И у этого было твердое обоснование. Никому не хотелось вернуться «царем природы» на опустевшие земли и царствовать в мертвом мире…

К величайшему изумлению Славки, заглянувшего вскоре после неспешного, приятного подъема в умывалку, там оказался Игорь. Более того, он стоял перед зеркалом одетый в сандалии на босу ногу, яркую майку и широкие короткие бриджи – и рассматривал свое отражение. Он так этим увлекся, что к вошедшему Славке даже не обернулся, а когда тот кашлянул – то почти подскочил и почти упал, наткнувшись ногой на старомодный кожаный портфель с потускневшей от времени застежкой, который стоял рядом с ним на полу.

– Нну-ну, – ехидно сказал Славка, прислоняясь плечом к косяку и скрещивая на груди руки. В этой одежде Игорь казался совсем малышом… Ну, выглядел на свои годы, как их считали раньше. Причем малышом растерянным, которого идиоты-родители зачем-то побрили наголо. – Пора тебя в дурдом сдавать, – убежденно продолжал Славка. – Что это за ерунда? Она тебе и мала к тому же. Пальцы вон торчат. И майка того и гляди треснет…

Игорь посмотрел на ноги – пальцы в самом деле высовывались вперед, ремешки сандалий удлинялись, и здорово, а подошва оставалась прежней. Он пошевелил этими самыми пальцами и неожиданно сказал спокойно:

– Я очень хочу на улицу в этом выйти… – Увидев, что лицо Славки стало по-настоящему встревоженным, помотал головой: – Не, ты не думай, я не чокнулся. Я знаю, что нельзя. Просто стою и мечтаю. Это моя старая одежда, потому и… мала.

Слава опустил руки и встал прямо. Сказал тихо:

– Прости.

– А… – Игорь махнул рукой, потянул с себя майку. Крутя ее на руке, спросил задумчиво: – Мы ведь такое больше никогда не наденем?

– Да я и не хочу, – пожал плечами Славка. – Мне такой вырвиглаз никогда не нравился.

– Я не про цвет, ты как будто не понимаешь… – Игорь повесил майку на плечо. – Ведь не наденем? Чтобы на улице побегать?

– Нет, – ответил Славка. И прикусил изнутри щеку.

– Вот именно. – Игорь вздохнул. – Вырвиглаз, ну да. Ну хотя бы просто сандалии, майку и шорты. Чтобы бегать, когда жарко… – Он говорил очень взросло, слишком взросло даже для нынешнего времени. – А мне очень хочется. Ерунда, я понимаю. А мне хочется. Вот и все.

Славка зажмурил на секунду глаза и представил себе золотистый песчаный пляж, серовато-серебристую воду и зелень деревьев. И подумал, что он много раз видел такие пляжи и мальчишек на них, но сам ни разу на таком не был – не отпускала мама, да и он побаивался. А теперь, получается, никогда-никогда он и не побывает на таком пляже?

Он открыл глаза. Игорь смотрел прямо на него. Горько и с обидой.

– Третьяков, – вдруг сказал Славка. – Слушай, Третьяков. А давай с тобой поклянемся, что, как только это станет возможно, оденемся в шорты, майки, сандалии и… сходим на пляж. А?

– А если нам будет по сто лет? – криво усмехнулся Игорь. Губы у него отчетливо дрожали.

– А все равно, – решительно ответил Славка. – Это не важно, Третьяков. Ну не важно же, Игорь. Важно, что будет, куда сходить. И мы сходим. А другие мальчишки… ну, настоящие, которые тогда будут мальчишками… будут туда бегать, как будто так и надо. И ничего не будут бояться. Совсем ничего. Я не про то, что случилось… ну… Игорь, чччерт… ну я вот раньше жил и многого боялся безо всякой войны. Хулиганов боялся, например. Я из-за этого страха даже пляжа не видел… – Игорь смотрел внимательно и понимающе, и Славка продолжал сбивчиво, почти мучительно: – А тогда будет такой мир, что они, мальчишки те, этого бояться не будут… у них вообще не будет никаких страхов в душе, а значит, они будут как мы, только… лучше. Потому что человек плохим делается от страха… даже от маленького… Мы придем на пляж, и они пусть над нами смеются, если хотят.

– Они не будут смеяться, – возразил Игорь. – Они поймут. Надо, чтобы они понимали про нас… даже если сами ничего этого знать не будут уже… Ладно. Давай так и сделаем. Я клянусь, что сделаю так, если буду жив.

– И я клянусь, – отозвался Славка, – что сделаю так. А если меня не будет… то я все равно буду. Я все равно приду. И увижу и пляж, и мальчишек тех…

– Правильно, – сказал Игорь. – Тогда и я тоже… все равно приду, даже если меня не будет. Клянусь.

– Клянусь, – повторил Славка и пожал протянутое голое предплечье, ощутив, как прочно сомкнулись пальцы Игоря – на его предплечье поверх камуфляжа.

* * *

Славка с Борькой выбрались в поселок во второй половине дня. Чтобы попасть туда (в сущности, это была разросшаяся деревня, стоявшая недалеко от окраин Т.), достаточно было спуститься с холма и пройти по мосту, закрытому с обеих сторон огромными бронещитами. Со спуска была смутно видна дорога на законсервированный металлургический завод, вдоль которой горела цепочка фонарей, и сами темные контуры заводских зданий.

На главной поселковой улице, которая как раньше называлась Советская, так и осталась, сильно, продувисто мело. Было не очень холодно – около тридцати, ветер срывал с верхушек сугробов, между которыми прятались расчищенные хозяевами тропинки к домам, быстрые белесые струйки. Из некоторых сугробов деловито-лениво побрехивали живущие там собаки. Огней в домах почти нигде не было – все так или иначе на работе; над крышами тут и там с трещащим негромким журчанием, почти неслышным за ветром, неостановимо вращались лопасти больших генераторов. Почти вся энергия от ТЭЦ, почти все с трудом возобновляемые запасы горючего уходили на поддержание работы больницы, нескольких мастерских, скотного двора и центрального комплекса теплиц – где ветряки не справились бы. Впрочем, они работали и там, но только как вспомогательные источники. А вот освещать и даже отчасти отапливать жилые дома – их мощностей вполне хватало.

Середина улицы, проезжая часть, была расчищена капитально, тут регулярно ходил грейдер. Горели редкие, но яркие фонари. Около одного из них участковый распекал, держа за шкирки и чуть потряхивая, двух сопящих мальчишек 8–10 лет:

– Я вам сколько раз говорил, чтобы так не катались? Вылетите на проезжую – и прямо под скребок. Или просто кому под ноги – хорошо, что ли? Все, голубчики. Лопнуло мое терпение. Готовьтесь в школе к дополнительным работам, а дома – к ремню…

– Меня не лупят… – буркнул тот, что слева. – Не говорите, дядь Коль, пожалуйста, Алешку же, – он кивнул на приятеля, – бьют сильно. Лучше с его отцом поговорите, потому что так все равно нельзя…

– А если голов лишитесь? – Участковый не выпускал их. – Черт с ними, с головами, вам они, пустые, все равно не нужны, – если вам руки-ноги поотрезает? Вот что. Если хотите, чтобы не сказал, хватит вам тут кататься, собирайте, кого сможете, и делайте горку вон там, – он кивнул головой за дома, – где пруд был.

– Мы давно хотели! – оскорбленно вскинулся разговорчивый. Алешка же, видимо, поняв, что лупцовки дома не будет, поддержал товарища:

– Вы же сами говорили, сколько раз все мальчишки к вам ходили, – нельзя, потому что лес близко и там опасно!

– Было опасно. – Участковый отпустил их, поправил теплую куртку. – А теперь там новую очередь под теплицы строить будут, завтра начнут. Стройка вас прикроет. Сделаете?

– Сделаем! Мы всех соберем! Приходите глянуть, такая горка получится! Мы давно думали! Только негде было! – начали перебивать друг друга мальчишки.

– Сначала сделайте, потом хвастайтесь, – отрубил участковый. И добавил: – А с отцом я поговорю, Алексей. Он что, пьет еще?

– Бросил давно! – почти яростно вступился мальчишка. – Да и что ему сейчас пить-то? У них на коровнике нелады постоянные, он просто злой все время на это, не надо его отчитывать!

– Поговорю, поговорю. Ну… – Он кивнул мальчишкам и зашагал по улице.

Ребята сдвинули головы ближе и азартно зашептались. Даже не посмотрели на прошедших мимо Славку с Борькой.

Служба участковых подчинялась поселковому Совету, не витязям. Как правило, в ней остались бывшие федеральные полицейские, для кого на самом деле слово «долг» имело высокое значение. Их было мало, но ведь и «поле работы» резко сократилось. Пожалуй, о каждом из этих людей можно было снять или написать комедию, боевик, драму – все, что угодно.

– А я с горки никогда не ездил, – сказал Славка неожиданно для самого себя и недовольно нахмурился.

– Брось, – недоверчиво посмотрел на него Борька.

– А негде было. Я же в большом городе жил. Там зимой мэрия вообще устраивала разные такие вещи, но мама боялась меня отпускать… а, черт! – Он ударил себя перчаткой по губам, сплюнул в сугроб и огрызнулся на Борькино «А я…»: – Хватит! Идем скорей, холодно!

Но мальчишки не ускорили шаг, несмотря на призыв Славки. Им было… нет, не страшно. Им было очень тяжело. И Славка сказал, когда они молча и медленно прошли еще с десяток шагов:

– Иди назад. Я первый вызвался. Чего двоим…

Борька остановился. Было видно, что он готов повернуть. Но потом – помотал головой и вздохнул:

– Нет. Вместе пойдем, – и сердито опередил открывшего было рот Славку: – Заткнись! И так тошно. Не… это… Не искушай.

Они прошли еще с десяток шагов и остановились около поворота к небольшому домику – из тех, что собирали сейчас из готовых панелей по каким-то норвежским чертежам. Дома были тесными, но теплыми и достаточно удобными, а на большее пока никто не рассчитывал. Тропинка к дому была расчищена, около калитки сидел настороженный мохнатый пес. При виде остановившихся мальчишек он трижды сигнально гавкнул.

Никита жил здесь. Точней, тут жила его мать. Мужа себе женщина так и не нашла (и не искала особо), поэтому и детей – ни родных, ни взятых на воспитание – у нее, кроме Никитоса, не было. За это могло и влететь, но в текстильном цехе, которым управлял бывший знаменитый модельер, женщину высоко ценили, об этом знали даже «букашки». Согласно недавно окончательно принятой на буквально чудом состоявшемся большом общем радиосовещании РА «Русской Правде», женщина не имеет права одна воспитывать сына. Но в буквальном смысле тетя Оля Никиту и не воспитывала, он жил, учился, воспитывался у витязей.

А она просто у него была. Мама. И он у нее был.

Был.

Мальчишки переглянулись, не в силах сделать еще шаг. Если честно – они бы, наверное, ушли. Может быть, даже убежали бы. Этот груз слишком тяжел, невыносим, и каждый цеплялся сейчас отчаянно за мысль, что такие вещи сообщают витязи, а они… они же никто. Они даже не кадеты. Так что же… но тут дверь отворилась.

– Я знаю, – вышедшая на низкое крыльцо женщина улыбалась. Не вообще, это было бы страшно, а стоящим у калитки мальчишкам. – Я знаю все. Уже знаю.

– Ну… – Славка переступил с ноги на ногу. – Вот. Мы пришли, чтоб сказать, – и толкнул Борьку. – Идем, Борь.

– Да, мы пойдем, – быстро согласился тот. – Мы все… Пойдем.

Они попятились, чудом не падая со ступенек. И вздрогнули, услышав голос матери Никитоса:

– Боренька, Славик… куда же вы? Вы не уходите. Заходите, заходите…

– Нам вернуться надо… – начал Борька слабо возражать, но женщина ответила неожиданно уверенно:

– Я договорюсь… Бобка, пропусти.

Пес привстал, вильнул хвостом и дал открыть калитку…

…Тетя Оля уложила их на широкой модерновой кровати, которая казалась чужой в пустом доме, а сам маленький дом казался сейчас просто огромным… А одеяло – большущее, деревенское, ватное – словно бы принадлежало еще одному миру, оно не подходило кровати и дому, как сами они не подходили друг другу.

Для Никиты дом – это было место, где живет мама. А для нее домом был сын. Поэтому несоответствия такие не замечались. Тогда. А теперь?

Славка подумал об этом, перед тем как уснуть. А Борька уснул мгновенно, едва лег.

Они очень долго говорили с тетей Олей, и Славка нет-нет, да и ловил себя на мысли, что это дико. Тетя Оля улыбалась, даже смеялась. И Никиту вспоминала так, словно он вот-вот придет. Это тоже могло быть страшно… но она попросила обоих мальчишек прийти на погребальный костер, и от этих ее слов Славке стало легче, и он видел, что и Борька тоже расслабился. За окном домика все завывала и завывала пурга, а они сидели, разговаривали о разном, пили липовый чай с печеньями (это для Никитки было, но ему уже не надо, спокойно пояснила тетя Оля)… и не заметили, как сперва начали поклевывать носами, а потом словно бы сами собой остались ночевать. Они вообще-то не хотели делать этого, хотя тетя Оля сходила и принесла записку-разрешение – главным было завтра утром появиться на построении. Но потом решили остаться. Просто переглянулись и согласились.

…Славка проснулся, как и уснул, – тоже толчком. Уже привычно не подал виду, что не спит, прислушался и всмотрелся из-под чуточку приподнятых век.

И удивился. Тетя Оля не спала. Она сидела за столом – и не одна, напротив нее устроился мужчина… в котором при свете прикрытой абажуром лампочки Славка узнал дружинника Северина, Аркадьева.

Того самого. И заставил себя удержать и без того тихое дыхание, поневоле прислушиваясь к словам, которые он говорил:

– Выходи за меня, Оль. Я и раньше хотел предложить. С духом собирался. Я один – это еще ладно. А вот ты одна – это плохо. Будем вдвоем, а там – и еще появятся… Он ведь погиб из-за меня. Я теперь еще и в долгу перед тобой.

– Выйду, – тихо ответила женщина. – Зря ты молчал. И он молчал. И я, дура, молчала. У него никогда отца не было. А тут хоть немного побыл бы с отцом… Говорят, он приказ нарушил. Правда?

– Не приказ. Тут ничего не прикажешь… совет. Его каждый понимает, как может. Совет был – в драку не лезть. А он полез.

– А кто его убил, тот… – Женщина пошевелилась, дернулись тени.

– Его Генка заколол. Холин. Ты не помнишь его, наверное…

– Я их всех помню, кто с Никиткой дружил. Это хорошо, что заколол. Неправильно было бы, если бы Никитка погиб, а тот ушел… Только у меня условие будет. – Голос женщины стал властным.

– Слушаю, – ответил Аркадьев.

– Первого сына Никитой назовем. И как хочешь добивайся – но первый ребенок, который на семью пойдет, – тоже наш будет. Не хочу… пустоты.

– Согласен, – тут же сказал дружинник. – И дом пристроим. А то тесно.

– Виктор, скажи… – Женщина опять повела плечами. – Ты в Бога веришь?

– Нет.

– И я нет. Раньше верила. Пока Никитку в детдом не забрали. Потом верила все еще, но спрашивала – за что, зачем? А Он молчал. Я и перестала. Но ты скажи мне, выходит, он совсем умер? Там нет ничего?

– Я не знаю. – Дружинник провел прямой ладонью перед лампой, в комнате на миг потемнело. – Может, и нет там ничего. Но что потом ничего нет – я тоже не верю. Может, он вернется. Может, ждет нас где-то.

– А говоришь – в Бога не веришь, – усмехнулась женщина.

– А это не в Бога вера, – упрямо ответил дружинник. – Я… объяснить не могу. В Род, что ли? В память, в долг. Не знаю. Не могу сказать, мозгов не хватает. – Он покачал головой, подсел ближе.

Славка заставил себя не вслушиваться в шепот, потому что это было бы очень и очень некрасиво. Он тихонько повернулся на бок под одеялом, подтянул коленки к груди, спрятал между них ладони, засунул нос под одеяло поглубже… и мгновенно уснул опять.

Ему приснился Никитос. Загорелый, легко и немного странно одетый, сосредоточенно-насупленный, он упругим неспешным шагом шел вверх по лесистому летнему склону. Было жарко, в небе над кронами редко растущих лиственниц пекло в почти белом небе ярко-белое солнце. В левой руке у Никитоса было какое-то оружие… кажется, винтовка. Он вроде бы даже видел Славку, хотя тот сам не осознавал себя на этом летнем откосе, четко понимая, что спит. Вроде бы даже что-то ему говорил… что-то важное… и главное – Славка четко понимал (и понимание это наполняло его изумленной радостью), что Никитос – живой…

– Славик. Славик, вставай…

Ох. Будильник, что ли, не сработал?

– Ма-ам… – пробормотал Славка, пытаясь повернуться под каким-то странным тяжелым одеялом. – Мамм… чего… рано… не тряси-и…

– Славик, вставай. Боренька, вставай. Вставайте, мальчики, вставайте, вам пора… пора…

«Какой еще Боренька?! Борька Савостьянов, что ли… что этот жирный… жирный… в моей комнате делает?!»

Славка привстал на локте, щурясь. И брякнул:

– Доброе утро, мам…

Тетя Оля, расталкивавшая слабо шевелящегося Борьку, остановила руку. Посмотрела на Славку – тот сам опешил, оторопел. Мягко, тепло улыбнулась и, протянув руку, легонько потрепала все еще ошалелого мальчика по взлохмаченным волосам. Отходя, сказала через плечо:

– Вставайте, вставайте, если быстренько сделаете все, останется время чай попить.

Славка только теперь очнулся на самом деле. Ему стало неловко. Но в то же время он все еще ощущал на голове руку женщины – и хотелось плакать. Борька, кстати, уже тоже сидел рядом, держа себя правой рукой за плечо и чуть покачиваясь. Потом вдруг спросил – совсем не сонно:

– Тебе Никитос снился?

– Да, – не удивился Славка. – Рай какой-то, что ли…

– Не, – покачал головой Борька. – Это не рай. Он такой… серьезный был. Деловой. По-моему, у него какое-то важное дело. Он еще мне… – Борька яростно потер лоб. – Что-то он мне важное сказал. Помнил я ведь. И забыл сейчас вот.

Славка вздохнул, спустил ноги на холодноватый пол:

– Ладно, давай вставать. Пора правда… – и сказал отрывисто, глядя в сторону: – Я сто лет так хорошо не спал…

…На улице было темно. Славка уже привык, что темно – всегда, и научился различать темноту «дневную» и «ночную». Так вот – сейчас раннее утро, часов пять. И очень холодно, не меньше сорока. Хорошо хоть, ветер стал намного слабей, чем был вечером.

Мальчишки постояли у калитки, поглядывая на оставленный дом и огонек в окне. Борька сказал, подтягивая перчатки:

– Знаешь, чего я очень хочу? – и, не дожидаясь ответа Славки, пояснил: – Хочу зеленые деревья увидеть. Очень хочу. Больше всего боюсь, что никогда не увижу.

Славка скользнул взглядом по деревьям вдоль улицы – уцелевшим от порубки. Они казались призрачными тенями, кое-где подсвеченными фонарями. Они спят или умерли? Может быть, когда сойдет снег… если… нет, когда, когда!.. когда сойдет снег – земля будет пустой и мертвой, и придется начинать с самого начала все-все-все? Или все-таки…