Косой снег. Это день – но полутьма и вечный ветер. Ровный ряд из трех десятков мальчишек 8–12 лет, одетых в легкие водолазки, штаны и бурки, за плечами автоматы, напротив такого же ровного ряда соломенных чучел на вмороженных в плотный ледяной сугроб кольях. Северин – воротник бушлата поднят, голова не покрыта – за строем ходит, как большой зверь на мягких лапах.
– Смерти бояться не надо. – Голос Северина ровен и бездушен. – Это одномоментное событие – и потом вы о нем даже не вспомните.
– Ха! – Под синхронно выброшенными кулаками мальчишек воздух пел, чучела тряслись и раскачивались.
– Еще!
– Ха!
– Бей!
– Ха!
– Убей!
– Ха!
– Убей!!
– Ха!!!
С треском ломается первый кол. Чучело падает – разбитое, забрызганное кровью с костяшек, как своей. Славка, тяжело дыша, стоит над ним – широко расставив ноги, с сумасшедшими глазами, белые ноздри раздуты, на губах – хлопья пены.
– Добей!
– Ха! – Каблук высокого ботинка разминает голову чучела.
Пощечина.
– Почему ждал команды, щенок?! Лечь! Ползком по кругу! Вперед!..
…Тах, тах, тах – пули взрывают снежный кисель возле локтей, возле каблуков, у головы. Мальчишка ползет. Перед глазами в землю втыкается нож – не «полевка» витязя, но действительно хороший финский нож, «Смерш-4». Славкин нож.
– А ну! Убей меня! Попробуй меня убить – и пойдешь отдыхать! Ну, давай, щенок! Давай, щенок! Давай!
С хриплым рычанием Славка бросается – с отжима, непредставимо быстро для обычного человека. Пинок в живот швыряет его обратно в размешанную снеговую жижу.
– Медленно, плохо, очень плохо – убит! – Каблук рушится на лицо, но лишь разбивает губы. – Еще раз! Быстро! Или понравилось валяться в грязи?!
Славка уже не рычит – он яростно визжит, но бросается не совсем вперед, чуть в сторону, и начинается быстрый страшный танец…
Мальчишка с вывернутой рукой сгибается к ногам Северина – нож лежит в снегу.
– Проси, чтобы отпустил!
Рука уходит совсем непредставимо – через затылок почти на лоб, связки хрустят. Перед глазами алый туман, уже даже не боль, а что-то неясное и страшное.
– Проси! Ну?!
Вместо просьбы о пощаде Славка вслепую вцепляется зубами в бедро Северина – через ткань теплых штанов, через егерское белье. И не размыкает челюстей даже от ударов по голове…
Холодный водопад сверху. Славка размыкает веки и бормочет в лицо Северина:
– Убью…
Короткая ухмылка:
– Пока не сможешь. Вставай. Ты молодец, Славка.
Мальчишка встает и ухмыляется в ответ. Северин тихо говорит, глядя ему в лицо:
– Тебе сейчас кажется, что справедливости на свете нет, что над тобой измываются бесчувственные чудовища и что ты буквально вот-вот умрешь от тоски и усталости. Может быть, тебе даже хочется пойти в тихий уголок и повеситься. Застрелиться ты пока, наверное, боишься, хотя поверь – смерть от пули в голову намного легче и быстрей, чем в петле. Но вот что, слушай: это все пройдет. А справедливость – это ты.
– Я? – коротко и серьезно спрашивает Славка. Северин чуть приподнимает верхнюю губу в ухмылке:
– Ты, ты. И чтобы ее – справедливость – возродить и поддерживать, ты должен быть умелым, хитрым, умным, сильным, безжалостным и решительным. Иначе справедливости и на самом деле не станет, потому что банды и безумцы перебьют нас… – Он обводит взглядом всех неподвижно стоящих на снеговом ледяном ветру мальчишек и повышает голос: – Мы бесчеловечны, это верно. Вернее, умеем быть бесчеловечными. Но бесчеловечность сама по себе – это наркотик. Он дает яркое пламя, массу ощущений и чувств… а потом быстро и начисто выжигает душу, и становится скучно и незачем жить. И даже бесчеловечность приедается бесчеловечному бессмысленно. Когда же наркотик применяют во время операции – он спасает жизнь. Такова же и наша бесчеловечность. У нее есть Цель. Цель, которая больше любого из людей, уцелевших на планете, настолько же, насколько мы сами больше любого из нелюдей. Кто-то скажет о нас: «Их цель выжить». Это глупость или ложь. Или глупая ложь. Цель выжить есть и у людоеда, более того – это его главная и единственная цель. Кто-то скажет о нас: «Их цель властвовать». Но и это нелепость. Власть в наших руках и без этого. Если бы мы хотели властвовать, мы бы властвовали. А мы защищаем, оберегаем, лечим, учим и принимаем в свои ряды новых, которых учим тому же. Наша Цель – новый мир. Мир без бесконечного повторения пройденного. Мир новых людей. Отборных людей из отборного материала. Что такое отборный человек?
И мальчишки откликаются – перекличкой:
– Не лгать!
– Всегда говорить «За мной!», а не «Вперед!».
– Любить Отечество больше себя!
– Знать! Уметь! Верить! Делать!
– Быть, а не казаться!
– Если делать, то невозможное!
– Помнить, что жизнь на время, честь – навечно!
– Не отступать и не сдаваться!
– Уметь больше всех, учить этому всех!
Северин кивает. И поворачивается лицом к снегу:
– За мной… бегом… марш!
– Мам! – Борька надрывается, глядя в лицо матери, стоящей посередине солнечного, хорошо знакомого коридора. Та улыбается грустно и любяще. – Мам, иди сюда! Мам, я тебя прошу, я тебя умоляю!
– Борь, я не могу, – качает головой женщина. – Ты же сам повесил эту табличку.
Борька резко оборачивается. На двери его комнаты – висит табличка «Без разрешения не входить», на ней изображен ухмыляющийся череп с перекрещенными костями.
– Мама… мамочка… – шепчет Борька. Он почему-то не может сойти с места, хотя до матери – всего пять шагов, их можно преодолеть в два прыжка. Всего два прыжка! – Мам, иди сюда…
– Я не могу, – снова печальное покачиванье головой. – Помнишь, какой был скандал у школьного психолога? Тебе было нужно, чтобы тебя уважали. Я подписала бумаги. Я не могу туда войти.
– Я сниму ее! – отчаянно кричит Борька. Бросается к двери, срывая ногти, пытается снова и снова содрать табличку с ухмыляющимся черепом (он очень гордился, что у него на двери такой прикольный рисунок…). – Мама! – оглядывается через плечо. – Мам, не уходи! Подожди! Я ее сниму! Ну же, гадина!!! – Он бьет кулаком, но табличка словно бы вросла в дверь. И череп ухмыляется приглашающе-весело. – Мамочка, родненькая, прости! – истошно кричит мальчик и снова оборачивается, чтобы не прыгнуть, а проползти эти пять шагов на коленях…
Поздно. В коридоре нет матери. Борька холодеет, узнавая этих людей. Только сейчас вместо лиц у них – просто черные ямы.
– Нам разрешение не нужно, – хихикает первая безликая фигура. И протягивает руки.
– А-а-а!!!
Борька сел на постели, дико озираясь кругом. Никто в спальнике – хотя сначала вздрогнули все – по традиции не смотрел на него, только Славка, который занимался ножом, одновременно заглядывая в лежащий на тумбочке конспект по кризисной экономике малых групп, спросил тихо:
– Сон, что ли?
– Задремал, – заставляя губы не плясать, ответил Борька и потер лицо ладонями. Славка больше ничего не спросил. – Отбой сейчас, да? – Борька глянул на часы над входом.
– Скоро… Да завтра все равно выходной. – Аристов потянулся. Он поразительно быстро влился в коллектив – прошло всего два месяца с того момента, как Борька его подколол – ушастого, с перепуганными глазами, робко стоящего около кровати. Сейчас Славка новеньким ну ничуть не выглядел, да и не был.
красивый, хотя и не очень умелый мальчишеский голос разносился по казарме кадетов.
– Прекрати орать! – Славка кинул в направлении голоса скрученным ремнем. Голос оборвался.
Борька, устроившийся на соседнем табурете, поднял глаза и удивленно спросил:
– Ты чего? Хорошо же поет.
– Мне пох, – угрюмо буркнул Аристов, доводя на растянутом между кроватью и кулаком ремне лезвие финки.
– И песня хорошая, – вздохнул Борька. – Мульт такой был. «Бременские музыканты». Помнишь?
– Ничего я не помню, и ты не помнишь, – отрезал Славка, любуясь заточкой. – Выдумки все это. Приснилось. Понял?
– Да понял, понял, – отмахнулся Борька. – С тобой свяжись… Бешеный.
Славка спокойно посмотрел на друга.
– Я знаю, – сказал он обыденно. Через плечо громко сказал: – Мить, извини.
– Нервы, – усмехнулся Игорь, лежавший на своей койке. Митька Баруздин опять начал напевать про солнце, присоединив к голосу еще и гитару. – По дейчу завтра поможешь?
– Помогу. – Славка облизнул изнутри все еще припухшую губу. – Как можно таким тупым быть? Я два языка знаю, ты один выучить не можешь!
– Я маленький еще, – хныкнул Игорь.
Борька захихикал, закидывая руки за голову.
От дверей донеслось:
– Эй, хватит, Лесь сейчас сказал, чтобы приводили себя в порядок и ложились! А то он не посмотрит, что сегодня учения были, а завтра выходной, – устроит построение по всей форме!
В спальнике зашуршало и тихо загудело. Славка заторопился – ему хотелось в душ…
…Когда Аристов вышел из душа, тихонько насвистывая, вытирая короткие волосы и раздумывая, не побриться ли снова налысо, то первое, что он увидел: трое ребят (двое вышли раньше его, а Денис Марьянов, как всегда, наоборот – затормозил и еще не ходил в душ) стоят под часами и смотрят, как Лесь, встав на табуретку, прикрепляет на доску восьмую фотографию. Рядом на втором табурете сидит, держа на коленях автомат, Генка Холин. У его ног лежит снаряжение.
Кто-то весело толкнул Славку в спину, сказал:
– Ну чего ты… – и отчетливо захлебнулся воздухом.
Славка, как полупарализованный, пошел через проход спальника. Генка поднял голову и неотрывно смотрел на приближающихся товарищей – они шли медленно, молча, не осмеливаясь ускорить шаг.
Лесь спрыгнул с табурета. Тоже посмотрел на «букашек», и они остановились.
– Никитос? – спросил за спиной Славки Игорь. Славка вздрогнул. Генка кивнул – они ушли три дня назад вместе с Никитой Бычуном. Потом сказал:
– Топором убили. Нам говорили – держитесь сзади. Говорили. А он, когда дружинник упал… в общем, полез вперед – поднимать. И его прямо в затылок. Жилет-то выдержал. А шея сломалась. Если бы не он – дружинника бы убило. Аркадьев. Вы же помните, Никитос к нему всегда льнул… Он сейчас ругается. Говорит – лучше бы его. А теперь чего… теперь все… – Генка откинулся к стене, криво улыбнулся.
– А как же его мама? – тихо спросил Митька. Он обошел Славку и стоял у своей кровати. – Теть Оля как же?
– Я не был, – ответил Генка. – Ребята, убейте – я не могу. Я не пойду.
Славка слушал непонимающе. С Никитосом он не дружил так, как с Борькой или Игорем, но они все равно были товарищами. Из одной команды. Его история Славку в первый день удивила – Бычун смог вернуться к маме из детдома как раз потому, что началась война. И его маму он видел много раз, она тихая, ласковая, хозяйственная…
«Лучше бы меня, – вдруг отчетливо и честно подумал Славка. – Нет, правда – лучше бы меня. А это же… как же так?!»
– А что этот? – спросил Игорь. – Кто его убил…
– Я его догнал, – сказал Генка. – Там свалка была, взрослые перепутались. А он побежал. В коридор. Я по головам… не помню. Не помню. Догнал. Все. Это ему не мальчишку лежачего в спину бить.
Озлобленно-радостное шевеление прошло по тесной группе «букашек». Славка ощутил, как передернулись мускулы от удовлетворенной ненависти.
– Я схожу к его… к тете Оле, – сказал он.
– Я с тобой, – тут же добавил Борька. – Завтра. В выходной. Лесь?
– Конечно, – кивнул кадет Ильин.
А Митька, глядя куда-то в сторону, тихо-тихо сказал, но услышали все:
Выходной большинство мальчишек проводили просто – первую половину дня спали, вторую – в основном читали и разговаривали, да еще готовили, если подходила пора, сообща новый номер «Букашки» или нехитрые номера самодеятельности для собственного развлечения, а часам к шести вечера в основном подавались в тир, где оставались до девяти, а то и позже. На стрельбе прочно «сидели» все без исключений, и в тире – большом павильоне с механизмами, открывавшемся на дальнее стрельбище на свежем воздухе, – их всегда были рады видеть. К их услугам были любые стволы, имевшиеся в наличии, и, в сущности, нелимитированное количество патронов. Мальчишки набивали синяки, глохли от пальбы, отшибали себе пальцы – и постепенно приобретали все более и более изощренное мастерство в обращении с оружием любого типа. А после тира почти всегда и почти все находили время заскочить или на конюшню, или на псарню. Было немного странно видеть, с какой нежностью мальчишки ластятся к собакам и лошадям, ссорятся из-за возможности погладить, почистить, накормить… Витязи сперва вообще хотели прекратить это безобразие – в идеале и у боевой собаки, и у хорошего коня должен быть один хозяин, – но потом махнули рукой. Прогонять ребят ни у кого не хватало духу. А животные, что странно, ничуть не «разбаловались».
Животных было, кстати, много в большом лесу к югу от поселка. Но тут уже диких – или полудиких, точней. Людям самим жилось несладко, но лес жестко патрулировали и подбрасывали туда то сено, то соль, то расчищали тропки и пробивали лед на реке и двух больших прудах, то ставили заслоны от ветра, то теплые дуплянки для птиц – и живность набилась туда из окрестностей, буквально как мухи на мед, было этакое Великое Звериное Переселение… Вела по отношению к людям живность себя тихо, словно, испуганная невиданными морозами и ветрами, была благодарна людям за то, что они делают. На краю леса постоянно работала исследовательская ветеринарная станция под хорошей охраной.
Поделиться книгой: