– Да, матушка. Муж велел мне выбросить их.

– И хорошенько вымой руки. Не ровен час к чему-нибудь в кухне прикоснешься, это очень опасно.

– Да, матушка, – весело согласилась невестка, несмотря на строгий командный тон Оцуги. Каэ была слишком счастлива, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

Оцуги быстро закончила свои дела, еще раз бросила взгляд в сторону невестки и вышла.

Утратив былую силу, воронки цветов дурмана стали вялыми и безжизненными, словно из них вышла душа. Промокая и раскладывая их одну за другой на сквозняке, Каэ вернулась мыслями к первой ночи, проведенной в объятиях мужа. Молодая женщина вспыхнула и вздохнула с облегчением, радуясь тому, что свекровь ушла.

Как много дней прошло со времени возвращения Умпэя, когда это наконец случилось! В те времена в семьях самураев жены и мужья нередко имели раздельные покои, так было принято, но Оцуги не могла бесконечно препятствовать близости супругов. Однажды ночью, избегая смотреть невестке в глаза, она велела ей пойти в комнату к Умпэю. И вот сгорающая от стыда юная супруга появилась на пороге, прижимая к груди подушку. Несмотря на то что они были мужем и женой, этот визит дался Каэ нелегко. Комната Умпэя, которая днем превращалась в смотровую, примыкала к спальне свекра и отделялась от нее лишь тоненькой раздвижной перегородкой-фусума. С другой стороны спали Ёнэдзиро и Рёан, что только добавляло Каэ волнения. Все было бы иначе, если бы это была ее первая ночь в семье Ханаока, когда она еще не успела познакомиться с домом и его обитателями. Между прочим, Оцуги вполне могла бы уступить молодоженам свою комнату и поспать с дочерьми. Но поскольку она не собиралась делать ничего подобного, Каэ пришлось пойти к мужу. Ну как тут не заподозрить Оцуги в злом умысле?

Умпэй повел себя очень ласково с трясущейся от страха женой. Но когда его рука легла ей на грудь, Каэ была настолько ошеломлена, что еле сдержала готовый вырваться из груди крик, пытаясь освободиться от его хватки.

– Тебе больно? – довольно громко осведомился он.

Но это был не тот вопрос, на который могла ответить изумленная застенчивая девушка. Поэтому Умпэй повторил его еще раз, продолжая ласкать ее груди, сжимая их и поглаживая соски.

Каэ знала об интимной жизни только то, что рассказывала ей Тами. А поскольку няня понятия не имела о предварительных ласках, Каэ пришла к выводу, что подобные действия Умпэя продиктованы профессиональным любопытством. Она припомнила тот вечер, когда он говорил, что грудь – жизненно важный для женщины орган и ее нельзя оперировать, даже если речь идет о злокачественной опухоли. И все же ее обидело то, что в подобный момент он ведет себя как лекарь.

– Ой! – На этот раз она не сумела сдержать горестного вскрика.

Умпэй тут же отпустил ее и принялся нежно массировать соски ладонями. Каэ выгнулась от невесть откуда взявшегося чувства удовольствия и все пыталась уклониться от его рук, пока не забыла обо всем на свете и полностью не отдалась мужу.

В ту ночь нескончаемый дождик как никогда наводил тоску. Тишина, БСЭ.ЗЭ. лось, забилась в дом, прячась от холода, и замерла в его стенах. К утру Каэ начала опасаться, что ее крик был слышен в смежных комнатах – и в особенности, что он мог докатиться до спальни Оцуги, – обитатели дома вряд ли связали его с болью в груди. Впрочем, Каэ не слишком заботили мысли немощного, прикованного к постели свекра. Реакция Ёнэдзиро, Рёана, Окацу, Корику и младших детей – вот что действительно волновало ее, вот от чего она чувствовала себя неловко и еще более одиноко, чем обычно. Ей мерещилось, будто окружающие ведут себя как-то странно и даже избегают прямого общения с ней. Меньше всего эти изменения отразились на поведении свекрови, которая и без того редко с ней заговаривала.

После смерти Наомити Умпэй переселился в комнату отца. Теперь Каэ перестала так волноваться по поводу производимого ими шума, да и муж в свою очередь начал вести себя смелее. Временами он обнимал ее при свете и осматривал ее тело – внимательно, придирчиво, не моргая, – и все ласкал и ласкал ее груди. Обычно Каэ закрывала рот рукавом, чтобы заглушить готовые сорваться с губ вскрики, и с нетерпением ожидала, когда же все закончится. Но хотя ее разум говорил одно, тело жаждало совершенно другого. Эти прикосновения доставляли ей наслаждение, и она частенько стонала, замечая сквозь застилавший глаза туман, что родимое пятно на шее Умная вырастает до невероятных размеров.

Самым неприятным было возвращаться среди ночи в свою комнату, где спала Оцуги. Однако иногда Каэ настолько забывалась, что лежала в объятиях мужа до первых петухов, возвещавших ей о том, что пора бы вернуться в собственную постель. В таких случаях она заранее готовилась встретиться с испытующим взглядом бледной женщины, которая уже расчесывала волосы, и столкнуться с невысказанным, но ясно слышным презрением: «Что за крики? Да еще до самого рассвета? Разве это женщина!» И хотя этот воображаемый голос пронзал насквозь, словно ржавый гвоздь, он только придавал ей мужества и смелости.

Каэ привязала веревки к плоской корзинке, в которую аккуратно сложила просушенные цветы. Затем, легко вскочив на ноги, достала из широкого выдвижного ящика красное шелковое кимоно и переоделась. В отличие от полосатого хлопка шелк нежно касался кожи и более подходил ее радостному настроению. Время, проведенное с мужем за сбором дурмана, явно пошло ей на пользу, страхи развеялись, и Каэ стало гораздо меньше заботить мнение Оцуги и золовок на ее счет. Уверенная в себе, счастливая женщина вошла в кухню, поразив служанку и Корику своим нарядным одеянием.

– Помогите мне, пожалуйста. – Жена главы семейства говорила тоном, требующим уважения. – Я собираюсь повесить эти цветы вот здесь. – Она указала место под потолком, где, по ее мнению, на корзину не попадет дым и пар от горшков, потом встала на табуретку, которую придерживала служанка, и пристроила растения на балке.

Радость, переполнявшая все ее существо, несмотря на затянувшийся дождь, выплеснулась теплым приветствием к Ёнэдзиро:

– Добро пожаловать домой! Вы, должно быть, совсем промокли. Ой, что это у вас там?

Ёнэдзиро вытащил из-под соломенной накидки троих котят и бережно опустил их на пол. Бедняжки пугливо прижались друг к другу.

– Семья, которая отдала их мне, не знала, куда девать большой приплод, – пояснил он. – В наши дни и людей-то прокормить трудно. Хозяева от всей души благодарили меня за то, что я их забрал. Я хотел поскорее вернуться и показать их Ханаоке-сэнсэю, но они настояли на том, чтобы я сначала поел. Все лучше, чем кошек кормить, говорят.

Ёнэдзиро вытащил из привязной к поясу корзинки для рыбы еще троих котят. Каэ подсчитала в уме: теперь у них в общей сложности одиннадцать кошек, включая тех, что сидят в клетке на энгаве. Ёнэдзиро также приводил в дом бездомных собак, на заднем дворе уже девять на привязи бегали. По причинам, неизвестным его жене, Умпэй начал собирать этих животных вскоре после возвращения из Киото. Хорошо хоть, эта мокрая компания не такая прожорливая, как собаки. Каэ подумала было, не передать ли мяукающее племя Окацу и Корику, но потом решила позаботиться о них сама. Жена должна стараться угодить мужу, даже если при этом придется проявить непочтительность по отношению к ее родственникам.

Чуть позже к Ханаока заглянул странствующий торговец снадобьями. К тому времени Рёан тоже вернулся. Домашние оживились, все собрались послушать рассуждения гостя на тему природного нестроения, растянувшегося на целых три года.

– Ох, беда-несчастье. В иных местах люди умирают один за другим. В Кии еще не так плохо, хотя этот год обещает быть куда хуже прошлого. Большая часть запасов риса, хранящегося в кладовых замка, уже съедена. – Говорил он бойко, что твой разносчик на улице. – Проклятые дожди не только урожай сгубили, но также вызвали повальные болезни и наводнения. Стоит человеку подхватить простуду, и все, он уже не в силах встать на ноги. Однако нам, травникам, все эти неурядицы только на руку. Вот вам пример. Все покупают женьшень, и не важно, насколько он подорожал. Полагаю, самое главное – выжить, важнее этого ничего нет. Не секрет, что цена на рис подскочила вдвое по сравнению с минувшим годом. Положение очень серьезное, скажу я вам. Что касается лекарств, перекупщики будут продолжать задирать цены, утверждая, что у них кончаются запасы. Лично я считаю, что травники должны проявить такую же благотворительность, как и лекари. Мне стыдно неоправданно завышать цены, это против совести. Но у меня попросту нет достаточного количества снадобий, и я не в состоянии обеспечить ими всех страждущих, поскольку почти в каждом доме имеется по крайней мере по одному больному. – Рассказывая Умпэю и его помощникам о царящих вокруг Киото горестях и отчаянии, торговец не преминул ввернуть словечко в оправдание высоких цен на лекарства. – Видите ли, сэнсэй, не только продукты портятся. Тела тоже начинают гнить. К примеру, по Сакаи ходит странная хворь.

– О чем это вы? – Глаза Умпэя засверкали, и он подался вперед, искренне заинтересовавшись темой.

– Говорят, кости разлагаются и вылезают наружу. К некоторым местам – это может быть любой участок тела – прикоснуться невозможно, такая боль. У жены одного из моих покупателей болит прямо под глазом. Все раздулось и опухло. Я уверен, штука эта заразная. Насколько мне известно, таких случаев уже не меньше десяти насчитывается.

– Это киста? – спросил Рёан Умпэя.

– Нет. По описанию похоже на опухоль кости. Беда в том, что внутри кости скапливается жидкость…

– Думаете, болезнь действительно заразна?

– Скорее всего, нет. Всему виной хроническое недоедание, вызванное затянувшимся голодом.

– Вылечить можно?

– Кто знает, – пожал плечами Умпэй.

Травник вытер руки, стукнул в барабан, который всегда при себе у странствующих торговцев, и вознес Умпэю хвалу на смеси диалекта Кии и наречия своего уезда, сказав, что благодаря обучению в Киото у прославленных мудрецов господин Ханаока, похоже, стал превосходным лекарем. Затем, приподняв промасленную ткань, извлек из корзинки лекарственные растения, заказанные Умпэем.

– Так, у нас тут борец и жгун-корень, которые вы уже давно просили. Можете получить их по старой цене. Но дягиль пользуется очень большим спросом, он ведь кровотечение останавливает. Не так-то легко было выполнить ваш заказ, знаете ли. Я хочу, чтобы вы поняли сложившуюся ситуацию. Что до цены, оставляю ее на ваше усмотрение.

Собаки разом залаяли. Торговец, вздрогнув, поинтересовался, что это за шум, и Умпэй объяснил ему, что держит в доме около десяти собак.

– Зачем вам десять собак? – изумился травник.

– У нас гораздо больше животных, если считать кошек.

– Я знаю, что вокруг полно бездомных кошек и собак…

– Если вы принесете мне их, я с радостью заплачу вам.

– Правда? Вы очень добры.

– Кошки и собаки мне нужны для того, чтобы спасать человеческие жизни, – туманно пояснил Умпэй.

Но торговец снадобьями был слишком удивлен, чтобы задавать новые вопросы.

– Вы совершенно правы, сэнсэй, – не к месту кивнул он и сменил тему: – Ужасная погода, не правда ли? Уж лучше пусть дождь прекратится, даже если цены расти перестанут, честное слово. Старожилы говорят, что на их памяти дождь в первый раз идет два года без перерыва, и конца-края этому не видно. Для человека странствующего, такого как я, подобная погода может оказаться губительной. Что-то мне не хочется придерживаться пословицы: «Сапожник всегда без сапог ходит», то бишь торговец снадобьями в последнюю очередь о своем здоровье печется. Как только я прихожу на постоялый двор, сразу же делаю себе отвар от простуды.

– В наши дни все меньше и меньше людей способны заплатить за лекарства, не так ли? – спросил Умпэй.

– О да. Когда не на что купить рис, чтобы приготовить для больного кашу, откуда взять денег на лекарства? Однако народ в Кии живет лучше, чем в других землях, может быть, оттого, что местный даймё щедро раздает и деньги, и еду из кладовых своего замка. В других местах голод унес более ста тысяч человек.

– Даймё Харусада действительно хороший правитель, жалеет народ. Я слышал, что на юге Кии положение гораздо хуже, чем здесь, на севере.

Рёан согласился с Умпэем и в свою очередь поведал о том, что слышал в доме одного из своих пациентов. Торговец сочувственно покивал и поделился еще несколькими печальными историями, которым сам был свидетелем во время своих путешествий. Чем дольше собравшиеся слушали о несчастьях и страданиях людских, тем больше мрачнели их лица, ибо эти ужасные рассказы тронули каждого за сердце.

– Позвольте предложить вам чаю.

Это Каэ появилась с подносом в руках. Ее ярко-красное кимоно совершенно не соответствовало унылому настроению мужчин. Все как один оторопело уставились на молодую хозяйку. Но Каэ весело разлила чай по чашкам, не обращая внимания на осуждающий взгляд Оцуги.

8

Каэ забеременела два года спустя. Согласно хроникам, за те пять несчастливых лет, во время которых страну опустошали голод и болезни, число смертей превысило несколько сотен тысяч. В провинции Кии, где местная власть хорошо заботилась о народе и где почти не было обнищавших подданных, ситуация оставалась относительно спокойной, обошлось без крестьянских восстаний, захлестнувших другие земли. И все же Ханаока едва сводили концы с концами, поэтому Каэ, Окацу, Корику и даже младшим девочкам пришлось снова сесть за станки. Но обеднели они не в результате роста цен или нехватки пациентов. Напротив, не прошло и года после возвращения Умпэя, как страждущие потекли к нему нескончаемым потоком, и зачастую лекарь просиживал в смотровой с раннего утра до позднего вечера. В Натэ, как и в других уездах, непрекращающиеся дожди стали причиной всевозможных бед, в том числе и недугов, ужасная эпидемия опухоли костей – болезнь, которая еще недавно гуляла по Сакаи, – распространилась вверх по течению Кинокавы.

Однако, несмотря на невероятное количество пациентов, лишь немногие из них имели возможность заплатить за лечение. Кроме того, известный своей щедростью Умпэй никогда не скупился на снадобья, раздавая их нуждающимся, а также готовил разнообразные отвары и мази из редких лекарственных трав. Больные все прибывали и прибывали, приходили из-за реки и даже из провинции Ямато. Страдающие от постоянного недоедания люди были очень бедны. Но некоторые платили за лечение рисом, а другие, прослышав, что Умпэй любит кошек и собак, приносили к нему в дом этих животных. Подобное выражение благодарности никоим образом не способствовало процветанию семейства. И как бы усердно ни трудились женщины, их доход едва покрывал расходы на дорогостоящие лекарственные травы, не говоря уже о том, чтобы можно было прокормить на эти деньги всех домашних. Они конечно же понимали, что семья врачевателя должна жить скромно, так что никто и не думал жаловаться. И несмотря на питаемую к Оцуги ненависть, Каэ ни на минуту не забывала, с какой гордостью ее свекровь говорила о кодексе чести жены лекаря.

Они давно уже сидели на просяной каше, смешанной с мелко порезанной репой. Но, узнав о беременности Каэ, Оцуги стала готовить и давать своей невестке вдоволь риса, прибавляя к нему дополнительную порцию серебряного карпа и корюшки – продукты, которые очень дорого ценились в те голодные годы и которыми иногда расплачивались пациенты Умпэя. Как и большинству беременных женщин, Каэ все время хотелось есть. При этом ела она неохотно, поскольку быть обязанной Оцуги за особое отношение казалось ей не менее мучительным, чем постоянно испытывать голод. Ее метания не остались незамеченными, и в один прекрасный день Оцуги сочла нужным отчитать ее:

– Твое поведение – просто глупость. Я понимаю, что тебе, быть может, неудобно есть вволю, когда другие туго затягивают пояса, но ты прежде всего должна думать о том, кто собирается прийти в наш мир. Это будет ребенок Ханаока, который может стать нашим наследником. А следовательно, произвести на свет здорового младенца – твой долг. Считай, что ты кормишь дитя. Пожалуйста, не отказывайся от еды, мы все об этом просим.

Посторонний человек, услышав подобные речи, наверняка решил бы, что Оцуги желает помочь невестке преодолеть неловкость за обеденным столом. Даже у матери Каэ выступили на глазах слезы благодарности, когда она узнала, с какой добротой Оцуги относится к ее дочери. Но поскольку в этом выдающемся выступлении не прозвучало ни слова о самой Каэ, молодая женщина пришла к выводу, что под мнимой заботой свекрови скрывается холодный расчет. Кроме того, не останется ли она, Каэ, которая носит дитя Умпэя Ханаоки, навсегда человеком посторонним в этом доме после родов? Неужели ее зубы, язык и желудок – всего лишь пестик и ступка, инструмент, с помощью которого кормят наследника семьи? У бедняжки появилось физическое отвращение к пище. Во-первых, она чувствовала, что забота Оцуги лицемерна; во-вторых, ей представлялось, как Ханаока будут пичкать ее едой все девять месяцев, вплоть до рождения ребенка, а потом ей останется только умереть, именно этого они от нее и ждут; и еще она сравнивала себя с бесчисленными кошками и собаками, похороненными под хурмой.

И все же еда казалась настолько соблазнительной, что, несмотря на все бредовые фантазии и страстное желание противостоять соблазну, здоровые животные инстинкты в конце концов победили, и она начала есть. Оцуги давно взяла за правило ставить у ее станка корзинку с фруктами и орехами, словно не сомневалась в подобном исходе дела. И хотя Каэ с радостью бросила бы все это в лицо свекрови, голод мучил ее не переставая, и она поедала все, на что падал взгляд. После этого она чувствовала себя несчастной, точно переевшая белка, и злилась на Оцуги пуще прежнего.

На седьмом месяце беременности живот вырос настолько, что Каэ уже не могла склониться над ткацким станком, и ей пришлось оставить это занятие. Она либо сидела, либо стояла, привалившись к опорному столбу у себя в комнате, и мастерила из своей старой одежды пеленки и распашонки. Передвигалась она теперь очень медленно, но в общем-то и торопиться ей было совершенно некуда.

– Каэ! – Оцуги вошла в комнату и села, но не рядом с невесткой, а чуть позади нее.

Чтобы поглядеть на свекровь, Каэ понадобилось бы повернуться, но, догадавшись, что Оцуги тоже предпочитает не смотреть ей в лицо, она не отложила своего шитья и не двинулась с места.

– Да, матушка.

– Близится время родов, не так ли?

На самом деле впереди было еще два месяца. Но Каэ никак не могла сообразить, чего хочет Оцуги, слишком уж сладко та пела, а потому будущая мать дала утвердительный ответ.

– Мне бы хотелось обсудить это с тобой. Насколько я знаю, в Натэ имеется традиция давать жизнь первенцу в доме родителей матери, хотя точно об этом обычае я ничего не знаю, я ведь родом из-за реки.

Оцуги была права. Каэ припомнила, что перед рождением первого ребенка жена брата вернулась в свой отчий дом. Однако Каэ не спешила с ответом.

– Правда? – Скажи она, что тоже желает вернуться домой, ее свекровь тут же дала бы согласие, и наверняка еще добавила бы, что не желает задерживать ее. Но поскольку Каэ ответила не так, как ожидалось, Оцуги пришлось выкручиваться самой.

– Прошу тебя, подумай над этим. Умпэй-сан уже согласился с тем, что это хороший обычай.

Каэ прекрасно знала, что беременная женщина становится не в меру раздражительной и может взорваться ни с того ни с сего. И все же при этих словах свекрови она почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и не сумела подавить приступ гнева. В провинции Кии добавлять к имени старшего сына почтительное «сан» не считалось чем-то странным и необычным, здесь к наследнику семейства относились с особым уважением, но поведение Оцуги в отношении Умпэя граничило с непристойностью, и Каэ всякий раз выходила из себя, стоило ей услышать этот суффикс почтительности. Ко всему прочему ее взбесило то, что Оцуги заручилась согласием Умпэя до того, как обсудила этот вопрос с ней. У нее появилось такое чувство, что ее гонят из дома… А как ловко Оцуги сослалась на местную традицию! Каэ нисколько не сомневалась, что подобный обычай существовал не только в Натэ, но и за рекой, в Тёномати, откуда родом Оцуги. И вообще, почему супружеская пара должна разлучаться? Разве муж Оцуги не принял Умпэя здесь, прямо в этом доме? Сколько раз Наомити рассказывал эту историю! Почему бы Ханаока не положить начало новой традиции, когда первого ребенка принимает муж? Ледяная доброжелательность Оцуги была отвратительна Каэ. Вернуться домой – последнее, что могло прийти ей в голову.

Имосэ, которые понятия не имели о том, что происходило в семье Ханаока, от души порадовались возвращению дочери.

– Я хотела послать тебе приличной еды, но боялась обидеть Ханаока. Как хорошо, что ты ни в чем не нуждалась, у меня просто камень с души упал, – заулыбалась мать.

– Приготовьте для Каэ что-нибудь вкусненькое. Выловите карпа из пруда. И про рисовые лепешки не забудьте. Пусть наестся от души! – засуетился вокруг дочери Садзихэй.

– Я хочу, чтобы ты кушала как можно больше, Каэ, ты должна родить здорового ребенка.

Садзихэй очень волновался за Ханаока, поскольку даже процветающей семье Имосэ пришлось несладко в годы лишений. Перестав собирать со своих арендаторов продукты (они расплачивались ими в качестве ренты), он фактически не имел возможности помочь селянам провизией. И поэтому, когда супруги Имосэ узнали о том, что Оцуги хорошо кормила Каэ, они не смогли скрыть своей признательности, а Садзихэй даже разразился хвалебной речью:

– Пословица утверждает: «Для невестки и второй сорт – роскошь». Часто слышишь, как мать измывается над женой своего сына. Но мы действительно должны быть благодарны госпоже Ханаоке. Ни одна свекровь в мире не относилась к невестке с такой добротой!

– Полностью с вами согласна, – поддержала его жена. – Репутация Оцуги подтвердилась. Каэ такая счастливая! Теперь я вижу, что мы выбрали для нее хорошую семью. – Довольная мать решила приписать заслуги себе. – А слава Умпэя, как и предсказывали, растет день ото дня.

Взбешенная подобными высказываниями родителей и не в силах сдержать свою злость, Каэ разразилась бурными рыданиями. Ее начало трясти. Госпожа Имосэ конечно же сильно удивилась, но обняла дочь и попыталась утешить ее, решив, что все дело в естественном при беременности переутомлении и тревогах, прорвавшихся наружу теперь, когда Каэ очутилась под теплым крылышком матери.

– Не надо так расстраиваться, дитя мое. Для печали нет причин. Ну, давай же, взбодрись! Все твои страхи уйдут, как только малыш появится на свет. Побольше отдыхай и не принимай все близко к сердцу. Смотри только на красивые вещи и думай о счастье, Каэ. Говорят, у страха глаза велики, родить ребенка куда легче, чем кажется. Не волнуйся по этому поводу. Прошу тебя, Каэ, ты должна заботиться о себе – и физически, и духовно. Успокойся же.

Духовно? Каэ больше не могла держать в себе то, что несколько лет камнем лежало на сердце, и выложила все матери. Начала она с отвратительных морщин Оцуги, которые та старательно скрывает, затем обвинила ее в отсутствии мудрости, в холодности и в том, что она совершенно не заботится о внешнем виде дочерей. Каэ была уверена, что свекровь делает это намеренно, хочет выглядеть еще привлекательнее на фоне плохо одетых невзрачных девушек. В доказательство она указала на то, что Оцуги постоянно бросает на нее осуждающие взгляды, стоит ей переодеться в нарядное кимоно. В итоге Каэ заявила: эта умная и расчетливая женщина захотела взять ее в дом в отсутствие Умпэя только с одной целью – чтобы усадить невестку за ткацкий станок и тем самым повысить доход семьи Ханаока, а как только она стала не в состоянии выполнять эту работу, ее вернули обратно к родителям.

Поначалу госпожа Имосэ поразилась той желчности, с которой дочь изливала свои обиды. Смущенная столь неожиданным поворотом событий, мать молча сидела и раздумывала над каждой жалобой. Обезображенное морщинами лицо Оцуги? Что за обвинение, в самом деле! В глазах окружающих Оцуги оставалась такой же прекрасной, как и раньше. А как относиться к заявлению, что она сознательно позволяет своей семье плохо одеваться, с тем чтобы подчеркнуть свою красоту? Госпожа Имосэ пришла к выводу, что люди посмеялись бы над этой возмутительной идеей. Что до подозрений Каэ насчет денег, которые она зарабатывала, войдя в их дом невестой, так это досужее обвинение и вовсе грешно на люди выносить. В итоге мать начала сомневаться в здравомыслии дочери. Она нахмурилась и принялась отчитывать Каэ, но постаралась сделать это как можно мягче:

– Если ты будешь продолжать в том же духе говорить о своей чудесной свекрови, как бы тебе не пришлось поплатиться за свою неблагодарность, дитя мое.

Из груди Каэ вырвался нечеловеческий вой. Она окончательно утратила над собой контроль от досады и возмущения.

– Да что с тобой такое? – перепугалась мать. – Что ты будешь делать, если твои истерики повредят ребенку? Каэ, прошу тебя, немедленно прекрати!

Припомнив собственную раздражительность во время беременностей, госпожа Имосэ постаралась проявить сострадание и успокоить дочь.

Каэ вдруг сообразила, что не поведала о других сторонах конфликта. К примеру, она не упомянула о том, что ревнует Умпэя к Оцуги, поскольку та родила его и разделила с ним тридцать лет его жизни. Объяснить, почему отношение Оцуги к сыну кажется ей скорее романтическим, нежели материнским, она тоже не могла. А первая ночь, когда Оцуги вынудила Умпэя лечь в одиночестве! Разве это не странно? Но так как Каэ не могла позволить себе подобные откровения, у матери сложилось превратное представление о положении дел в доме Ханаока. И конечно же Каэ прекрасно знала, что окончательно собьет мать с толку, если заявит, что Оцуги не пожелала, чтобы Умпэй сам принимал первенца.

– У меня тоже были столкновения со свекровью, – снова заговорила госпожа Имосэ после недолгого молчания – видимо, вспоминала свою молодость. – Однако поскольку она дала жизнь моему дорогому мужу и господину, я постоянно повторяла себе, что должна относиться к ней почтительно. Но поверь мне, Каэ, сравнивать мою свекровь и Оцуги грешно. Что бы я ни делала, все было не так. Я никак не могла взять в толк, за что она меня так ненавидит, право слово. Если я оставалась в постели из-за утренней тошноты, она упрекала меня в лености. Несколько раз в день мне приходилось по традиции чистить уборную, чтобы ребенок родился красивым. Через некоторое время мое кимоно пропиталось дурными запахами, и голова у меня весь день раскалывалась, потому что во время беременности обоняние сильно обострилось. Но я все равно должна была ползать вокруг отхожего места с тряпкой в руках!

Каэ немного успокоилась.

– Знаешь, детка, – немного смущенно продолжила мать, – когда моя невестка забеременела, я молила небо дать ей здорового ребенка. Всякий раз, когда я ходила в семейную божницу и зажигала свечу у алтаря Будды, я просила его даровать нам крепкого, умного внука. Но когда я узнала о твоей беременности, желания мои переменились. Я молилась о твоем здоровье, о легких родах и быстром восстановлении сил. Я молилась о тебе, а не о ребенке. Таковы были мои истинные чувства. И только сейчас, во время твоего рассказа, мне вдруг пришло в голову, что я, должно быть, причинила моей бедной юной невестке не меньше страданий, чем перенесла ты. Несознательно, конечно, но от этой мысли меня бросает в жар. Ты только посмотри на мои ладони – они совсем мокрые!

Эти часы, проведенные в обществе матери, стали самыми дорогими для Каэ. Перед родами она частенько перебирала в голове их беседы в надежде обрести внутреннее равновесие, столь необходимое для нее самой и малыша. Но как только Каэ вспоминала сцену в саду, в тот день, когда они с Оцуги собирали цветы дурмана и сказали друг другу, что им было предопределено стать матерью и дочерью, в душе у нее все переворачивалось и она не могла ни простить Оцуги, ни справиться со своими страхами.

– Кстати, – сказала госпожа Имосэ, пытаясь переключить внимание дочери на другую тему, – я слышала, что у Умпэя новый ученик.

– Это так. Он из Хасимото, что на горе Коя, некто по имени Сютэй Накагава. Я слышала, что он очень способный, хоть и молод. Он тоже несколько лет учился в Киото.

– А еще я слышала, что слава Умпэя растет день ото дня. Теперь он уважаемый человек.

– О да. Накагава и другие ученики называют его «достопочтенный доктор Сэйсю».

– Ну и ну! Надо же, достопочтенный доктор Сэйсю! Тогда ты должна быть «достопочтенной женой доктора Сэйсю».

– О нет. Мы не настолько известны. Кроме того, всем заправляет моя свекровь. Мне вообще никакой роли не досталось.

Все разговоры неизбежно возвращались к жалобам и разочарованиям Каэ. Однако мать – хозяйка самого влиятельного дома в Натэ – не могла проводить слишком много времени наедине с дочерью. До наступления тяжких лет голода и отчаяния жизнь госпожи Имосэ текла тихо и безмятежно. Но теперь она делила с мужем его обязанности, занималась проблемами деревни, изо всех сил стараясь облегчить существование женщин, в особенности беременных, заботилась о них, следила за тем, чтобы им хватало еды. Отчего-то она верила: жизнь ее дочери в опасности, пока каждая забеременевшая в этот год женщина не выносит и не родит дитя – только тогда и Каэ благополучно разрешится от бремени.

Вполне возможно, постоянные приступы неприязни к Оцуги объяснялись очень просто – Каэ бессознательно пыталась отвлечься от того, что действительно волновало ее и в чем она не могла признаться никому, даже родной матери, ибо у Ханаока имелся негласный принцип не выносить сор из дома. Так вот, за последние два года у них умерло несчетное количество кошек и собак, и с разгаром этих смертей совпал отъезд Рёана Симомуры, который решил начать самостоятельную медицинскую практику в храме Мёдзи за рекой. Этого вполне следовало ожидать после кончины Наомити, учителя Рёана, которому тот был безмерно предан. Но Каэ подозревала, что Рёан оставил их из-за странных опытов Умпэя, и, похоже, Ёнэдзиро придерживался того же мнения.

В покоях Умпэя, ныне доктора Сэй-сю, всегда спали несколько животных. Каждому из них давали по миске приготовленного на рыбном бульоне риса, смешанного с лекарственными снадобьями, которые доктор готовил самостоятельно. Какое-то время они вели себя весьма странно, издавали необычные звуки: одна собака стонала и ложилась на живот, другая неистово визжала и точно обезумевшая вращалась по кругу, кошки жалобно мяукали, выпуская и втягивая когти. Если вдруг какое-то животное выходило из комнаты, Ёнэдзиро должен был вернуть его обратно. Однако первая реакция быстро проходила, и все они засыпали.

Вначале дворняг и кошек с различными именами кормили Ёнэдзиро и Сютэй. Когда у двух помощников прибавилось работы, Каэ взяла эту задачу на себя. Согласно необъяснимым требованиям доктора Сэйсю, животные получали самую лучшую еду, тогда как члены семьи частенько ходили голодными. Только животные и беременная Каэ действительно хорошо питались, и от этого Каэ неизбежно начала приравнивать себя к жалким дворнягам.

Однажды она в очередной раз собралась покормить животных и стала невольным свидетелем следующего зрелища. У них был кот по имени Миру. Сэйсю держал его за шкирку и макал мордочкой в миску с рисовым вином до тех пор, пока животное окончательно не обезумело и чуть не задохнулось от крепкого горячительного напитка. Кот уже был пьян и дико мяукал, когда Сэйсю заметил жену, с ужасом взиравшую на эту картину.

– Это действие дурмана белого, – с улыбкой сказал он ей.

Каэ понятия не имела, о чем муж ведет речь, зато она смогла без труда различить запах сакэ, поскольку ее обоняние сильно обострилось в связи с беременностью.