– Помнишь цветы, которые мы собирали? Я смешал их сок с сакэ и дал коту. Приходи через полчасика, посмотришь, что получится.

– Хорошо.

Каэ поспешила выйти из комнаты. Но любопытство взяло верх над страхами, и в назначенное время она вернулась обратно. Она полагала, что, напившись сока «бешеного каштана», кот сойдет с ума. Более того, Каэ не представляла, чего добивается ее муж. Когда она робко заглянула в комнату, Сэйсю как раз заносил в свиток все подробности поставленного опыта. Заметив жену, лекарь оторвался от своего занятия.

– Уже пора, да? – Он присел рядом с котом, который спал в углу комнаты, и измерил его пульс.

Каэ наблюдала за тем, как он ввел в бок Миру толстую иглу, вызвав непроизвольные конвульсии, и вытащил ее, после чего кровь брызнула фонтаном. Сэйсю спокойно продолжил обследование, не замечая ничего вокруг, в том числе трясущуюся жену. Лицо его ничего не выражало. Тут Каэ пошатнулась – ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок, – и потихоньку вышла из комнаты. Миру уже никогда не поднялся из своего угла и через четыре дня был похоронен под хурмой.

Вместе с Миру в комнате лекаря находились пятнистая собака по кличке Кумомару и рыжая по кличке Удзуити. Обеих силой накормили едой с лекарствами, и они спали, неестественно вытянув лапы.

Может, Каэ стала не в меру впечатлительной из-за своего положения? Как знать. В любом случае ее начали преследовать кошмары. Сколько раз она просыпалась по ночам и находила рядом с собой Оцуги, которая пыталась успокоить ее: «Вот, Каэ, выпей. Ты снова кричала во сне». Но для Каэ это прекрасное лицо было всего-навсего продолжением страшных видений. Даже по возвращении в родительский дом тени животных не оставили ее в покое. Как же она скучала теперь по старой Тами, которая умела вселить в нее уверенность и рядом с которой она всегда чувствовала себя под защитой! Нянюшке она могла бы открыть свою тайну, поведать то, что даже матери рассказать не решалась. Тами выслушала бы все, не перебивая, и приняла бы ее точку зрения без всяких условий, не пытаясь разобраться, кто прав, а кто виноват. Ей сделалось бы гораздо легче, опиши она во всех подробностях смерть животных. Если принять все это во внимание, становится понятно, отчего Каэ так горевала по своей нянюшке, которая, в сущности, была для нее не только другом, но и приемной матерью.

Каэ ужасно боялась, что злые духи погибших кошек и собак могут навредить ее будущему ребенку и даже проклясть его, если она не облегчит душу, и вот, на последнем месяце беременности, молодая женщина решила посетить могилу Тами. Госпожа Имосэ согласилась отпустить дочь, приставив к ней престарелую служанку, и постоянно повторяла обеим, чтобы они были осторожны и ненароком не упали. Заботливая мать готова была пойти на все, лишь бы умерить душевные страдания дочери.

Тами покоилась на кладбище у подножия горы Кацураги. Минут через пятнадцать женщины оказались у небольшой могильной плиты, после чего Каэ велела своей провожатой отойти в сторонку. Потом она опустилась на колени и принялась молиться у старого надгробия, принадлежавшего семье крестьян, несколько поколений верой и правдой служивших Имосэ. Где-то на середине молитв Каэ вдруг ощутила: все, что она собиралась рассказать, уже дошло до ушей нянюшки. И, глядя на побитый непогодой камень со стершимися неразборчивыми надписями, Каэ впала в философское настроение и задалась вопросом: неужели это и есть конечная цель всего человечества?

Через некоторое время она поднялась, придерживая свой огромный живот. И хотя вслух ничего сказано не было, Тами, по всей видимости, удалось освободить страдалицу от мук, поскольку стоило им ступить на горную тропинку, как у Каэ начались схватки. Не раз рожавшая старушка служанка не растерялась. Как только боль немного стихала, она заставляла Каэ идти, а когда схватки возвращались, растирала ей поясницу и уверяла, что первые роды продлятся никак не меньше половины дня. Обратный путь занял в два раза больше времени.

Дома мать тут же велела служанкам вскипятить воду, а Каэ – вымыть голову и приготовиться к долгому пребыванию в постели. Временами боль становилась просто невыносимой, и Каэ удивлялась ее невиданной силе и тому, как она неожиданно накрывала ее с головой и не менее внезапно исчезала. Роженица не могла сдержать стонов и в агонии скребла ногтями татами. Вскоре у нее пошла кровь, рубашка и футон промокли. Каэ мысленно вернулась к псу по кличке Удзуити, припомнив, как тот стонал и блювал кровью, и к своему товарищу, веселому Кумомару, у которого внезапно свело лапы судорогой и он умер. От ужаса у Каэ выступила на лбу липкая испарина, и, погрузившись в пучины бездонного страха, она снова и снова звала Тами. На самом пике страданий, когда она представила себе, как ее таз раскалывается, а тело распадается на кусочки, женщина почувствовала, что по ее родовому каналу скользнуло что-то теплое. Боль отступила. Малыш выпрыгнул из нее, словно рыбка из воды, возвестив о своем прибытии пронзительным криком.

Каэ даже не подозревала о том, что человек способен испытать такое безграничное счастье. Мучительные боли почти полдня разрывали ее тело, проникая в каждую клеточку, но как только младенец появился на свет, исчезло все, кроме осознания того, что она дала жизнь ребенку. Физические страдания теперь казались ей прокатившимися в темноте громом и молнией. И она впервые поверила в рассказ Наомити о рождении Умпэя.

Первые материнские радости можно сравнить с восторгом победителя в момент триумфа. Каэ решила для себя, что начиная с этого дня ни один Ханаока не сумеет запугать ее, поскольку никто из них не способен выносить и родить ребенка Сэйсю.

Как только вести дошли до самого Сэйсю, он тотчас опрометью примчался к жене.

– Какое прелестное дитя! – радостно воскликнул счастливый отец, глядя на спящего в колыбельке младенца. – Давай наречем ее Кобэн, ты не против? Я так мечтал о девочке!

Родители, конечно, частенько называют своих детей прелестными, но на этот раз Каэ была вынуждена признать, что Кобэн унаследовала черты Оцуги и что девочка, скорее всего, действительно станет красавицей. После стольких лет отвращения к свекрови и тайно вынашиваемой неприязни было странно снова подумать о ней как о красивой женщине. Но перемены эти были к лучшему. Каэ и в голову не пришло, что ее нынешняя внутренняя удовлетворенность и готовность прощать уходят корнями в радость одержанной победы.

Три дня спустя Оцуги пожаловала к Имосэ.

– Спасибо тебе за тяжелую работу, Каэ. В следующий раз постарайся подарить нам мальчика, хорошо?

У Каэ было такое чувство, будто ее теплого тела коснулась ледяная сосулька. В этом приветствии ясно прозвучало превосходство и гордость женщины, сумевшей произвести на свет младенцев мужского пола. Каэ была раздавлена. Еле слышный ответ пропитался горечью:

– Да. В следующий раз.

– Ну, Каэ, отдохни как следует и возвращайся обратно. Насчет домашней работы не беспокойся. У нас достаточно женщин. – Оцуги повернулась к родителям Каэ и одарила их на прощание безупречной улыбкой. – Позаботьтесь о ней, прошу вас. Она наша любимая невестка.

9

На четвертое от рождения Кобэн лето стало понятно: Окацу больна. Каэ первой заметила, что золовка носит ведро с водой только в левой руке, оберегая правое плечо, и что походка у нее стала неуклюжей. Вскоре после этого тихая трудолюбивая девушка начала жаловаться на усталость и прекратила ткать. Теперь, когда голод остался в прошлом и слава Сэйсю разнеслась по всей округе, практика врача выросла, доход заметно увеличился, и женщинам из дома Ханаока больше не надо было трудиться, чтобы обеспечить семью. Заработанные ими деньги шли на личные нужды.

– Что-то не так, сестрица? – поинтересовалась Каэ, не желая оставлять без внимания свои наблюдения.

– Тебе так кажется? – смущенно улыбнулась Окацу, оставив вопрос без ответа.

В свои тридцать Окацу до сих пор была не замужем. В те годы, когда она могла найти себе жениха, девушка дни напролет просиживала за станком и жертвовала каждую вырученную монетку на образование брата – в ином случае деньги пошли бы на ее свадьбу. С возвращением брата ничего не изменилось. В течение пяти лет нужды и лишений ни одна семья не могла позволить себе никаких расходов, за исключением погребальных. Само собой разумеется, брачных предложений Окацу не поступало. А если бы и поступили, она вряд ли согласилась бы, потому что женщинам из рода Ханаока приходилось добывать деньги на дорогостоящие лекарственные снадобья Сэйсю. И все же, если бы Окацу настаивала на браке, она, скорее всего, добилась бы желаемого, но ей пришлось бы выходить замуж без приданого. Ее юность, как и молодость двадцативосьмилетней сестры Корику, была принесена в жертву старшему брату. Оцуги права: в доме действительно было достаточно женщин.

Плохой аппетит и землистый цвет лица Окацу не остались незамеченными, но девушка упорно отказывалась обсуждать свое состояние с кем бы то ни было, даже с матерью.

– Если что-то не так, брат приготовит тебе лекарство. Его снадобья всегда помогают, иначе зачем люди стали бы приходить к нему из-за реки и даже из провинции Ямато? Чем раньше ты начнешь лечение, тем лучше, – постоянно повторяла ей Оцуги.

Окацу кивала, но к брату по-прежнему обращаться не собиралась.

Однажды днем Танэ, младшая дочь, вбежала в гостиную и завизжала:

– У старшей сестрицы грудь на арбуз похожа!

Оцуги побелела. Ёнэдзиро и Сютэй открыли от удивления рты. Все взгляды устремились на Сэйсю. Ёгэн, Сюдзо и Сёсай, ученики, которые недавно появились в доме, тоже уставились на сэнсэя.

– Позволь мне поглядеть, Окацу, – с болью в голосе попросил Сэйсю сестру, стыдливо выглянувшую из-за фусума.

Окацу послушно легла на татами. Корику вывела маленькую Танэ из комнаты, но Оцуги решительно взяла Рёхэя за руку и села с ним позади Сэйсю. Она хотела, чтобы ее младший сын, в ту пору тринадцати лет от роду, тоже стал лекарем. Каэ опустилась на циновку за спинами учеников и внимательно наблюдала за происходящим.

Грудь Окацу настолько распухла, что ладонь Сэйсю накрыла лишь небольшой участок чувствительной зоны.

– Больно? – спросил он сестру.

Каэ вздрогнула, услышав это слово и то, каким тоном муж его произнес.

– Да.

– И давно это у тебя?

– С марта. Я заметила небольшую опухоль после Праздника цветка персика.

– Почему ты сразу мне не сказала?

Окацу ответила вопросом на вопрос:

– Это ведь рак груди, ни-сан?

В тот миг все присутствующие сделались бледнее самой Окацу. Сэйсю ничего не ответил, а девушка не стала повторять вопрос. В памятный дождливый вечер, когда молодой лекарь вернулся из Киото и обсуждал с отцом рак груди, все слышали их сетования на то, что этот страшный недуг пока не поддается исцелению, а потому Окацу прекрасно понимала: обратись она к брату раньше, он все равно ничем не смог бы помочь ей. Невинная Окацу, чьи девичьи груди не знали ни ласки мужчины, ни прикосновения собственного младенца, была смертельно больна.

– Как такое могло с ней произойти? – качала головой удрученная Каэ.

Окацу ставили компрессы, втирали мази и давали питье, помогавшее снять воспаление. Однако всем было ясно, что эти меры призваны лишь умерить охватившее домашних чувство безнадежности, и не более того. Окацу тоже это знала. Вскоре мучения ее стали непереносимыми, и храбрая девушка начала просить дать ей какое-нибудь болеутоляющее. Через некоторое время после затянувшегося лихолетья Сэйсю изобрел мазь, служившую превосходным средством для местного обезболивания, ею пользовались при проведении операций по удалению опухоли костей. Пациенты, прошедшие через эту процедуру, горячо благодарили лекаря за то, что он уменьшил их страдания. Но в случае с Окацу и речи не шло об операции; а если опухоль не удалить, то и мазь втирать бесполезно. И все же бившаяся в агонии Окацу уговаривала брата позволить ей принять это снадобье внутрь. Сэйсю заглянул сестре в глаза.

– В этом болеутоляющем содержится слишком много бореца и белого дурмана, его нельзя пить, – спокойно сказал он. – Наберись терпения, тебе придется все это выдержать.

– Тогда дайте мне что-нибудь, чтобы я умерла во сне, – взмолилась Окацу. Она, скорее всего, имела в виду те лекарства, которые давали животным, похороненным под хурмой.

Оцуги вышла из комнаты. Разговор принял слишком болезненный оборот. По щекам Каэ текли слезы. Однако мать сумела взять себя в руки и почти сразу вернулась обратно.

– Задача лекаря – спасать жизнь. Ему не дозволяется умерщвлять пациента, даже если боль невыносима.

– Тогда прооперируйте меня, ни-сан. У вас хорошо это получается, я знаю.

– Неужели ты думаешь, что я оставил бы тебя в таком положении, если бы это было возможно?

– Тогда разрежьте мне грудь. Если мне суждено умереть, я хотя бы буду уверена, что принесла вам пользу.

При мысли о смерти дочери Оцуги горестно застонала. Каэ видела, что Сэйсю плачет молча, без слез, и черное родимое пятно на его шее дергается в такт судорожным движениям кадыка.

К концу января Оцуги снова решилась поднять данную тему. Ни у кого не было настроения справлять Новый год,[40] когда один из членов семьи лежит на смертном одре.

– Если Окацу настаивает, почему бы вам не наложить ей повязку с обезболивающим?

– При раке груди оно не поможет, – отрезал Сэйсю.

– Но это хоть немного успокоит ее…

– Вы хотите убить Окацу?

Резкий тон сына вывел Оцуги из себя:

– Да как вы смеете такое говорить! Кто захочет убить родную дочь? Если бы я могла, я заняла бы ее место!

– Любая мазь, пропитавшая повязку, мигом попадет Окацу в рот. Матушка, неужели вы не понимаете, почему она просит об этом?

На лице ошеломленной матери не читалось ничего, кроме страха и ужаса. Решив, что он и так слишком много наговорил, Сэйсю перешел на более спокойный тон и признался в том, что давно уже мучило его.

– Для женщины рак груди подобен смертному приговору. Однако было бы неверно утверждать, что нет никаких записей о его лечении. В Киото я прочел в дневнике Докусёана Нагатоми историю о голландском враче по имени Ван Тайно. Вот заметки, которые я себе выписал.

Сэйсю взял с полки стопку переплетенных листов, открыл заложенную страничку и показал матери фрагмент текста на китайском:

«Много веков считалось, что рак груди неизлечим. Но в голландском медицинском трактате имеются сведения об исцелившихся женщинах. На ранних стадиях делался надрез, небольшое злокачественное новообразование изымалось, после чего грудь снова сшивали. Болезнь отступала. Я конечно же восхищаюсь возможностями сей баснословной операции, но сам провести нечто подобное не в состоянии. Пусть же драгоценный документ послужит будущим поколениям».

– Видите ли, матушка, с тех пор как Окацу заболела, я день и ночь читаю и перечитываю эти слова. Основная опухоль у нее величиной с мой кулак. Потом появились и развились еще две, под мышкой и на плече. Новообразования расползаются по телу, ее состояние ухудшилось настолько, что она, скорее всего, не сможет пережить сопровождающие операцию боль и кровопотерю. Если бы у нас имелось новое обезболивающее средство, картина была бы совершенно иной.

– Я думала, что вы уже изобрели какое-то снадобье, ведь теперь ваши кошки и собаки просыпаются, бродят вокруг и редко умирают.

– На животных и людей лекарства действуют по-разному. Я никогда не ставил опыты на людях… Потерять родную дочь тяжело, я это прекрасно понимаю. Но мне в сотни раз тяжелее видеть смерть пациента как врачу, чем лишиться сестры как брату. Я в отчаянии от того, что ничем не в силах ей помочь. Не вышел из меня Хуа Ту. Поймите меня правильно, матушка, прошу вас…

Донесшиеся со двора крики прервали их разговор.

– Ни-сан, ни-сан! – звали Сэйсю младшие сестренки.

– В чем дело? – Не успел он подняться, как в комнату ворвался Ёнэдзиро, держа на руках белого кота по кличке Бякусэн.

– Взгляните, сэнсэй!

– Что случилось?

– Он упал с энгавы и ударился головой о каменную ступеньку. Вы только посмотрите на него!

Бякусэн лежал перед Сэйсю, из глаз, носа и рта текла кровь, лапы конвульсивно подергивались. Вскоре кот затих.

– Он сам упал?

– Сам. Шел по краю энгавы, покачнулся и нырнул головой вниз.

За десять дней до этого Сэйсю испробовал на Бякусэне обезболивающее снадобье. Животное проспало три дня и три ночи кряду, не реагируя ни на что, даже на введение иглы. Пульс бился ровно. После пробуждения коту дали теплой соленой воды. Потом он встал и пошел, спотыкаясь и покачиваясь, словно пьяный. Тем не менее, когда перед ним поставили его любимую пищу – рисовую кашу на рыбном бульоне, – с аппетитом поел. И все же он не кидался за мышью, даже если та пробегала прямо у него под носом, – должно быть, ядовитое зелье все же повредило его мозг. Кошки очень подвижны и обычно приземляются на все четыре лапы, даже если их подбросить в воздух, поскольку тела у них гибкие, а координация движений отменная. Но это животное упало с энгавы и расшиблось…

Каэ тоже пришла посмотреть, что случилось. Все потрясенно взирали на Бякусэна. Подобное остолбенение вызвал не сам факт смерти несчастного кота – к таким вещам домашние уже давно привыкли. Это бедное создание стало настолько беспомощным, что, упав с небольшой высоты, убилось насмерть, – вот что напугало их больше всего.

Окацу не стало в канун Нового года. Собравшейся в праздничный вечер семье радоваться было нечему. Даже младший, Рёхэй, не попросил вторую порцию своих любимых рисовых лепешек-моти. Все думали о смерти. На самом деле Ханаока начали скорбеть задолго до того, как Окацу покинула этот изменчивый мир.

Рёхэй до самого конца наблюдал за ростом опухоли сестры. Сама ли смерть ошеломила его или то, что Окацу умерла такой молодой, но мальчик взял себе за правило убегать от своей притихшей семьи в поля. Однажды, вернувшись домой, он, задыхаясь от волнения, поведал родным, какие слухи ходят по деревне:

– Говорят, что нэ-сан[41] умерла из-за проклятия, наложенного умершими кошками и собаками!

– Успокойся! И чтобы я больше ничего подобного от тебя не слышала! – отчитала его Оцуги, чье лицо стало почти того же бледно-голубого цвета, что и стоявший рядом фарфоровый кувшин.

Ханаока никогда не забывали справить поминальный обряд по каждому похороненному под деревом животному. Однако теперь те, которых поили зельем, просыпались, когда заканчивалось действие ядовитых трав, и бродили по дому, словно призраки. Мозг их, как и у Бякусэна, был явно поврежден. Наверное, души погибших можно задобрить. Но что делать с бездушными апатичными созданиями? Если Окацу кто-то и проклял, то только эти полумертвые твари; по крайней мере, почти все Ханаока были склонны думать именно так. Но Каэ чувствовала, что подобные настроения в доме могут навредить Сэйсю, поэтому попыталась изгнать порочные измышления и взялась лично утешать своего юного деверя:

– Не надо думать, что твоя сестрица умерла из-за проклятия. Если бы оно существовало, Кобэн никогда не появилась бы на свет. А она растет нормальной здоровой девочкой, ты ведь сам это видишь.

Не успели опрометчивые слова сорваться с губ, как Каэ похолодела, осознав, какие последствия они могут повлечь за собой. Но было уже поздно. Лицо Оцуги перекосилось от ярости. Эта убитая горем женщина, похоже, верила в то, что проклятие покарало ее родную дочь, не задев при этом ребенка невестки, которому, в сущности, и предназначалось. Однако Оцуги не произнесла ни слова. Видимо, сообразила: вряд ли кто-то найдет логику в подобном заявлении – решила для себя Каэ.

После смерти Окацу отношения между двумя женщинами еще больше охладели. Будучи матерью, Каэ полагала, что понимает и разделяет страдания Оцуги, потерявшей свое дитя, даже надеялась похоронить горечь, ревность, враждебность и стать для свекрови утешением в минуту отчаяния. Но в отличие от смягчившейся Каэ, Оцуги повела себя совершенно иначе, и весь ее гнев, вся ненависть, вся обида за смерть дочери обрушились на голову невестки. За время тюина, семинедельного траура, они ни разу не заговорили друг с другом. Дальнейшее общение происходило только через двадцатидевятилетнюю Корику, которая уже утратила всякую надежду выйти замуж.

Рёан Симомура, часто навещавший семью лекаря после своего переезда в храм Мёдзи, пришел на первое поминовение Окацу в белом траурном одеянии. Он и помог убитым горем Ханаока организовать похороны. Сэйсю пребывал в полном отчаянии, сильно похудел, будто после продолжительной болезни, и выглядел гораздо старше своих тридцати трех лет. При виде его перед глазами Рёана всплыл образ дряхлеющего Наомити. Поминальная служба закончилась, гости разошлись, и тогда Рёан попытался утешить Сэйсю, который так и сидел у гроба сестры.

– С этим трудно смириться, сэнсэй, я понимаю. Но если разочарование повредит вашему здоровью, история будет куда печальнее. Вы должны принять эту смерть как нечто естественное.

Сэйсю поднял на него огромные глаза, несколько мгновений молчал и вдруг взорвался:

– Хочешь сказать, что лекарь должен верить в естественный ход вещей, как какой-то там буддийский монах? Если болезни – любые болезни! – приводят к смерти, виной всему несовершенство врачевания. Это я убил Окацу! Я позволил ей умереть! У меня не хватает знаний и мастерства. Неужели ты не понимаешь моих страданий?!

От его криков даже крышка гроба покачнулась. Он напугал не только Рёана. Ученики высыпали из комнаты, не в силах лицезреть сэнсэя в припадке ярости. Сютэй Накагава, который у учителя за спиной поговаривал, что в интересах науки врачевания лекарь имеет право ставить опыты на живом человеке, если тот обречен на смерть, промолчал. Должно быть, теперь он изменил свою точку зрения и понял, что врач должен проводить операции только в том случае, если это продлит человеку жизнь.

10

На дворе стоял прекрасный весенний денек, птички мирно чирикали, вода весело плескалась – Каэ стирала одежду у колодца. Голод остался только в воспоминаниях. Даже заботы предыдущего даймё Кии, Харусады, стали историей. Ходили слухи, что бывший правитель потратил большую часть денег клана, помогая доведенному до нищеты истощенному населению своих владений, вследствие чего его ежегодное жалованье было урезано вполовину более чем на шесть лет. Но и это осталось позади, и преемник Харусады Харутоми уже десятый год заправлял делами. Почивший Харусада в былые времена частенько останавливался в доме Имосэ, в покоях даймё Кии в Натэ, и Каэ хорошо помнила его, так как иногда сама прислуживала ему за обедом. О нынешнем правителе она не знала почти ничего, за исключением того, что слышала от людей, а слыл он мотом и сумасбродом.

Поскольку народ склонен подражать вышестоящим, крестьяне уезда Натэ стали более охотно тратить деньги. Кроме того, несколько урожайных лет после затянувшегося голода сделали свое дело, люди получили возможность жить по-новому и охотно пользовались ею. Эти тенденции не могли не затронуть и бережливых Ханаока.

Корику давно оставила надежду создать собственную семью, но две младшие девочки были как раз на выданье. Хотя по сравнению с прежними временами финансовое положение Ханаока значительно улучшилось, им все еще приходилось экономить, чтобы оплатить роскошные свадьбы, прошедшие почти одновременно. Учитывая несчастную судьбу старших дочерей, Оцуги постаралась устроить жизнь младших и незамедлительно дала согласие на два предложения, как только те поступили. Благодаря отличной репутации Сэйсю его сестры попали в престижные семьи, одна из которых проживала в отдаленном городке Куроэ провинции Умигути.

В доме осталось всего пять Ханаока. Окончив обучение у купца, второй сын Дзихэй открыл свою лавку в Тёномати. У третьего сына, учившегося на священника, было многообещающее будущее в качестве главы храма Сётиин на горе Коя. Самый младший, Рёхэй, уже четыре года изучал в Киото медицину, и на этот раз Ханаока не приходилось терпеть в связи с этим лишения.

Но людей в доме стало гораздо больше. Появились новые ученики, многие из которых платили за обучение. Пришлось даже построить общежитие и нанять служанку, которая кормила и обстирывала их. Дела шли все лучше и лучше, и теперь Каэ вела праздную жизнь светской дамы, занимаясь только собой на манер своей свекрови. Но она была слишком деятельной, чтобы постоянно сидеть за закрытыми сёдзи, и частенько выходила на солнышко. Стирка являлась ее любимым занятием. Приятно было чувствовать, как прохладная вода переливается сквозь пальцы, кроме того, заботясь об одежде мужа, она хотя бы на время забывала о своей несговорчивой свекрови.

Каэ уже пятнадцать лет прожила с Ханаока – вполне достаточно, чтобы пустить крепкие корни. Ни осуждение, ни улыбки Оцуги больше не трогали ее, и она знала, как избежать надвигающейся грозы. Временами Каэ даже впадала в философическое настроение и тогда уверяла себя, что свекрови все такие и подобные разногласия существуют в любом доме, просто это не обсуждается и не выносится на люди. Если Каэ видела, что мать с невесткой неплохо уживаются, ей казалось, что они просто очень умно обманывают друг друга. Но у Ханаока все было иначе. В этом доме постоянно сталкивались две противоположности – необычайно умная Оцуги и невестка, которая не поспевала за ее маневрами, из-за чего обе нередко попадали в весьма затруднительное положение. Но они, по крайней мере, сумели приспособиться к постоянному противостоянию. Каэ как раз прополоскала белье и выливала из тазика грязную воду, когда к ней подбежала Кобэн.