сейчас правильно…
Оба схваченных взрослых людоеда лежали в сугробе – зарезанные. Дружинники стояли широким кругом за укрытиями – лицами наружу. Кадеты проверяли какие-то вещи. Северин смотрел на то, как приближается, ведя захваченного, Славка.
– Молодцом, – сказал он, когда Славка остановился, толкнул парня в спину и отсалютовал. – С почином тебя.
– Да он не сопротивлялся, – смутился Аристов. – А того я просто сразу застрелил, и все.
– Потому что он в тебя выстрелить не успел, – хмыкнул Северин. – Так что – молодцом, и не спорь… – и повернулся к парню. Молча – но тот рухнул на колени, словно Северин подрезал ему сухожилия. Попросил очень убедительно:
– Не убивайте. Я не виноват. У меня брат был, как вот этот ваш пацан… – Он хотел кивнуть на Славку, но помешала петля на шее.
– И где твой брат? – тихо спросил Северин. Парень стал клониться-клониться-клониться… уткнулся лицом в снег и заплакал, тычась в белизну снова и снова. Судорожно задранные связанные руки торчали вверх над его спиной, пальцы подергивались, как у умирающего. – Поведешь нас к логову. Потом мы тебя убьем. Легко.
– Я жить хочу… жить хочу… – скулил парень, явно не слыша Северина. – Не надо… я не виноват… я жить хотел очень… я не хотел его убивать… я не хотел… простите… пощадите меня… я жить хочу… будьте людьми…
Поделиться книгой: