– Давай порежем побольше репы.

– Давай! Умпэй-сан ее обожает!

Как могла новоявленная жена соревноваться с ними? Что вообще она знала о вкусах Умпэя? Сестры двадцать лет прожили с ним бок о бок, и, прислушавшись к их разговору, Каэ почувствовала себя на кухне лишней, если не сказать большего, однако присоединиться к остальным в комнате Наомити девушка тоже не спешила. Может, она просто не в меру впечатлительная? Но ей казалось, что даже внимательная нежная Оцуги стала холодной и словно отдалилась от нее именно в этот знаменательный день. Каэ снова и снова задавалась вопросом: что она значит для этой семьи и что эта семья значит для нее? Да, поначалу Умпэй действительно не занимал в ее сердце особого места. Но теперь, когда он вернулся домой, он показался ей именно таким мужем, по которому она скучала и которого ждала. Она никак не могла отогнать от себя мысль, что у Ханаока нет сердца, что они нарочно помешали ее долгожданной встрече с возлюбленным.

Каэ начала мысленно восстанавливать внешний облик своего двадцатишестилетнего супруга, который был всего на два года старше ее. Роста он среднего, голова необычайно большая, над огромными пронзительными глазами нависают кустистые брови, щеки и подбородок покрывает короткая густая щетина. Похоже, только шестилетний Рёхэй унаследовал прекрасные черты своей матери. Каэ часто представляла себе в мечтах красивого мужчину с овальным лицом. Ее ожидания не оправдались. И все же, несмотря на перемену в Оцуги и собственное разочарование, она ощущала близость с Умпэем. Каким бы странным ни казалось это внезапное проявление эмоций, Каэ пришла к выводу, что для жены вполне естественно испытывать к мужу теплые чувства в его присутствии.

В тот вечер за ужином настроение почти у всех было приподнятое. Наомити поднялся с постели и присоединился к семье, усевшись за низким столиком напротив Умпэя. Рёан и Ёнэдзиро Имосэ, родственник Каэ, который стал помощником Наомити около года назад, тоже присутствовали и сгорали от нетерпения услышать про Киото. Рассказы словоохотливого молодого лекаря оказались куда важнее еды. Что до Каэ, все ее внимание было приковано к черному родимому пятну под подбородком, на левой стороне шеи Умпэя, которое двигалось вверх-вниз, когда он говорил.

– Ямато-сэнсэй[36] обучил меня тем же хирургическим приемам, какими пользовался старый голландский медик Каспар. Все инструменты, что я принес с собой, доставлены были прямиком из Голландии. Некоторые из них потрясут даже вас, батюшка. Они сильно отличаются от ваших испанских. Так вот, и Ямато-сэнсэй, и его учитель Кэнсуй-сэнсэй заявляют: дабы операция прошла успешно, хирург должен учитывать все особенности строения тела пациента, а не только проявление симптомов в очаге заболевания. Идея состоит в том, чтобы обнаружить первопричину, из-за чего, по сути, медицина и считается наукой. Дабы расширить кругозор, я также обучался у Ёсимасу-сэнсэя, превзошедшего все премудрости традиционного китайского целительства.

После непродолжительной паузы Умпэй подвел итог:

– Но знаете, батюшка, своим мастерством и навыками я в большей мере обязан наблюдениям за вами. Вы учились зашивать раны, это так, но как деревенскому лекарю вам приходилось врачевать все мыслимые и немыслимые недуги, включая обычную простуду. Я начал понимать, что в большинстве случаев точно поставить диагноз не представляется возможности. Не всегда ясно, где требуется хирургическое вмешательство, а где можно и должно обойтись одними лекарствами. Я решил, что смогу продвинуть хирургию вперед, взяв на вооружение идеи и методы Каспара и обширные знания Ёсимасу о человеческом теле. Моя главная задача – открыть законы природы, опираясь на достижения западной и китайской медицины.

– Открыть законы природы, – задумчиво повторил отец. – Ну надо же!

Умпэй решил развить свою мысль:

– И в голландском, и в китайском подходах к врачеванию имеются свои достоинства и недостатки. В Киото некоторые мои однокашники принимали только голландскую методу, каковая учит отвлеченным рассуждениям, анализу и обобщениям. Но они не слишком ясно понимали при этом, как на самом деле работает тело, поскольку им не хватало практических занятий. С другой стороны, люди, изучающие китайскую медицину, много знают о теле, но не в состоянии установить причинно-следственные связи, из-за чего и выглядят смехотворно в глазах защитников голландской системы. Одним словом, хороший лекарь должен уметь выводить из своих наблюдений логические заключения, а для этого ему необходимо четко представлять себе, как работает человеческое тело.

– Это точно, – согласился с ним отец.

– Настоящим мастером хирургии можно считать лишь того, кто постиг обычные способы врачевания. Знать, как удалить опухоль, недостаточно. Хирургу надлежит принимать только тех пациентов, которых не смог излечить травник. То есть нож – это последнее средство, как меч самурая, если хотите. Нож – верховный судья. Ни при каких обстоятельствах нельзя обращаться к нему до тех пор, пока не будет проведено полное обследование и вынесен окончательный диагноз.

– Отлично сказано, Умпэй!

– Мудрость – вот наиболее ценное качество, каковым должен обладать лекарь. Нельзя следовать только старым порядкам или исключительно новым веяниям – вот что жизненно важно! – Идеи и чувства молодого лекаря били фонтаном. – Хирурга надо звать лишь тогда, когда лекарственные снадобья и акупунктура потерпели поражение. Он словно ведущий актер Кабуки, который появляется на сцене в самом конце спектакля для того, чтобы сыграть заключительную сцену. Эта роль завораживает меня. Признаюсь, мне хотелось бы стать Хуа Ту Японии.

– Ты ведь не о китайском Хуа Ту? – встрепенулся отец. – Надо же выбрать такого человека! – Наомити давно привык к тому, что к нему намертво приклеился ярлык хвастуна, но даже он был поражен, услышав столь дерзкое бахвальство Умпэя. Пожелать сравняться со знаменитым искусным врачевателем, жившим почти шестнадцать веков назад! Глаза Наомити широко распахнулись от удивления, и он еще раз повторил это имя: – Неужто именно о том Хуа Ту ты толкуешь?

– Да, именно о том Хуа Ту, – самоуверенно кивнул честолюбивый молодой лекарь. – Мое обучение в Киото – это только начало. Конечно же я глубоко признателен Ямато-сэнсэю и Ёсимасу-сэнсэю за то, что они помогли мне овладеть новыми знаниями и методой постановки правильного диагноза. Но до Хуа Ту им далеко. Есть недуги, которые не в силах излечить ни представители Запада, ни мудрые мужи Востока. К примеру, опухоли, в особенности женской груди, из которой просто невозможно удалить сгусток хвори хирургическим путем, ибо считается, что в груди женщины скрыта ее жизненная сила. Тут хирург совершенно беспомощен.

– Да уж, дело сложное, – согласился с ним Наомити.

– Но Хуа Ту не только удалял опухоль из черепа, он вскрывал грудь и снова сшивал ее. Вполне возможно, прославленный мудрец обязан своим успехом обезболивающему снадобью, каковым, по преданию, он пользовался, дабы усыпить пациента. Какая жалость, что не осталось записей ни об этом обезболивающем снадобье, ни о самих операциях, не правда ли? Что скажете, батюшка?

– Конечно, жаль. Но ведь наверняка многие рассказы о нем – чистой воды выдумки. В конце концов, Хуа Ту жил почти две тысячи лет тому назад, а китайская литература того периода грешит преувеличениями.

– Это верно. И все же я не думаю, что народная молва так уж погрешила против истины. Кроме того, даже если половина дошедшего до нас – правда, вы только подумайте, что это означает! Вдруг больной действительно может спать во время операции? Представляете? Без боли физическая выносливость человека возрастет чуть ли не вдвое и тело куда лучше справится с недугом!

– Может статься, ты прав, – задумчиво покивал Наомити.

– Это я и должен выяснить, отец! Мне хотелось бы найти способ лечения какого-нибудь недуга, с которым до меня не справился ни один врач. Вот что я имел в виду, когда сказал, что хочу стать Хуа Ту Японии. – Умпэй помолчал и продолжил: – Первым шагом могло бы быть изобретение обезболивающего снадобья, которое позволило бы проводить операции на всех частях тела. Если человек перестанет испытывать страдания, лекарь без труда удалит любое подозрительное затвердение до того, как оно превратится в злокачественную опухоль. Сейчас женщина, несомненно, умрет, если ей вскроют грудь. Но я считаю, что решение должно быть. Возможно, надрез под мышкой или со спины…

– Никогда не спеши резать, – посоветовал ему отец. – Люди всегда надеются, что лекарь даст им какой-нибудь отвар и хворь как рукой снимет. Они боятся ножа.

– Но предположим, что они будут знать: нож не причинит им боли? Разве это не уменьшит их страхи?

– Если тебе удастся это сделать, я смогу спокойно отдыхать на небесах! – воскликнул Наомити с едва заметной улыбкой на устах, в которой сквозили усталость прожитых лет и светлая радость от того, что ему все-таки удалось передать все свои мечты преемнику. Речи Умпэя ошеломили его, старику было трудновато угнаться за полетом мысли молодого человека. Он повернулся к жене: – Погляди, как вырос наш сын, Оцуги. Надо же, о каких великих открытиях он ведет речь!

– Насколько я помню, Умпэй-сан с самого детства никогда не говорил о том, чего не мог исполнить, – с гордостью заявила мать. – Я верю, что однажды его надежды воплотятся в жизнь.

Умпэй открыл одну из своих ивовых корзинок и начал выкладывать перед собравшимися набор голландских инструментов: шприцы, хирургические скальпели различной формы, специальные ножницы, лопаточку из китовой кости, иглы, большой зажим, изогнутую пилу, зеркальце, распылитель, стержень для прижигания ран, трубки для опорожнения и промывания и многое другое. Все эти сокровища появлялись одно за другим, а Каэ тем временем наблюдала за мужем, любовалась его тонкими сильными пальцами.

Подуставший было Наомити снова воспрянул духом при виде инструментов.

– Ого, а это еще для чего?

– Ты знаешь борозду, – пустился в объяснения Умпэй, – углубление, разделяющее поверхность мозга на извилины? Этим пользуются для откачивания жидкости из опухоли в черепе.

– Удобная штука, должно быть!

– А это голландские ножницы. Погляди, как они работают.

– Хорошо режут?

– Отлично!

Рёан и Ёнэдзиро завороженно наклонились вперед, чтобы получше рассмотреть эти богатства. Похоже, Умпэй привез все самые последние новинки, которые могли пригодиться ему в будущем.

«Ничего удивительного, что ему требовалось столько денег», – подумала Каэ. Она ощутила некое родство с этими странными вещицами, прекрасно понимая, что по крайней мере некоторые из них куплены на средства, вырученные от продажи ее тканей.

Умпэй явил на свет повязки из тонких полосок индийского хлопка. Через мгновение его искусные пальцы обмотали одну из них вокруг правой руки Ёнэдзиро, словно по волшебству закрыв ее от локтя до запястья.

– Можешь двигаться, можешь трясти рукой, повязка все равно не ослабнет, – удовлетворенно заявил молодой лекарь.

Ёнэдзиро был потрясен, обнаружив, что способен свободно вращать кистью, сгибать и разгибать руку в локте. Он продемонстрировал все преимущества такой перевязки своему товарищу. Пораженный мастерством Умпэя, Рёан, похоже, начал подумывать, что долгое ожидание возвращения хозяйского сына стоило того.

– Мы могли бы наткать для вас таких полосок, ни-сан, – сказала Окацу брату.

– Хорошо. Сделайте побольше. Они мне все время будут требоваться.

– Из Окацу и Корику вышли превосходные ткачихи, – с нежностью в голосе вставила Оцуги. – Все три года ваши сестры трудились не покладая рук, чтобы обеспечить ваше обучение в Киото.

«Ваши сестры?! – не поверила своим ушам Каэ. – Не только Окацу и Корику дни напролет просиживали за станками. А как же я?! Разве я не гнула спину над теми полосатыми тканями? Разве сама Оцуги не нахваливала мою работу перед торговцами? Так почему же теперь меня вычеркнули из списка?» Никакого более или менее удовлетворительного объяснения она не находила. Каэ бросила в сторону свекрови печальный взгляд. Раньше Оцуги была очень внимательна и старалась включать Каэ во все разговоры. Однако сегодняшнее необычное поведение зародило у девушки сомнение: действительно ли свекрови есть дело до чувств невестки? А поскольку Каэ уже привыкла считать себя еще одной дочерью семейства Ханаока, ей было особенно больно принять столь внезапную перемену в отношении. Она понять не могла, в чем же дело.

– Поглядите на это, батюшка, – продолжал тем временем Умпэй, протягивая отцу свиток, испещренный столбцами изящной скорописи.

Наомити внимательно изучил текст, прежде чем громко объявить:

– Подписано: Кэйдзан Асакура… Неужели этот известный ученый и последователь Конфуция посвятил тебе прощальное послание?

– Да. А теперь обратите внимание вот на что. Хакугё – мое прозвище. – Умпэй указал на последние столбцы, и Наомити принялся зачитывать их вслух:

– «Всякий раз, когда Хакугё пытается заняться тем, в чем другие потерпели поражение или от чего отступились, он обречен на удачу. Люди говорят: «Не отпускайте Хакугё домой. Ежели он станет практиковать в столице, то непременно добьется успеха в своем ремесле». Талант Хакугё ценят весьма высоко. Но в минувшем феврале он сказал, что обязан вернуться в родную деревню, ибо отец его стар, и попросил меня написать что-нибудь памятное. И я пишу: твоя энергия превосходит энергию обычного человека, сильно твое стремление к знаниям и совершенству. Я предрекаю, что в будущем ты прославишься своими выдающимися достижениями». Ну надо же, – восхищенно вздохнул довольный отец. Послание Асакуры, в котором описывалось, каким Умпэй был в Киото, возместило собой все неполученные за три года весточки от сына. Первенец, которого он, Наомити, и его жена послали в Киото, вернулся домой настоящим лекарем, чье мастерство превзошло все ожидания. – Этого дня стоило ждать, не так ли, Оцуги? Теперь я могу спокойно умереть!

Умпэй рассмеялся и свернул свиток.

– Не шути так, батюшка. Как я уже говорил, годы учения в Киото были только началом. Будущее покажет, смогу ли я стать хирургом, который будет делать операции, недоступные всем остальным. Я хочу начать одно исследование, имеются у меня кое-какие задумки. Так что, как видите, я пока еще не готов заменить вас. По правде говоря, я предпочел бы некоторое время побыть под вашим началом. Вы должны продолжать заботиться о людях, отец.

– О нет, – покачал головой старик. – Я уже совсем немощен, сам видишь. В последнее время я настолько беспомощен, что моих больных пришлось принимать Рёану. Я еле дотянул до этого дня. Время мое вышло. К тому же методика Каспара, вне всякого сомнения, вытеснит мою. Достаточно поглядеть на эти инструменты, и все становится понятно. – Наомити закончил на довольно мрачной нотке, но его жена тут же разогнала уныние:

– Отец очень устал. От этих бесконечных дождей у всех на душе печаль да тоска. Идите спать, Умпэй-сан. Поздно уже. К утру отцу станет гораздо лучше, и я уверена – он скажет вам, что не может удалиться от дел. Нам бы очень хотелось послушать еще, ну да ничего – растянем удовольствие.

– Хорошо, матушка. Я собирался привезти вам всем из Киото подарки, но потратил последние деньги на этот изогнутый нож. Честное слово, я чувствую себя ужасно, вернувшись домой с пустыми руками…

– Что за глупости! Эти инструменты послужат не только вам, сын мой, но и всем нам. Это лучший подарок. Кроме того, никто не ждал от вас киотоских диковинок. Ну что ж, хороший отдых – лучшее лекарство после долгого путешествия, хоть я и не уверена, что доктор Каспар поддержал бы меня. И все же сегодня вам надо выспаться одному.

Вся семья рассмеялась над шуткой Оцуги, и домашние разошлись по своим спальням. Каэ тоже пошла к себе в комнату и приготовила футоны для себя и свекрови. Она никак не могла взять в толк, что имела в виду Оцуги, сказав, что Умпэй должен спать один. Означало ли это, что ей, жене, не дозволено быть рядом с ним?

Окацу и Корику постелили брату в комнате Наомити и пошли спать. Однако Оцуги задержалась возле сына, всем видом своим показывая, что не собирается оставлять его. В тишине ночи сидящая на холодном футоне Каэ отчетливо слышала ее грудной смех. То был смех счастливой матери, которая не в состоянии скрыть своей радости по поводу возвращения любимого сына. Но Каэ эти звуки казались непристойными.

В тот момент в ее душе зародилась горячая ненависть к свекрови. Каэ и сама не могла бы точно сказать, что именно вызвало прилив подобных эмоций. Может быть, осознание того, что она так и не стала частью семьи Ханаока, несмотря на церемониальное распитие сакэ три года тому назад; или же всему виной было понимание того, что Наомити и Оцуги связаны гораздо сильнее, чем любые другие супруги, что они связаны своими детьми и преданностью детей друг другу и что в этом тесном мирке нет места для нее, Каэ. Но ситуация, в которой она очутилась, была совершенно обычной для каждой женщины, вступающей в новую семью и пытающейся преодолеть барьеры кровно-родственных отношений, это не могло привести к такому всплеску отчаяния. В сущности, сгорая от ревности, Каэ жаждала вступить в борьбу с женщиной, к которой до недавнего времени испытывала только любовь и уважение. Девушка конечно же знала, что невестки зачастую становятся врагами своих свекровей. Вполне возможно, Оцуги не нарочно повела себя таким образом, чтобы не дать сыну побыть с женой. И все же это было ярким проявлением неприкрытого противостояния. Случилось так, что чудесная близость между невесткой и свекровью, духовное родство, которое привело ее в дом Ханаока, испарились с приездом любимого человека, одного на двоих. Жена-девственница, до сегодняшнего дня лелеявшая в душе тайные надежды на всеобщее воссоединение, теперь была готова к битве.

Через некоторое время в комнату вплыла черная тень. Это вернулась Оцуги. Она тщательно приготовила одежду на завтра и опустилась на соседний футон. Понимая, что свекровь изо всех сил притворяется спящей, Каэ вглядывалась в нее сквозь мрак и знала, что Оцуги чувствует на себе этот взгляд. Обе женщины провели бессонную ночь, одна каждой клеточкой своего тела ощущала присутствие другой: мать, которая пожелала, чтобы ее сын как можно дольше спал один, и жена, которая узнала о том, что свекровь намерена вмешиваться в жизнь супружеской пары. Они много часов пролежали в одном положении, напряженно прислушиваясь к дыханию друг друга, стараясь не выдать своих истинных чувств.

7

Наомити Ханаока, известный среди своих односельчан любовью к бесконечным разговорам, тихо умер менее чем через полгода после возвращения Умпэя. Казалось, стоило отцу убедиться в способностях первенца и в том, что будущему сына ничего не угрожает, он окончательно успокоился, и его больше ничто не могло удержать в этом мире. Завещания он не оставил, поскольку, скорее всего, изложил все свои пожелания еще при жизни.

Так случилось, что похороны послужили поводом официально представить обществу Умпэя и его жену. Потратившиеся сверх всякой меры на образование старшего сына Ханаока не имели возможности обзавестись новой одеждой, и денег на дорогостоящий свадебный прием после того, как были оплачены похороны, у них тоже не осталось. Кроме того, за прошлый год голод унес немало жизней, и даже в богатой провинции Кии большинство семей туго затянули пояса, поэтому любое проявление расточительности было бы не к месту. Хотя весна уже уступила свои права лету, погода по-прежнему стояла настолько холодная и дождливая, что люди не спешили переодеваться в легкое платье. В темном, пропахшем плесенью доме Ханаока все лица, казалось, выцвели и посерели.

Каэ знала о денежных затруднениях и все же цеплялась за свою веру в то, что свадебный пир не состоялся по злому умыслу Оцуги. Она никак не могла забыть знаки любви и внимания, которые свекровь оказывала ей в течение всех трех лет, прошедших до возвращения Умпэя, и особенно тот день, когда Оцуги сказала ей, что их отношения предопределены самой судьбой.

После смерти Наомити Оцуги начала всеми возможными способами избегать общения с невесткой. Однако никто в доме не заметил этих перемен, поскольку она была слишком умна, чтобы открыто изводить Каэ. Но сама Каэ кожей ощущала ее ненависть, и это чувство вонзалось в нее словно копье, стоило ей оказаться рядом со свекровью. Оцуги же, вне всякого сомнения, рассчитывала на безупречное воспитание Каэ, полученное в доме самурая, – знала, что ее невестка слишком вежлива и разумна, чтобы открыто выступать с протестами или выставлять напоказ свои эмоции.

Однажды утром Каэ сидела в углу своей комнаты и шила себе банные мешочки для отрубей из обрезков красного шелка, которые хранила в шкатулке вместе с другими вещицами. Прошивая мелкими аккуратными стежками ткань, сложенную вдвое так, что получился квадратик размером три на три суна,[37] она пыталась найти объяснение своему былому поведению. Как могла она вести себя словно служанка, пользоваться полотенцами своей свекрови, да еще так долго? В свое время Каэ сама изъявила желание брать использованные мешочки с отрубями Оцуги, но она уже забыла об этом и ненавидела себя за то, что согласилась на столь унизительную физическую близость. Девушка припомнила, как впервые мылась своим собственным мешочком и как он чуть не порвался, когда она принялась неистово растирать свое тело, сгорая от возмущения и негодования.

Фусума неожиданно раздвинулись, и вошла Оцуги, поначалу не увидев Каэ. И хотя вскоре свекровь вздрогнула, заметив невестку, по-прежнему упорно делала вид, будто в комнате никого нет; сперва открыла ставни, потом закрепила на подставке ручное зеркальце – позолоченную вещицу, похоже очень дорогую, которая, скорее всего, происходила из дома Мацумото.

Оцуги частенько забегала в спальню поправить прическу или кимоно. Обычно она брала зеркальце, быстренько прихорашивалась, возвращала его на место и уходила. Сегодня же все было по-другому. Сидя в противоположном конце комнаты, она, казалось, особенно долго втирала в корни волос масло – действие, которое Каэ сочла демонстративным. Вне всякого сомнения, Оцуги ждала, что невестка вежливо удалится. Может быть, ей хотелось побыть одной.

Ситуация сложилась просто нелепая. Не поругавшись напрямую, эти две женщины теперь редко разговаривали друг с другом. Еще каких-то полгода тому назад Оцуги, увидев, что Каэ шьет, непременно поинтересовалась бы у нее, что именно. А Каэ, в свою очередь заметив, что свекровь устанавливает зеркальце, обязательно предложила бы ей свою помощь, чтобы Оцуги смогла как следует рассмотреть себя со спины. Теперь же обе сидели молча, словно воды в рот набрали. И ни одна не двигалась с места. Ни одной не хотелось уходить первой.

Каэ вытянула красную нить и неспешно перекусила ее зубами, всем своим видом показывая, что никуда не торопится. Закончив один мешочек, она аккуратно расправила его на столике, при этом украдкой покосившись на свекровь. Неожиданное зрелище потрясло ее. Из окна лился яркий свет, и она вдруг увидела вокруг глаз Оцуги множество мелких морщинок. Затаив дыхание, Каэ поспешила выйти из спальни.

На дворе стоял сырой летний денек. Подсолнухи подпортились от повышенной влажности, и, поскольку некоторое время никто за садом не ухаживал, сорняки разрослись, а плодородная черная земля на заднем дворе почти скрылась под густым зеленым ковром. Было больно видеть, как процветают сорняки, а культурные растения полегли и гибнут. После чрезмерных весенних осадков последовал сезон дождей,[38] отчего складывалось впечатление нескончаемой блеклости и серости. На лицах крестьян отражалось безрадостное предчувствие плохого урожая второй год подряд. Рис рос плохо, ростки затопило водой, и они начали загнивать прежде, чем корни успели ухватиться за землю.

Каэ было любопытно, что сталось с лекарственными травами, и она вышла под моросящий дождик, от души надеясь на то, что он перерастет в ливень, больше соответствующий ее настроению. Все ее мысли были заняты разногласиями с Оцуги, она была настолько раздосадована, что даже не думала о том, как опасно поднялся уровень воды в Кинокаве, которая грозила, того и гляди, выйти из берегов и оставить без крова прибрежных жителей. Поверить грядку с травами – чем не занятие для жены лекаря. Кроме того, Каэ вздохнула с облегчением, внезапно осознав, что тоже играет определенную роль в этой жизни и занимает особое положение в семье Ханаока, в которой она всегда подчинялась родственникам мужа.

Влага явно пошла на пользу диким по своей природе целебным травам, и они разрослись даже пышнее сорняков. Каэ была поражена, обнаружив, что растения цветут, а листья весело топорщатся во все стороны. Крупные белоснежные цветы «сияния корейского утра» плыли в море зелени. Надо же, какие плодовитые эти «бешеные каштаны»! Ядовитые, сильные, быстро размножающиеся – их семена разлетаются повсюду, из всех трав в саду эти растения были самыми выносливыми. Их белые цветы, такие милые и изящные издали, на поверку являли мощные лепестки с острыми краями. Каэ ненавидела их за то, что они неизменно напоминали ей о первой встрече с Оцуги, а эти воспоминания в свою очередь вызывали приступ ярости. Она никак не могла понять, отчего поддалась очарованию Оцуги, той самой женщины, которую только что предали ее собственные морщинки. Девушке вдруг пришло в голову, что одержимость Оцуги своей внешностью и ее нескончаемые попытки скрыть морщины были проявлением ужасающей силы воли, а еще конечно же непристойности и плохого вкуса. Каэ решила, что больше не вынесет, если пятидесятилетняя старуха будет продолжать так часто смотреться в зеркало. Действия свекрови словно бросали тень на ее собственную женственность. Но еще сильнее невестку выводил из себя тот факт, что поведение Оцуги казалось естественным, лишенным каких бы то ни было признаков притворства и бесстыдства, в итоге разочарование Каэ выросло до небес и обострилось, поскольку она ничего не могла с этим поделать.

Каэ присела, медленно протянула руку к прохладным мокрым лепесткам и вдруг принялась яростно обрывать их один за другим, будучи слишком расстроенной, чтобы отдать должное хищной красоте цветов.

– Ты знаешь название этого растения? – раздался над ее головой мужской голос.

Каэ была слишком погружена в свои мысли и не услышала шагов. Сжав цветы в кулаке, она испуганно застыла на месте, подняла на мужа глаза и постаралась сосредоточиться на вопросе.

– По-моему, это мандарагэ, да? Дурман белый, – нерешительно ответила она.

– О, так ты знаешь?

И хотя в детстве она называла эти растения «бешеными каштанами», Каэ не желала помнить, что именно свекровь познакомила ее с лекарственными свойствами трав. Однако воспоминание всплыло в голове помимо ее воли, вместе с осознанием того, что она рвала цветы без спросу. Умпэй заметил ее смущение, присел рядом на корточки и тоже начал собирать цветы дурмана.

– Я не могу ждать до осени, пока они созреют.

Каэ понятия не имела, что он имеет в виду, и никак не могла решить, что делать со своим букетом.

– Вот прекрасная возможность для проведения научного опыта. Значит, так, эти лепестки надо высушить до того, как они покроются плесенью. Где можно найти подходящее место?

– Может быть, на балке в кухне? Там довольно сухо.

– Отличная идея.

Умпэй набрал еще цветов, Каэ сделала в своем кимоно большой карман, подоткнув болтающиеся рукава под пояс-оби, и муж без слов бросил туда дурман. Теперь дождь уже не казался таким докучливым. Каэ была наедине с мужем, вдали от всех, и эта мысль завораживала и будоражила ее.

– Я хочу, чтобы ты вытерла их сухой тканью.

– Слушаюсь, господин.

– И не забудь после этого выкинуть ее.

– Да, господин. Дурман ядовит?

– Не так ядовит, как борец.[39] Но все равно, будь осторожна.

– Хорошо.

– Ёнэдзиро еще не вернулся?

– Думаю, нет.

– Пожалуйста, сообщи мне, как только он появится.

– Конечно, господин.

Сердце Каэ бешено колотилось в груди. Они впервые разговаривали с глазу на глаз. Крепко прижимая к себе ворох цветов дурмана, молодая жена бросилась в спальню. Свекровь как раз проветривала свои кимоно, аккуратно разложив их на застеленном татами полу.

– В чем дело? – осадила невестку Оцуги, неодобрительный взгляд уперся в ее промокшую одежду и цветы.

– Умпэй велел мне высушить их на кухне, – ответила как никогда собранная и спокойная Каэ, ощутив чувство превосходства перед этой выказывающей открытое неудовольствие женщиной.

Каэ достала из ящика одно из своих хлопковых кимоно и без тени сожаления порвала его на лоскуты. Разве важны какие-то там тряпки? Да она готова не одним кимоно ради мужа пожертвовать! В конце концов, он попросил сделать это именно ее, а не мать!

Тем временем Оцуги пробормотала что-то невнятное, если Каэ правильно разобрала, нечто вроде: «Отчего Ёнэдзиро так задерживается», – явный намек на то, что ее невестке никогда ничего не поручили бы, будь помощник лекаря дома. Но довольная Каэ невозмутимо взялась промокать влажные лепестки дурмана.

– Эти цветы ядовиты. Не вздумай положить лоскуты к остальным тряпкам. Не забудь.