В кустах за нашей школьной площадкой для баскетбола нашли человека без головы. Я говорю «нашли», будто нас было сто тысяч человек, но на самом деле там был всего лишь мой двоюродный брат Гильад, у которого мяч случайно залетел в кусты. Так вот он сказал мне, что этот человек – самая тошнотная вещь, какую он видел в жизни. Потому что мяч упал ровно туда, где должна быть голова, и когда он нагнулся его поднять, у него по руке пробежала какая-то мокрая ящерица, выскочившая у этого типа из дырки в шее. И это было так мерзко, что ему потом пришлось мыть руки в фонтанчике чуть ли не полчаса, и все равно у него на руках остался запах – вроде как от испорченной еды.

По телевизору полиция сказала, что это убийство. Да ну? Чтобы до этого додуматься, не надо быть Шерлоком Холмсом. От болезни человек без головы не остается. Но кроме того, что это убийство, полиция ничего сказать не в состоянии – уголовное оно, или политическое, или это, третье, про которое всегда говорят в новостях. «А кроме того, – добавил полицейский репортер, – отдел расследования уголовных преступлений не смог обнаружить еще одну вещь: голову». По одной из полицейских теорий убийство было совершено вообще в другом месте, а по дороге, когда переносили мертвеца, голова потерялась. Эта теория звучит вполне ничего, но только мы с Гильадом знаем, что она неправильная. Потому что, когда Гильад нашел его в кустах, голова еще была там. Не то чтобы на своем месте, но рядом. И вот, пока полиция добиралась до места, Цури, который как раз играл с моим двоюродным братом в футбол и смеялся, что Гильад моет руки в фонтанчике, совсем как баба, из-за какой-то ящерицы и капельки крови, просто взял голову и смылся. Не то чтобы Гильад его за этим застукал, но почти сто процентов, что именно так все и было. На всякий случай Гильад и полиции ничего про голову не сказал, чтобы Цури, если это правда, потом ему не вломил.

Гильад рассказал мне, что у головы были сросшиеся брови и что-то вроде ямочки на подбородке, как у актера из «Тайны романтических сокровищ», а глаза у головы, когда Гильад ее увидел, были закрыты, – и ему очень даже повезло, потому что если кто-нибудь без тела уставится на тебя этаким мертвым взглядом – сто пудов, ты прямо на месте можешь навалить в штаны. А уж чего ни один человек не хотел бы сделать рядом с Цури – так это навалить в штаны. Потому что если бы Цури это увидел – через пять минут об этом знала бы вся школа, и девчонки в том числе. Гильад старше меня на год, и он один из считанных ребят в параллели, у которых есть постоянная подружка, Эйнат, – не из нашей школы, из «Гива». Не то чтобы они трахались или еще что, но когда тебе дают полапать – это уже большое дело. Я б на что только не пошел, лишь бы у меня была подружка хоть вполовину такая красивая, как Эйнат, и чтобы она давала немножко себя потрогать, даже и через одежду. А Гильад говорит, что только за его умение себя подать она и держит его при себе – он всегда провожает ее в бассейн и всякое такое, так что если бы, скажем, он наложил в штаны и она бы про это узнала, она бросила бы его в ту же самую секунду. В общем, ему действительно повезло. А я только подумал, какая же сволочь этот Цури, ворует у незнакомого человека голову, как будто просто пакет шоко из лавочки крадет. И еще я подумал, что вообще это все свинство, – во-первых, потому, что голова без тела – это брррр, а во-вторых, из-за семьи этого человека, – потому что если, скажем, у него был сын, то мало ему видеть, как хоронят папу, – он еще должен думать про голову, которая болтается неизвестно где, и какие-нибудь дети играют ею в кегли или курят и используют ее как пепельницу. Ну и когда мы встретили Цури в «Шаверма Шемеш», я ему так и сказал. Я ему сказал: «Ты думаешь, это веселое дело. Но если б это был твой папа и у него украли голову, тебе было бы совсем не весело». А Цури, который как раз сунул кусок в рот, поднял на меня глаза и сказал: «Чувствуешь себя героем, а, Шостак? Это потому, что рядом стоит твой брат-баскетболист. Но даже он знает, что если ты еще будешь тут, когда я доем питу, все его метр восемьдесят с матерью ему не помогут, я вас обоих порву нафиг». А Гильад сказал Цури: «Что ты пыжишься? Всех-то дел – Рани сказал, что думал». А Цури вообще его проигнорировал, только навис надо мною вместе со своей питой и сказал, чтоб я прикрыл пасть, а то он даже не знает, что будет.

Мы с Гильадом ушли, и я ничего не рассказал. А они так никогда и не смогли выяснить, кто он был, этот человек без головы. По его хрену полиция определила, что он был гой, но не сумели узнать, кто с ним такое сделал и за что. Мой папа сказал, что когда-то в Израиле женщина могла идти ночью одна по улице и ничего, кроме арабов, не бояться. А теперь тут стало как в Америке – люди курят наркотики, а на школьном дворе валяются безголовые трупы. И никому нет до этого дела, сегодня это в газете, а завтра про это никто и не вспомнит. А мама, которая всегда старается его успокоить, сказала, что, может быть, все ошибаются, и этот безголовый просто покончил с собой или упал в темноте, а какое-нибудь животное пришло и отгрызло ему голову. Когда папа все это говорил, я на секунду подумал – не рассказать ли ему про Цури? Но потом вспомнил, как дрожал Гильад, и сказал себе: а зачем? Раз он гой, у него наверняка нет детей, а если и есть, они и знать не знают, что он вообще умер. А если я скажу про Цури, он мне вломит – это раз, а два – я расстрою каких-нибудь детей, которые живут в Польше или в Румынии и думают, что их папа сейчас работает или веселится себе вовсю в нашей далекой стране.

После каникул я перешел в девятый класс, а подружка Гильада уже стала ему давать. Цури бросил учебу и пошел работать на стоянку супермаркета, а у меня тоже появилась подружка, и она ничего мне не давала, даже поцеловать – и то с трудом. Ее звали Мирав, и у нее были самые карие глаза, какие мне случалось видеть, и губы, которые всегда казались вроде как влажными, и ямочка на подбородке, точно такая, какую Гильад видел у человека без головы.

Палтус

С тех пор, как я вернулся в Израиль, все кажется мне другим. Таким мерзким, тоскливым, утомительным. Даже обеды с Ари, которые когда-то превращали мой день в праздник, превратились в тяжкий труд. Он вдруг взял и женился на этой своей Нэсе и сегодня собирается огорошить меня этим фактом. И я буду огорошен – а как же, – словно косоглазый Офер не рассказал мне об этом по секрету три дня назад. Он любит ее, Нэсю, – так он скажет и вопьется в меня долгим взглядом. «На этот раз, – скажет он своим глубоким, очень убедительным голосом, – на этот раз все по-настоящему».

Мы договорились встретиться в рыбном ресторане у моря. В экономике кризис, и бизнес-ланчи скатились к каким-то совсем уже смешным ценам – лишь бы мы пришли. Ари говорит, что кризис нам на руку, потому что мы – может, до нас это еще не дошло, но мы богаты. Кризис, объясняет Ари, – это плохо для бедных, не просто плохо – смерть. Но для богатых? Это как бонус при покупке билетов. Все, что ты раньше делал, можно получить классом выше без прибавки в цене. Хлоп! – и «Джонни Уокер» меняет этикетку с красной на черную, четыре-дня-плюс-полупансион превращаются в неделю, – лишь бы ты пришел, лишь бы ты пришел, лишь-бы-ты-пришел. «Я ненавижу эту страну, – говорю я в ожидании меню. – Я бы свалил навсегда, если бы не бизнес». «Да ну тебя. – Ари ставит ногу в сандалии на соседний стул. – Где еще на свете ты найдешь такое море?»

– Во Франции, – отвечаю я. – В Таиланде, в Бразилии, в Австралии, на Карибах…

– Ну так езжай, – безмятежно перебивает он меня. – Доедай, чашечку кофе на дорогу – и езжай!

– Я же говорю, – подчеркиваю я, – я поехал бы, если бы не бизнес…

– Бизнес! – Ари разражается смехом. – Бизнес! – И начинает махать официантке, чтобы она несла меню.

Официантка является с предложением дня, и Ари рассматривает ее безо всякого любопытства, как человек, влюбленный в другую женщину. «А на второе, – она улыбается естественной, завораживающей улыбкой, – есть филе красного тунца в масле и перце, палтус на тофу в соусе терияки и говорящая рыба под солью с лимоном». «Я возьму палтуса», – выпаливает Ари. «А что за говорящая рыба?» – спрашиваю я. «Говорящая рыба подается сырой. Она немного подсолена, но без специй…» «И разговаривает?» – перебиваю я. Кивнув, она продолжает: «Очень рекомендую палтуса. Говорящую я никогда не пробовала».

Уже за супом Ари рассказал мне про свадьбу с Нэсей, или, как он ее называет, с Насдак. Это прозвище он придумал, когда NASDAQ еще был на подъеме, и не отказался от него до сих пор. Я поздравил его и сказал, что рад. «Я тоже, – Ари развалился в кресле. – Чего нам еще хотеть от жизни, скажи мне, а? Я с Насдак, ты… временно один. Бутылка хорошего белого, кондиционер, море».

Через четверть часа появилась рыба, и палтус, посмею утверждать, был прекрасен. Говорящая рыба – молчала. «Так она не разговаривает, – процедил Ари. – Не разговаривает. Ох, ради бога, не начинай делать страшные глаза. Нет моих сил. – Увидев, что я продолжаю махать официантке, он прибавил: – Съешь кусочек! Невкусно – верни. Но хоть попробуй». Официантка подошла все с той же завораживающей улыбкой. «Рыба…» – сказал я ей. «Да?» – сказала она и вытянула и без того длинную шею. «Она не разговаривает». Официантка криво усмехнулась и поторопилась объяснить: «Это блюдо называется «говорящая рыба» для обозначения типа рыбы, в данном случае она принадлежит виду, который может разговаривать, но эта возможность еще не гарантирует, что он будет разговаривать в каждый конкретный момент». «Я не понимаю…» – начал я. «А что тут понимать? – снисходительно сказала официантка. – Это ресторан, а не караоке. Но если она невкусная – я буду рада ее заменить. Знаете что? Я буду рада заменить ее просто так». «Я не хочу, чтобы вы ее заменили, – продолжал я безнадежные препирательства, – я хочу, чтобы она разговаривала». «Все в порядке, – вмешался Ари. – Не надо ее заменять. Все прекрасно». Официантка выдала третью улыбку, неотличимую от первых двух, и убралась. А Ари сказал: «Друг, я женюсь. Сечешь? Женюсь на любви всей своей жизни. И на этот раз… – тут последовала двухсекундная пауза, – на этот раз все по-настоящему. Этот обед – праздничный обед, так поешь со мной, ты, морда. Безо всяких рыб и без нытья про эту страну. Просто порадуйся за меня, если ты мне друг, а?» «Я рад, – сказал я. – Честное слово». «Ну так ешь эту дурацкую рыбу», – взмолился он. «Нет, – сказал я и тут же поправил себя: – Еще нет». «Давай, давай, – настаивал Ари. – Давай, пока она не остыла, – или уж верни ее. Но вот этого не делай. А то на столе эта рыба, да еще и ты ни слова не говоришь…» «Она не стынет, – поправил я. – Это сырая рыба. И я не обязан молчать, я могу говорить…» «Ладно, – сказал Ари. – Не нужно, – и рассерженно вскочил из-за стола. – У меня все равно пропал аппетит». Он сунул руку за кошельком, но я его остановил. «Дай мне тебя угостить, – попросил я, не вставая. – В честь свадьбы, так или иначе». «Иди на хуй, – процедил Ари, но кошелек отпустил. – Что я тебе вообще объясняю про любовь, пидора кусок. Ладно бы пидора – им-по…» «Ари…» – попытался перебить я. «Уже сейчас, – он погрозил мне пальцем, – уже сейчас я знаю, что пожалею о своих словах. Но оттого, что я пожалею, это не перестает быть правдой». «Поздравляю еще раз», – я попытался улыбнуться ему непринужденной улыбкой нашей официантки, а он сделал какой-то жест, полуотмахнулся-полупопрощался и ушел. «Все в порядке?» – спросила официантка издалека короткой пантомимой. Я кивнул. «Счет?» – продолжила она знаками. Я покачал головой. Посмотрел на море сквозь стекло – немного грязное, но полное сил. Я посмотрел на рыбу – лежит на животе с закрытыми глазами, тело поднимается и опускается, как будто она дышит. Я не знал, можно ли курить за этим столиком, но все равно закурил послеобеденную сигарету. Я был не слишком голоден. Хорошо здесь, у моря, – жалко только, что стекло и кондиционер вместо бриза. Я мог бы просидеть так много часов, глядя на воду. «Вали отсюда, – прошептала рыба, не открывая глаз. – Хватай такси в аэропорт, садись на первый же рейс, и вперед – неважно куда». «Но я не могу вот так взять и уехать, – объяснил я медленно и разборчиво. – У меня тут есть обязательства, у меня бизнес». Рыба снова замолчала, и я тоже. Примерно через минуту она прибавила: «Оставь меня, оставь, у меня депрессия».

Рыбу не включили мне в счет. Вместо нее предложили десерт, а когда я не согласился, просто скостили сорок пять шекелей. «Я прошу прощения… – сказала официантка и тут же объяснила: – Что вам не понравилось. – И через секунду уточнила: – Рыба». «Нет-нет, – воспротивился я, набирая на мобильном номер такси. – Рыба превосходная. И вообще у вас тут очень приятное место».

Лошаденок

Это называется «Золотая палочка», и надо прочитать прилагающуюся инструкцию по использованию перед тем, как твоя девушка на него пописает. Потом варим кофе, берем печенье – типа, ничего не горит, – вместе смотрим клип на канале клипов, чморим певца, обнимаемся, вместе с певцом поем припев. И обратно к палочке. На палочке есть окошко. Когда в нем одна полоска, это значит – все в порядке, а когда две – круто, ты же всегда хотел стать папой.

Если честно, он ее любил. Взаправду, а не как, бывает, мямлят «конечно-я-тебя-люблю». Любил ее навеки, как в сказках, хоть-завтра-под-хупу, только вот вся эта история с ребенком дико его напрягала. Ей ситуация тоже давалась нелегко, но аборт ее пугал еще больше. И если они все равно знают, что хотят жить семьей, так просто получается, что лучше раньше, чем позже. «Тебя это все напрягает, – смеялась она, – ты вон весь потный». Он пытался отшутиться: «Тебе, сучке такой, это просто, матка-то у тебя. А я, ты ж знаешь, напрягаюсь, даже когда не с чего, – а уж сейчас, когда есть с чего…» «Я тоже боюсь», – она обвилась вокруг него. «Брось, – он обнял ее, – вот увидишь, все утрясется. Если будет сын, я буду учить его играть в баскетбол, а если дочка – знаешь, ей тоже баскетбол не повредит». Потом она немножко поплакала, а он ее поутешал, а потом она заснула, а он нет. Он чувствовал, как сзади, глубоко внутри, один за другим весенними цветами распускаются его геморрои.

Сначала, пока не было живота, он пробовал не думать об этом, и не то чтобы становилось легче, – но хоть было куда деться. Потом, когда уже стало немножко видно, он начал представлять себе, как ребенок сидит у нее в животе: маленький такой сучонок в деловом костюме. И правда, с чего бы ему не уродиться какой-нибудь пакостью, потому что дети – это как русская рулетка, никогда заранее не знаешь, что получишь. Однажды, на третьем месяце, он пошел в магазин за деталями для компьютера и увидел мерзкого ребенка в комбинезоне, который заставлял маму купить ему игру для приставки и внаглую угрожал, что сбросит свое жирненькое тельце с площадки второго этажа. «Прыгай! – крикнул он ребенку снизу. – Слабо тебе, а, вымогатель?» – и сразу смылся, чтобы истеричная мамаша не позвала охранников. В ту же ночь ему снился сон, как он сталкивает свою девушку с лестницы, чтобы она выкинула. Или это был не сон, просто мысль промелькнула, когда они пошли гулять, и он подумал, что это не дело, что он должен предпринять какие-нибудь шаги. Серьезные шаги, не на уровне разговора с мамой или с бабушкой; шаги, требующие как минимум зайти в гости к прабабушке.

Прабабушка была такая старая, что уже неловко было спрашивать, сколько ей лет, и уж если она что-нибудь ненавидела – так это гостей. Целый день она сидела дома и глотала сериал за сериалом, и даже если соглашалась кого-нибудь принять, то все равно отказывалась выключить телевизор. «Мне страшно, прабабушка, – плакал он у нее в гостиной, на диване. – Мне так страшно, ты себе не представляешь». «Почему?» – спросила прабабушка, пялясь на какого-то усатого Виктора, как раз сообщавшего завернутой в полотенце тетке, что на самом деле он ее отец. «Не знаю, – промямлил он, – я боюсь, что родится что-нибудь такое, чего я совсем не хотел». «Слушай внимательно, правнук, – сказала прабабушка, качая головой в такт музыке, сопровождающей титры. – Дождись ночью, когда она заснет, и ляг так, чтобы твоя голова прижималась к ее животу». Он покивал, хотя не совсем понял, о чем речь, но прабабушка объяснила: «Сон – это на самом деле сильное пожелание. Такое сильное, что его даже невозможно выразить словами. Зародыш, который в животе, – он сам ничего не соображает, поэтому все впитывает. Что тебе приснится – то и получится, проще некуда».

С тех пор каждую ночь он спал головой к ее животу, который все рос и рос. Снов он не помнил, но готов был поклясться, что это были хорошие сны. И еще он не помнил, когда еще в жизни спал так хорошо, так мирно, даже не вставая пописать. Его жена не слишком понимала, что это за странная поза, в которой она обнаруживает его каждое утро, но ее устраивало, что он опять спокоен, а он оставался спокоен всю дорогу, до самой родильной палаты. И не то чтобы ему было безразлично – ему было очень небезразлично, но страх сменился ожиданием. И даже когда он увидел, что медсестра шепчется с акушером, а потом идет к нему неуверенным шагом, он ни на секунду не усомнился, что все будет хорошо.

Короче, у них родился пони, точнее сказать – жеребенок. Они назвали его Хэми, в честь одного бизнесмена, который очень полюбился прабабушке за захватывающие выступления по телевизору, и растили его с великой любовью. По субботам они ездили на нем в парк и играли с ним во всякие игры, в основном в ковбоев и в индейцев. Если честно, после родов она долго была в депрессии, и хотя они об этом никогда не говорили, он знал, что, как бы она ни любила Хэми, глубоко в душе ей хотелось чего-то другого.

Тем временем в сериале та тетка в полотенце стреляла в Виктора, два раза, к великому неудовольствию прабабушки, и теперь Виктор уже довольно много серий подряд был подключен к дыхательному аппарату. Ночью, когда все засыпали, он выключал телевизор и шел посмотреть на Хэми, спавшего на сене, которое он набросал на полу в детской. Хэми был ужасно смешным, когда спал, – качал головой из стороны в сторону, будто слушал, как кто-то с ним разговаривает, и время от времени даже тихо ржал сквозь какой-нибудь особенно смешной сон. Она водила его к куче специалистов, которые сказали, что он никогда не вырастет по-настоящему. «Останется карликом» – называла это она, но Хэми не был карликом, он был пони. «Жалко, – шептал он каждый раз, укладывая Хэми спать, – жалко, что маме тоже не приснился какой-нибудь сон, который бы немножко исполнился». Потом он гладил его гриву и напевал ему бесконечную детскую и лошадиную песенку: она начиналась с «Бегай, пони, мой сынок!» и заканчивалась, лишь когда он сам засыпал.

Джетлаг

Гиле

В последний раз, когда я летел из Нью-Йорка, в меня влюбилась стюардесса. Я знаю, что вы думаете: что я позер, я врун, я и то и другое. Что я считаю себя красавчиком или по крайней мере хочу, чтобы вы меня таким считали. Но это неправда. Она в меня на самом деле влюбилась. Это началось после взлета, когда раздавали напитки: я сказал, что ничего не хочу, а она настояла на том, чтобы налить мне томатного соку. Если честно, я еще раньше ее заподозрил, когда во время этого самого инструктажа перед полетом она все время смотрела мне в глаза, как будто все объяснения были только для меня. А если вам этого мало, так во время еды, когда я уже все прикончил, она принесла мне еще одну булочку. «Осталась только одна, – объяснила она девочке, которая сидела рядом со мной и жадно смотрела на булочку. – А господин попросил первым». А я не просил. Короче говоря, втюрилась в меня по самую задницу. Девочка рядом со мной тоже обратила на это внимание. «Она от тебя тащится, – сказала мне девочка, когда ее мама или кто она там пошла в туалет. – Давай, давай, не тяни. Засади ей как надо, прямо тут, в самолете, когда она опирается на тележку с дьюти-фри, как в «Эммануэли». Ну же, натяни ее, братан, порви ее как следует, и от моего имени тоже». Меня это несколько удивило, этот девочкин монолог. Она была вся такая беленькая, нежная, выглядела едва-едва на десять лет, – и вдруг все эти «порви ее, как следует» и «Эммануэль». Меня это смутило, и я попытался сменить тему. «Ты первый раз едешь за границу, детка? – спросил я. – Мама везет тебя на экскурсию?» Девочка помрачнела: «Я не детка. Я переодетый карлик, а она моя начальница. Никому не говори, но на мне эта уродская юбка только потому, что я таскаю на заднице два кило героина». Потом мама вернулась, и девочка опять начала вести себя нормально, кроме тех моментов, когда стюардесса проходила мимо и разносила воду, орешки и что там еще разносят стюардессы, и улыбалась, в основном мне, и тогда девочка просыпалась и делала непристойные жесты. Через некоторое время девочка тоже пошла в туалет, и мама, сидевшая в кресле возле прохода, устало мне улыбнулась. «Она небось вас доставала. – Мама пыталась казаться безразличной. – Раньше, когда я отходила. Говорила вам, что я не ее мама, что она была командиром взвода десантников, всякое такое». Я покачал головой, но мама продолжала. Было видно, что она тащит на себе нехилый груз и что ей надо кому-нибудь выговориться. «С тех пор, как ее отец был убит, она пытается наказать меня при каждом случае, – доверительно сказала мама, – будто я была виновата в его смерти». Тут она уже начала плакать по-настоящему. «Вы не виноваты, мадам, – я сочувственно положил руку ей на плечо. – Никто не считает, что вы виноваты». «Все так считают, – она злобно оттолкнула мою руку. – Я прекрасно знаю, что все говорят за моей спиной. Но суд меня оправдал, так что не надо передо мной задаваться. Кто его знает, каких ужасных дел наделали вы сами». Тут девочка вернулась и зыркнула на маму таким убийственным взглядом, что та немедленно умолкла, а девочка посмотрела на меня, чуть помягче. Я поерзал в своем кресле у окна и попытался вспомнить, каких ужасных дел я наделал, но тут маленькая потная ручка сунула мне в ладонь помятую записку. В записке говорилось: «Приди, пожалуйста, встреться со мной возле кухни». А внизу подпись: «Стюардесса», и все это большими печатными буквами. Девочка подмигнула мне. Я остался сидеть. Каждые несколько минут она толкала меня локтем. Наконец мне это надоело, так что я встал и как бы пошел на кухню. Я решил пройти в хвост, сосчитать до ста и вернуться, и надеялся, что после этого доставучая девочка, может быть, оставит меня в покое. Через час мы должны были сесть – боже мой, как я хотел наконец оказаться в Израиле.

Около туалета меня окликнул нежный голос. Это была стюардесса. «Какое счастье, что ты пришел, – она поцеловала меня в губы. – Я боялась, что эта странная девочка не отдаст тебе записку». Я попытался что-то сказать, но она снова поцеловала меня и тут же отстранилась. «Нет времени, – выдохнула она. – Самолет разобьется с минуты на минуту. Я должна тебя спасти». «Разобьется? – перепугался я. – Почему? У нас поломка?» «Нет, – сказала Шели (я знал, что ее зовут Шели, потому что у нее была такая, знаете, табличка с именем на лацкане). – Мы собираемся нарочно его разбить». «Мы – это кто?» – спросил я. «Экипаж самолета, – сказала она, не моргнув глазом. – Это распоряжение сверху. Раз в пару лет мы роняем какой-нибудь самолет в открытое море, как можно осторожнее, и убиваем ребенка или двух, чтобы люди посерьезнее относились ко всей этой безопасности во время полета. Ну, знаешь, чтобы внимательнее слушали инструктаж на случай аварии и все такое». «Но почему именно наш самолет?» – спросил я. Она пожала плечами: «Не знаю, это распоряжение сверху. Видимо, они почувствовали некоторую разболтанность в последнее время». «Но…» – начал я. «Любимый, – прервала меня она, – где находятся аварийные выходы из самолета?» Честно говоря, я не помнил. «Да, – грустно пробормотала она себе под нос, – некоторая разболтанность. Не волнуйся, большинство спасется в любом случае, но тобой я была просто не готова рисковать». И она сунула мне в руку пластиковый ранец, вроде школьного. «Что это?» – спросил я. «Парашют, – она снова меня поцеловала. – Я скажу «три-четыре» и открою дверь. И тогда прыгай. В принципе тебе даже не надо прыгать, тебя и так вытянет». Честно говоря, мне совсем этого не хотелось. Совершенно не в моем вкусе такие приколы с прыжками из самолета среди ночи. Шели истолковала мои колебания как страх за нее, будто я боялся, что у нее из-за меня будут неприятности. «Не волнуйся, – сказала она. – Если ты сам не проговоришься – никто не докопается. Ты всегда можешь сказать, что просто уплыл в Грецию».

Я совершенно ничего не помню о прыжке – только воду внизу, холодную, как жопа белого медведя. Сначала я еще пытался плыть, но потом выяснилось, что я могу стоять. Я пошел по воде на огни. У меня ужасно болела голова, и еще рыбаки на берегу дико меня доставали – надеялись, что я дам им пару долларов, и поэтому делали вид, что я в беде и они мне помогают: тащили меня на спине, как раненого, делали мне искусственное дыхание. Я дал им несколько промокших купюр, но их это не утихомирило. Когда они попытались растереть мне тело спиртом, я совсем потерял над собой контроль и дал одному из них по морде. Только тогда они ушли, слегка обидевшись, а я взял номер в «Холидей-Инн».

Всю ночь я не мог заснуть, видимо из-за джетлага, лежал без сна на кровати и пялился в телевизор. «Си-эн-эн» следила за процессом спасения самолета в прямом эфире, и я даже немножко разволновался. Я видел всяких людей, которых помнил по очереди в туалет, – они набивались в надувные лодки, улыбались в камеру и приветственно махали руками. По телевизору кажется, что они ужасно сближают людей, все эти спасательные операции. В конце концов никто не погиб, кроме одной девочки, да и она, как потом выяснилось, по всей видимости, была карликом, которого разыскивает Интерпол, – так что для катастрофы обстановка у них там была очень даже приятной. Я встал с кровати и пошел в ванную. Издалека мне все еще было слышно веселое и фальшивое пение спасенных. И на одну секунду сквозь глубину своего одиночества в печальном гостиничном номере я сумел представить себе, что нахожусь там, вместе со всеми, рядом с моей Шели, обнимаюсь с другими людьми на дне надувной лодки, машу в камеру.

Моя девушка нагишом

Снаружи светит солнце, а внизу, на лужайке, моя девушка нагишом. Двадцать первое июня, самый длинный день в году. Люди, проходящие мимо нашего дома, бросают взгляды, некоторые даже находят повод задержаться, – положим, им нужно зашнуровать ботинок, или они вступили в дерьмо и им вдруг позарез надо счистить его с подошвы. А есть и такие, кто останавливается безо всяких поводов, – честные как не знаю что. Некоторое время назад один такой даже свистнул ей, но моя девушка не обратила внимания, потому что как раз добралась до особо захватывающего места в книге. А тот, который свистнул, подождал пару секунд, увидел, что она продолжает читать, – ну, и ушел. Она много читает, моя девушка, но никогда вот так – снаружи и нагишом. А я сижу на нашем балконе, третий этаж, фронтон, и пытаюсь понять, каково мое мнение обо всей этой ситуации. У меня есть свои странности в том, что касается мнений. Иногда по пятницам к нам приходят друзья, спорят о разных вещах и здорово заводятся. Однажды кто-то даже разозлился, встал посреди разговора и ушел домой. И все это время я просто сижу рядом с ними и смотрю телевизор без звука, читаю субтитры. Иногда в пылу спора кто-нибудь еще может спросить меня, каково мое мнение. Тогда я делаю вид, что задумался и пытаюсь что-нибудь сформулировать, – и всегда есть кто-нибудь, кто захочет воспользоваться моментом и разразиться речью.

Но в этих ситуациях дело касается скорее общих тем, политики и тому подобного, а здесь все-таки моя девушка, и не просто так, а нагишом. Мне реально стоило бы, думаю я, иметь свое мнение по этому поводу. Из дверей дома как раз выходят Элизовы. Элизовы живут двумя этажами выше, в пентхаусе. Мужчина совсем старый, ему лет сто, не знаю, как его зовут, знаю только, что имя начинается на «С» и что он инженер, потому что рядом с обычным почтовым ящиком у них висит еще один, побольше, а на нем написано: «Инж. С. Элизов», и это не может быть она, потому что наш сосед по лестничной клетке сказал, что она налоговый инспектор. Она уже тоже не девочка, госпожа Элизова, а все еще красится в блондинку. Когда мы первый раз столкнулись с ними в лифте, моя подруга была уверена, что это вообще девушка по вызову, – мол, от ее одежды шел такой запах, вроде запаха химчистки. Элизовы останавливаются и смотрят на мою девушку, нагишом, на лужайке. Оба они – большие шишки в домовом совете. Колючая проволока вдоль забора была, к примеру, их идеей. Господин Элизов шепчет что-то на ухо своей жене, она пожимает плечами, и они идут дальше. Моя девушка даже не замечает, что они проходят мимо, она полностью захвачена чтением, погружена в книгу. А мое мнение, если я постараюсь и смогу его сформулировать, таково: что она себе загорает – это прекрасно, потому что загар подчеркивает ее зеленые глаза. А если уж ей загорать, так лучше нагишом, потому что если я что и ненавижу, так это белые полоски от купальника: все темное – и вдруг что-то светлое. Всегда такое чувство, будто перед тобой вовсе не та же самая кожа, а нечто синтетическое из спортивного магазина. А с другой стороны, сердить Элизовых тоже не стоит. Потому что мы всего-навсего снимаем тут квартиру, хоть и с правом продлить договор до двух лет, но все равно. А если они заявят, что мы создаем проблемы, хозяин может выставить нас отсюда с предупреждением за два месяца. Так написано в договоре. Хотя вся эта другая сторона не имеет отношения ни к какому мнению, и уж тем более не к моему, – это скорее своего рода риск, который надо принимать в расчет. Теперь моя девушка переворачивается на спину. Больше всего я люблю ее попу, но и грудь у нее – ого. Маленький мальчик как раз проезжает мимо на роликах и кричит ей: «Эй, тетечка, у тебя пизду видно!» Можно подумать, она не знает. Брат однажды сказал мне про нее, что она из тех девушек, которые долго на одном месте не задерживаются, так что я должен подготовить себя, а не то это разобьет мне сердце. Это было давно, года, я думаю, два назад. Когда тот тип свистнул ей там, внизу, я вдруг вспомнил об этом и на секунду испугался, что она встанет и уйдет.

Еще немного – солнце сядет, и она вернется домой. Потому что уже не будет света, под которым можно загорать и читать. А когда она вернется, я зарежу нам какой-нибудь арбуз, и мы вместе съедим его на балконе. Если это произойдет совсем скоро, мы, может, даже успеем к закату.

Бутылка

Два человека сидят в пабе, один из них чему-то там учится в университете, а второй раз в день ударяет по гитарным струнам и мнит себя музыкантом. Они уже выпили по паре пива и планируют выпить еще как минимум по паре. Тот, который учится в университете, весь из себя в депрессии, потому что влюблен в соседку по квартире, а у нее есть друг, ушастик, который ночует у нее каждую ночь, а по утрам, случайно натыкаясь на студента в кухне, всем своим видом изображает сочувствие его горю, отчего студенту становится еще тоскливее. «Съезжай с квартиры», – советует ему тот, который мнит себя музыкантом, благо у него богатый опыт избежания сложных ситуаций. И вдруг посреди разговора появляется какой-то подвыпивший тип, которого они раньше никогда не видели, с волосами, завязанными в хвостик, и предлагает студенту поспорить на сто шекелей, что ему удастся засунуть второго приятеля – музыканта – в бутылку. Студент сразу соглашается на этот спор, пускай и слегка дурацкий. И хвостатый в одну секунду засовывает музыканта в пустую бутылку из-под пива «Голд Стар». У студента лишних денег не водится, но спор есть спор. Он достает сотню, платит и продолжает пялиться в стену и жалеть себя. «Скажи ему что-нибудь! – кричит из бутылки его приятель. – Скорее, скорее, пока он не ушел!» «Что ему сказать?» – спрашивает студент университета. «Чтобы он вытащил меня, вытащил из бутылки, ну же!» Но пока до студента доходит, парень с хвостиком успевает смыться. Тогда студент платит, берет с собой бутылку с приятелем, ловит такси, и они вместе едут искать хвостатого. Совершенно очевидно, что хвостатый напился не случайно, он профессиональный пьяница, так что они обходят пабы один за другим. И в каждом из этих мест они заказывают выпить, чтобы визит не прошел зря. Тот, который учится в университете, заглатывает все залпом и с каждой новой порцией жалеет себя все сильнее, а тот, который в бутылке, пьет через трубочку – особого выбора у него нет.

К пяти утра, когда они находят хвостатого в пабе рядом с Эрмиягу, оба уже пьяны в стельку. Хвостатый к этому моменту тоже пьян в стельку, к тому же ему дико неловко. Он немедленно извиняется и вытаскивает музыканта из бутылки. Хвостатому очень стыдно, что он забыл человека в бутылке, поэтому он ставит приятелям еще одну, последнюю, выпивку. Они болтают о том о сем, и хвостатый рассказывает, что трюку с засовыванием человека в бутылку его научил один финн в Таиланде и что в Финляндии этот трюк считается совсем плевым делом. С тех пор каждый раз, когда хвостатый идет куда-нибудь выпить и оказывается без налички, он зарабатывает ее на спор. Хвостатый даже учит их проделывать этот трюк – уж очень ему неловко. И знаете что? Стоит хоть раз уловить, в чем тут финт, как все оказывается поразительно просто.

Когда студент университета добирается домой, уже почти рассветает. Прежде чем он успевает вставить ключ в замочную скважину, дверь распахивается, и он оказывается лицом к лицу с ушастиком, выбритым и надраенным. Прежде чем спуститься по лестнице, ушастик успевает бросить пьяному соседу своей подружки взгляд, в котором читается: «Ах, как мне жаль, я знаю, ты отправился надираться только из-за нее». А тот, который учится в университете, потихоньку ползет в свою комнату, а по дороге еще успевает взглянуть украдкой на соседку Сиван, которая спит у себя в комнате, свернувшись клубочком, с полуоткрытым ртом, как младенец. Сейчас она красива особой, спокойной красотой, красотой, какая бывает только у спящих, да и то не у всех. На секунду у него возникает желание взять ее такой, какая она сейчас, засунуть в бутылку и держать около кровати, – как бутылку с узорами из песка, которые когда-то привозили из Синая, как ночник для детей, которые боятся спать одни.

Экскурсия в кабину пилота

Когда мы приземлились в Бен-Гурионе, весь самолет зааплодировал, а я заплакала. Мой папа принялся меня успокаивать и в то же время объяснять всем, у кого хватало вежливости его слушать, что это мой первый полет за границу и поэтому я немножко нервничаю. «На взлете она была в полном порядке, – талдычил он какому-то воняющему мочой старику в дурацких очках. – Надо же, чтобы именно сейчас, когда мы приземлились, ее вдруг пробило». И он положил мне руку на затылок, как собаке, и прошептал, словно был ужасно расстроен: «Не плачь, заинька, папа здесь». Мне захотелось его убить, врезать ему изо всех сил, так, чтобы пошла кровь, а папа все гладил меня по затылку и громко шептал своему вонючему соседу, что обычно я совсем не такая, что в армии я была инструктором пулеметчиков в Шивте и что даже мой друг Гиора, как ни смешно, служит охранником в «Эль-Аль».

Неделей раньше, когда я приземлилась в Нью-Йорке, мой друг Гиора, как ни смешно, встречал меня с цветами у самого трапа самолета. Он смог организовать это безо всяких проблем, потому что работал в аэропорту. Мы поцеловались на трапе, как в каком-нибудь романтическом фильме категории «гэ», и он без единой заминки провел меня вместе с багажом через паспортный контроль. Из аэропорта мы поехали прямо в ресторан, откуда был виден весь Манхэттен. Гиора купил себе там, в Америке, большой американский автомобиль 88-го года, но такой чистенький, что на вид совсем как новый. В ресторане Гиора не знал, что бы нам такое заказать, и в конце концов мы остановились на каком-то блюде со смешным названием, которое видом напоминало спрута и пахло совершенно ужасно. Гиора пытался есть его и даже утверждать, что вкус прекрасный, но через несколько секунд сдался, и мы оба засмеялись. За то время, пока мы не виделись, он успел отрастить бороду, и она ему, в общем, шла. Из ресторана мы пошли к статуе Свободы и в «Музей современного искусства», и я все время изображала энтузиазм, хотя чувствовала себя немножко странно, потому что, в конце концов, мы с ним не виделись больше двух месяцев, но вместо того, чтобы поехать к нему домой потрахаться или просто поговорить, мы ни с того ни с сего таскаемся по всяким туристическим местам, где Гиора уже наверняка был по двести раз. И про каждое из них он дает какие-то усталые, заученные объяснения. А вечером, когда мы добрались до его дома, он сказал, что ему надо «утрясти кое-что по телефону», а я пошла в душ. Я еще не успела даже вытереться, а он уже варил спагетти в специальной кастрюле и накрывал стол с вином и полуувядшими цветами. Я очень хотела, чтобы мы поговорили. Не знаю, у меня было такое чувство, будто случилось что-то плохое, о чем он не хочет мне рассказывать, – как в фильмах, когда кто-нибудь умирает, и это пытаются скрыть от детей. Но Гиору как будто несло: он все говорил и говорил обо всех местах, которые должен показать мне за неделю и как он боится всего не успеть, потому что город такой большой. Тем более, у нас даже не неделя, а едва-едва пять дней, потому что один день уже прошел, а вечером в последний день я улетаю, да и мой папа должен приехать, а тогда уже мы точно ничего не сможем делать. Я остановила его поцелуем – ничего лучшего мне придумать не удалось – и слегка укололась о его щетину. «Гиора, – спросила я, – все в порядке?» «Конечно, – сказал он, – просто у нас мало времени, и я боюсь, что мы ничего не успеем».

Спагетти оказались очень вкусными, мы потрахались и сели на балконе пить вино и смотреть на маленьких-маленьких человечков, проходящих по улице. Я сказала Гиоре, что это, должно быть, сильное чувство – жить в таком городе, где можно часами сидеть вот так на балконе и просто смотреть на все эти точечки внизу, пытаясь угадать, что происходит у них в голове. А Гиора сказал: «Да ну их!» – и пошел за диетической колой. «Знаешь, – сказал он мне, – буквально вчера вечером я был в десяти улицах к востоку отсюда, там, где тусуются все проститутки. Отсюда не видно, это с другой стороны здания. Так вот, какой-то бомж, уже пожилой, подошел к моей машине. Он выглядел вполне ничего себе для бомжа. У него была старая одежда и все такое, и такая, знаешь, тележка из супермаркета с бумажными пакетами, которые бомжи вечно толкают с места на место. Но во всем остальном он выглядел совершенно нормальным, чистеньким таким – не знаю, как объяснить. Так вот этот бомж подошел ко мне и предложил отсосать у меня за десять долларов. «Я делаю это по-настоящему хорошо, – он сказал. – Я все проглочу». И все – таким деловым тоном, будто предлагал мне купить телевизор. Я прямо не знал, куда деться. Ты понимаешь: два часа ночи, в десяти метрах от него стоит шеренга из чуть ли не дюжины пуэрториканских проституток, часть из них прямо-таки красавицы. А этот человек, ужасно похожий на моего дядю, предлагает мне минет. И тут до него тоже доходит. Мне кажется, это был первый раз, когда он такое кому-то предложил. И вдруг нам обоим стало ужасно неловко. И он мне говорит извиняющимся тоном: «Может, я вместо этого вымою тебе машину? Пять долларов. Я очень голодный». И тут я понимаю, что сижу в самой поганой части Манхэттена в два часа ночи, а человек лет сорока моет мою машину при помощи бутылки минеральной воды и тряпки, которая когда-то была футболкой «Chicago Bulls». Проститутки стали подходить поближе, а вместе с ними негр, вроде как их сутенер. И я уже был уверен, что сейчас начнется заваруха, но никто ничего не сказал. Они просто молча на нас смотрели. Когда он закончил, я сказал ему «спасибо», заплатил, двинулся и уехал». После этого рассказа мы долго молчали, и я смотрела на небо, внезапно совсем почерневшее. Я спросила его, что он делал на улице, полной проституток, посреди ночи. А он сказал, что дело не в этом. Я спросила: «У тебя что, кто-то есть?» – но он и на это не ответил. Я спросила его, проститутка ли она, и тут он помолчал секунду и сказал, что она работает в «Люфтганзе». И вдруг я почувствовала ее запах, идущий от него, от его тела, от его бороды – вроде слабого запаха кислой капусты. И теперь, когда мы потрахались, этот запах прилип и ко мне тоже. Гиора настоял, чтобы я все равно осталась на эту неделю в его квартире, и я сразу согласилась – у меня не было особого выбора. Там была только одна кровать, а я не хотела быть злобной сучкой, так что мы спали в ней оба, но не вместе. Я знала, что больше никогда не соглашусь с ним спать, и он тоже это знал. Когда он заснул, я снова пошла в душ – смыть с себя ее запах, хоть и знала, что, пока я сплю в его кровати, запах никуда не денется.

В день отлета я надела свои лучшие вещи, чтобы Гиора понял, что теряет, но, думается мне, он даже не заметил. Я была счастлива, когда мы пошли в гостиницу встречать папу. Я обняла его изо всех сил, и он немного удивился, но было видно, что он очень рад. Папа задал Гиоре несколько глупых вопросов, Гиора немножко потоптался, сказал, что ему срочно надо кое-что уладить, и извинился, что не может отвезти нас в аэропорт. Потом принес из машины чемоданы. И когда мы прощались и даже сделали вид, что целуемся, папа ничего не заметил. Когда Гиора уехал, я пошла к папе в номер и вымылась еще раз, а папа заказал такси в аэропорт. Весь полет я молчала, а он говорил без умолку. Эта неделя тянулась для меня так медленно, каждый день я говорила себе: «Это твоя последняя пятница здесь» – точно так же я говорила, чтобы поддержать себя в последнюю неделю курса молодого бойца. Только вот сейчас мне это совсем не помогало. И даже сейчас, когда кошмар наконец закончился, я не почувствовала облегчения. И даже ее запах остался. Я понюхала себя, пыталась понять, откуда он идет, и вдруг до меня дошло, что это часы – ее запах остался на них еще с той самой ночи.

После еды папа сделал вид, что идет в туалет, и вернулся со стюардессой. Туг я вдруг поняла, что в качестве подарка он мне устроил визит в кабину пилота. Я так намучилась, что у меня даже не было сил с ним спорить. Я потащилась за стюардессой в кабину, и там пилот и штурман стали рассказывать мне всякие скучные подробности о приборах и часах. Под конец седой пилот спросил, сколько мне лет, а штурман вдруг засмеялся. Пилот злобно зыркнул на него, тот перестал смеяться и извинился. «Я не хотел вас обидеть, – сказал он, – я просто привык, что чаще всего, вы понимаете, сюда приходят дети». Пилот сказал, что, так или иначе, было очень мило с моей стороны проведать их в кабине, и спросил, понравилось ли мне в Нью-Йорке. Я сказала, что да. Пилот сказал, он просто обожает этот город, потому что в нем есть все на свете. А штурман, которому, видимо, было слегка неловко, тоже захотел добавить пару слов и сказал, что лично ему немного мешает бедность, на которую там натыкаешься, но в наши дни со всеми этими русскими бедности, собственно, хватает и в Израиле. Потом они спросили, довелось ли мне поесть в том самом новом ресторане, который только что построили и из которого виден весь Манхэттен, и я сказала, что да. Когда я вернулась в салон, папа довольно улыбнулся и поменялся со мной местами, чтобы мне было видно приземление. Пока я пыталась немного откинуть спинку кресла, он погладил меня по спине и сказал: «Зайчик, горит красный свет, тебе стоит пристегнуть ремень, мы вот-вот сядем». Я затянула ремень туго-туго и почувствовала, что вот-вот заплачу.

Мысль в форме рассказа

Это рассказ о людях, которые когда-то жили на Луне. Сегодня там уже никого нет, но еще несколько лет назад Луна была битком забита. Люди на Луне считали, что они совершенно особенные люди, потому что им удавалось придавать своим мыслям какую угодно форму: форму кастрюли, или форму стола, или даже форму брюк «клеш». Так что им удавалось дарить своим подругам по-настоящему оригинальные подарки, вроде мысли о любви в форме кофейной чашки или мысли о верности в форме вазы.

Эти тщательно вылепленные мысли действительно производили сильное впечатление. Но со временем лунные люди пришли к некоторому негласному соглашению касательно того, как должна выглядеть каждая мысль. Мысль о материнской любви всегда имела форму занавески, мысли же об отцовской любви придавали форму пепельницы. Так что, в какой бы дом ты ни пришел, можно было заранее угадать, какие мысли и какой формы будут аккуратно сложены на журнальном столике в гостиной. На всей Луне был только один человек, придававший своим мыслям особую форму, – это был молодой, странноватый парень, которого почти все время мучили жизненно важные и оттого тревожные вопросы. Главная мысль, крутившаяся у него в голове, была о том, что у каждого человека есть хотя бы одна уникальная мысль, похожая только на него и на самое себя, – мысль, обладающая цветом, объемом и содержанием, какие может вообразить себе только этот человек.

Он мечтал построить космический корабль, покрутиться на нем по Вселенной и собрать все уникальные мысли. Он не ходил на тусовки и не развлекался, а время тратил только на постройку космического корабля. Для этого он создал двигатель в форме мысли о любознательности и систему зажигания, сделанную из здравого смысла. Это было только начало. Он добавил еще массу сложных мыслей, призванных помочь ему вести корабль и выжить в открытом космосе. Вот только его соседи, наблюдавшие за ним во время работы, видели, что он все время ошибается, потому что только человек, совсем ни в чем не разбирающийся, мог создать мысль о любопытстве в форме двигателя, в то время как совершенно ясно, что такая мысль должна иметь форму микроскопа, не говоря уже о мысли о здравом смысле, которая, чтобы не выглядеть безвкусно, должна иметь форму полки. Они пытались ему объяснить, но он их совершенно не слушал. Его стремление найти все подлинные мысли во Вселенной буквально заставило его изменить хорошему вкусу, чтобы не сказать – здравому смыслу.

В одну прекрасную ночь, пока юноша спал, несколько его лунных соседей собрались и из жалости к нему разобрали почти готовый космический корабль на составляющие мысли и упорядочили их заново. Когда молодой человек проснулся утром, он обнаружил полки, вазы, термосы и микроскопы на том месте, где стоял корабль. Всю эту кучу венчала мысль о сострадании по поводу его умершей собаки – ей была придана форма вышитой скатерти. Такой сюрприз совсем не порадовал молодого человека. Вместо того чтобы сказать «спасибо», он впал в бешенство и начал ломать вещи в припадке безумия. Потрясенные лунные люди за ним наблюдали. Они терпеть не могли приступов бешенства. Луна, как известно, является небесным телом с очень слабой силой притяжения. Чем меньше сила притяжения планеты, тем больше она зависит от порядка и смысла, потому что любому предмету хватает малейшего толчка, чтобы потерять равновесие. Если же всякий, кто слегка расстроен, начнет впадать в бешенство, это просто закончится катастрофой. Когда в конце концов стало ясно, что молодой человек не собирается успокаиваться, у людей не осталось выбора, и им пришлось задуматься, как его остановить. Тогда им пришла в голову одна общая мысль об одиночестве, размером три на три. Они создали ее в форме темницы, с очень низким потолком, и посадили молодого человека внутрь. И каждый раз, когда он случайно прикасался к одному из прутьев решетки, его било холодом, напоминающим о его собственном одиночестве.

В этой-то камере он и создал себе последнюю мысль – мысль об отчаянии в форме веревки, – завязал петлю и повесился. Люди на Луне пришли в восторг при мысли о веревке отчаяния с петлей на конце, сразу же создали себе собственные мысли отчаяния и затянули их у себя на шее. Так все люди на Луне и вымерли, осталась только темница одиночества. Правда, через несколько лет она тоже развалилась от космических бурь.

Когда на Луну спустился первый космический корабль, астронавты никого не нашли – обнаружился только миллион ям. Вначале космонавты думали, что эти ямы – древние могилы людей, когда-то живших на Луне. Но при проверке выяснилось, что ямы были просто мыслями ни о чем.

Гур и его теория скуки

Из всех моих друзей у Гура больше всего теорий, а изо всех его теорий больше всего шансов оказаться правильной, конечно, у теории скуки. Теория скуки, по Гуру, гласит, что скука – это причина почти всех событий на свете: влюбленности, войны, изобретений, моющихся обоев. Девяносто пять процентов всего на свете – это чистая скука. К последним пяти процентам он относит, например, тот случай, когда его чудовищно избили в нью-йоркском сабвее два года назад, – его тогда ограбили два каких-то нефа. Они, конечно, тоже выглядели слегка скучающими, но гораздо больше – голодными. Эту концепцию он любит развивать во всех подробностях на приморском пляже, когда у него уже нет сил кидаться «фрисби» или лезть в воду. Я сижу и в тысячный раз слушаю его в смутной надежде, что сегодня наконец и на наш пляж придет какая-нибудь отвязная телка: не то чтобы мы хотели к ней пристать, но нам хоть будет, на что пялиться.

Последний раз мне довелось выслушивать теорию Гура неделю назад, когда пара ментов поймала нас на Бен-Егуде с полной обувной коробкой травы. «Большинство законов тоже происходит от скуки, – объяснил им Гур, пока мы ехали в полицейской машине. – Но это о'кей, потому что это делает нашу жизнь интереснее: те, кто нарушает законы, нервничают, что их поймают, и это помогает им убить время. А полицию буквально прет, потому что, когда нарушают закон, время так и бежит. Поэтому на принципиальном уровне у меня нет проблемы с этим задержанием. Я только одно затрудняюсь понять: зачем вам понадобилось цеплять на нас наручники?»

«Заткнись!» – рявкнул на него мент в солнечных очках, сидевший вместе с нами сзади. Было видно, что ему не слишком-то улыбается перспектива явиться в отделение с двумя придурками, которые курят траву, потому что у них кончились деньги на пиво, а не с каким-нибудь серийным насильником, или террористом, или хотя бы грабителем банков.

От допроса мы с Гуром получили массу удовольствия, потому что в участке был не только кондиционер, но еще и симпатичная полицейская, просидевшая с нами несколько часов и даже сделавшая нам кофе в пластиковых стаканчиках. А Гур изложил ей свою теорию войны полов и сумел рассмешить по крайней мере дважды. И вообще все было просто сказочно, кроме одного, слегка напрягшего нас момента, когда какой-то полицейский, насмотревшийся сериалов, вдруг вошел в комнату и захотел нас обоих отдубасить. Но мы ловко выкрутились – признались во всем еще до того, как он успел к нам подойти. Я тут пересказываю только самые занимательные куски, и кажется, что все происходило очень быстро. Но на самом деле бумажная волокита закончилась уже ночью. Тогда Гур позвонил Орит, которая была его подругой почти восемь лет и только в последние полгода наконец поумнела, бросила его и нашла себе парня понормальнее. Она тут же приехала в отделение, чтобы освободить нас под залог. Приехала одна, без своего парня, и все время давала понять, что ей опять приходится возиться с Гуром и что это ее просто бесит. Но на самом деле по ней было ясно, что она рада его видеть и ужасно соскучилась. Когда она освободила нас, Гур хотел пойти выпить с ней кофе или еще что-нибудь в этом роде, но она сказала, что ей надо бежать, потому что она работает в ночной аптеке, и что как-нибудь в другой раз. Гур сказал, что он все время звонит ей и оставляет ласковые сообщения на автоответчике, но она никогда не перезванивает, и ему удается повидать ее, только если его задерживает полиция. Она ответила, что пусть он лучше не звонит, потому что ничего у них не выйдет, и из него самого тоже ничего не выйдет. Он продолжает все время тусоваться с людьми вроде меня и ничего не делает – только ест шаурму, курит косяки и пялится на девушек, а я совсем не обиделся, потому что она сказала все это с искренней симпатией и, кроме того, она была права. «Я уже совсем опаздываю», – сказала она, залезла в свой «жук» и уже потом, тронувшись с места, помахала нам из окна.

Мы молчали всю дорогу, пока шли по Дизенгоф из участка домой – для меня-то это вполне нормально, а вот для Гура большая редкость. «Скажи мне, – спросил я, когда мы дошли до угла моей улицы, – этот самый парень, который с Орит, – хочешь, мы его отлупим?» «Брось, – пробормотал Гур, – он, в общем, неплохой мужик». «Я знаю, – ответил я, – но все-таки, если хочешь, можно ему надавать». «Нет, – сказал Гур, – я, наверное, сейчас прихвачу твой мотоцикл и поеду посмотреть на Орит в аптеке», «Без проблем», – сказал я и отдал ему ключи.

Мы часто развлекались подобным образом – ходили смотреть на Орит, когда она работала в ночную смену. Честно говоря, с теоретической точки зрения прятаться в течение пяти часов за каким-нибудь кустом, чтобы посмотреть, как девочка стучит по кассе и раскладывает парацетамол и ватные палочки по пакетикам, можно только от скуки. Но почему-то, когда речь шла об Орит, все теории Гура вдруг отказывали.

Груди восемнадцатилетней

«Нет ничего лучше, чем груди восемнадцатилетней, – сказал таксист и побибикал какой-то девушке, которой хватило наивности обернуться. – Уж поверь мне: помацаешь одну-две в день – и лысины у тебя как не бывало. – Он засмеялся и потрогал себя там, где когда-то были волосы. – Ты не думай, у меня двое детей ее возраста, и если б моя дочка встречалась с каким-нибудь козлиной моих лет, уж не знаю, что бы я с ней сделал. А только ничего не попишешь: такова уж человеческая натура, уж такими Господь нас сделал, разве нет? Так что мне, стыдиться? Вон, вон на ту посмотри! – Он побибикал девушке с плейером, которая продолжила идти своей дорогой. – Сколько б ты ей дал, шестнадцать? Ты смотри, какая задница! Скажи честно, разве ты бы ей не засадил? – Он бибикнул еще раз и только тогда сдался. – Эта вообще ничего не слышит, – объяснил он мне. – Из-за кассеты. Мамой клянусь, посмотришь на такую, так даже не знаешь, как к жене вернуться».

«Ты женат?» – спросил я, изображая осуждение. «Разведен, – пробормотал водитель и попытался сохранить в зеркале еще кусочек той девушки с плейером. – Поверь мне, даже и не знаешь, как помыслить о том, чтобы к жене вернуться». По радио передавали грустную песню Поликера. Водитель пытался подпевать, но слишком хорошее настроение мешало ему удерживать ритм. Он переключился на другую станцию, но там нас снова ждала печальная песня – Шломо Арци. «Это из-за мерзкой истории с вертолетами, – объяснил он мне, будто я свалился с Марса. – Из-за тех геликоптеров, которые столкнулись в воздухе, слыхал? С утра передали в новостях». Я кивнул. «Теперь расстроят нам радио на всю смену. Мамой клянусь, только репортажи и тоска». Он остановился на переходе, пропуская высокую девочку с корсетом для выпрямления спины. «Эта тоже ничего, а? – сказал он с некоторым сомнением в голосе. – Может, еще год-два, и я бы ей засадил». А потом на всякий случай побибикал ей тоже. Он все переключал станции, пока не остановился на каком-то репортаже с места катастрофы. «Возьмем, например, меня, – заметил он. – У меня сейчас сын в армии, в боевых частях. От него два дня ни слуху, ни духу. Так уж если я говорю, что при этих трагедиях надо ставить что-то легкое по радио, то ко мне ни у кого не может быть претензий, а? Я тебе говорю, ни зачем вгоняют людей в панику. Подумай о его маме, моей бывшей жене, как она слушает все эти песни Шломо Арци про то, как он трахает женщину своего друга, погибшего на войне. Поставили бы ей что-нибудь успокаивающее! А давай, – он вдруг коснулся моей руки, – а давай позвоним ей, подействуем ей на нервы!» Я ничего не ответил, слегка напуганный его прикосновением. «Алло, Рона? Как дела? – Он уже кричал в телефон. – Все в порядке?» Он подмигивал мне, сладострастно тыча пальцем в сторону крашеной блондинки, стоящей вместе с нами на светофоре. «Я волнуюсь из-за Йоси, – ответил чуть напряженный голос на другом конце провода. – Он не позвонил». «Как он позвонит? Он в армии, на поле боя. Ты что думаешь, у них там, в Ливане, есть телефонные карты?» «Не знаю, – сказала женщина. – А только у меня плохое предчувствие». «С ней не соскучишься, с ней и с ее предчувствиями, – снова подмигнул мне водитель. – Я тут как раз говорю пассажиру, что, насколько я тебя знаю, так ты всегда беспокоишься». «А ты что, не беспокоишься?» «Нет, – засмеялся таксист. – И знаешь, почему? Я ведь не такой, как ты, я ведь слушаю, что говорят по радио, а не только грустные песни между репортажами. А по радио сказали, что эти парни в геликоптерах были десантники, а наш Йоси вообще в пехоте. Так чего мне волноваться?» «Они сказали – "и десантники"», – пробормотала Рона. – Это не значит, что больше никого не было». Несмотря на плохую связь, я слышал, как она плачет. «Сделай мне одолжение: есть какая-то «горячая линия» для родителей, куда можно позвонить. Позвони им, спроси про него, пожалуйста, ради меня». «Нет, я тебе говорю, – заупрямился водитель. – Они сказали – «только десантники». Не буду я звонить, чтобы меня приняли за идиота, – а когда ответа не последовало, продолжил: – Хочешь вести себя, как кретинка, – позвони сама». «Хорошо, – ее голос попытался звучать жестко. – Тогда освободи мне линию». «Да на раз! – ответил таксист и отключился. – Теперь она десять часов будет дозваниваться по «горячей линии», пока не проверит». Он усмехнулся коротким, каким-то пьяным смешком. «Вот никого не слушается!» – Его взгляд искал за стеклом, кому побибикать. Но улицы были почти пустынными. «Ты уж поверь мне, – сказал он, – лучше молодая уродина, чем старая красавица. Это я тебе по опыту говорю. Молодая, пусть даже уродина, – у нее кожа еще тугая, груди торчком, у ее тела есть такой запах, знаешь, – запах молодости. Я тебе говорю: в мире есть много прекрасных вещей, но тело пятнадцати-шестнадцатилетней…» Он попытался насвистеть песню, которую передавали по радио, и после двух тактов зазвонил мобильный. «Это она, – улыбнулся он мне и снова подмигнул. – Рона, дорогая, – он наклонился к мобильнику, точно радиоведущий, заигрывающий со слушательницей, – как твои дела?» «Нормально, – ответила женщина счастливым голосом, пытаясь звучать сдержанно. – Я просто звоню сообщить тебе: они сказали, что с ним все в порядке». «Ответь мне, – засмеялся водитель, – и для этого ты звонишь? Дуреха, я же тебе объяснил пятнадцать минут назад, что с ним все в порядке!» «Это правда, – вздохнула она, – но теперь мне поспокойнее». «На здоровье!» – попытался съязвить он. «Ладно, пойду спать. Я ужасно устала». «Самых добрых снов! – таксист положил палец на кнопку отключения. – И в следующий раз слушайся меня, хорошо?» Мы были уже совсем около моего дома, и, сворачивая с Райс, таксист заметил худенькую девушку в мини-юбке. Девушка испуганно обернулась на его бибиканье. «Ты посмотри на нее, – сказал он, пытаясь скрыть слезы. – Скажи честно, ты бы ей не засадил?»

Полеман

Яниву он купил игрушечную обезьяну в бейсболке. Всякий раз, когда ей нажимали на спину, она издавала странный вой, высовывала длинный язык и доставала им до самого носа, при этом кося глазами. Дафна сочла эту игрушку уродливой и решила, что Янив ее испугается. Но Янив совершенно счастлив. «Уааа!» – пытается он подражать обезьяньему вою. Он не умеет косить глазами, поэтому хлопает ресницами, а потом заливается счастливым смехом. Детская радость бывает настолько полной, что взрослым за ней не угнаться, а в нынешнем своем душевном состоянии Авнер-папа не смог бы угнаться и за куда менее полной радостью. Дафне он привез из «дьюти-фри» духи, название которых она написала ему на бумажке. Были маленькие и большие бутылки, и он, не сомневаясь, купил большую: когда речь шла о деньгах, Авнер-муж никогда не жмотничал. «Я просила туалетную воду, – сказала Дафна. – Я же написала тебе в записке». «И?» – нетерпеливо спросил он. «Не страшно. – Дафна горькой улыбкой дала понять, что в ее словах нет ни крупицы правды. – Ты привез духи. Для меня это пахнет чуть сильней, чем надо, но все равно прекрасно».

Маме он привез упаковку длинного «Кента». С подарками для мамы всегда было легко. «Знаешь, что? Я очень беспокоюсь из-за Яни-ва», – сказала она и яростно разодрала целлофан на сигаретной пачке. «Что не так с Янивом?» – спросил Авнер-сын равнодушным тоном человека, знающего, с кем он имеет дело. «В детской консультации сказали, что для своего возраста он слишком маленький и не дает сдачи, когда его бьют. Но это бы еще ладно…» «Что значит "когда его бьют"? Кто-нибудь его бьет?» «Я его бью немножко, не бью, конечно, а так, толкаю, чтобы научить его защищаться. Но он только забивается в угол и визжит. Я тебе говорю, в следующем году он пойдет в ясли. Если он до тех пор не научится себя защищать, другие дети сделают из него котлету». «Никто из него ничего не сделает! – рассердился он. – А ты перестань, пожалуйста, быть сумасшедшей бабушкой!» «Хорошо, хорошо, – обиделась мама и закурила. – Но если бы ты дал мне договорить, ты бы заметил – я сама сказала, что это еще ничего. Но ребенок не умеет говорить «папа», а это, на мой взгляд, действительно никуда не годится. Ты когда-нибудь слышал о ребенке, который не умеет говорить «папа»? И не то чтобы он не разговаривал, – он знает много слов: «баба», "свет", «вода» – только «папа» он не знает. А если бы не я, так он бы и слово «баба» никогда бы не выучил». «Он не называет меня «папа», он называет меня ласкательным именем, – попытался улыбнуться он. – Не делай из мухи слона». «Прости меня, Авнер, но "Алло!" – это не ласкательное имя. "Алло!" кричат в трубку, когда плохо слышно. Ты знаешь, что Авива, соседа снизу, он называет по имени, только своему отцу кричит "Алло!", словно ты был какой дебил, занявший его стоянку».

«Эта страна – вроде женщины, – сказал Авнер-бизнесмен немецкому инвестору на вымученном английском. – Красивая, опасная, непредсказуемая – в этом часть ее шарма. Я не променял бы ее ни на одну страну в мире». Как нередко случалось и раньше, он не знал, говорит ли правду. Может быть, и да. По крайней мере, инвесторы гораздо хуже восприняли бы другие, пугающие мысли, которые вертелись у него в голове. «Эта страна – грязь под ногтями арабского мира, она считает себя Европой, а на самом деле она – всего лишь комок грязи и пота с развитым сознанием». Нет, на такие слова дивидендов не получишь. «Теперь скажи честно, Герман, – улыбнулся он и легко протянул кредитную карточку татуированной официантке, – есть ли у вас во Франкфурте место, где подавали бы такие прекрасные суси?»

Когда он кончил, они остались в прежней позе. Она – раскорячившись на четвереньках, он – навалившись на нее сверху. Они не двигались и ничего не говорили, словно боялись разрушить что-то хорошее, удавшееся им по ошибке. Устав, он положил голову ей на плечо и закрыл глаза. «Нам хорошо», – прошептала Дафна словно самой себе, но на самом деле – ему. Он почувствовал раздражение. «Пусть говорит, что ей хорошо, – подумал Авнер-мужчина, – но почему ей обязательно надо втянуть в это меня? Всем управлять, все называть своими именами». Не открывая глаз, он почувствовал, как она выскальзывает из-под его тела и как он сам тонет в матрасе. «Нам хорошо вместе», – настойчиво повторила она и ладонью провела вдоль его позвоночника, почти врачебным жестом, будто пытаясь измерить расстояние от затылка до кончика члена. Он все глубже зарывался в матрас. «Скажи что-нибудь», – шепнула она ему на ухо. «Что?» – спросил он. «Неважно, – шепнула она, – просто скажи». «Тебя не удивляет, что он не умеет говорить "папа"? – спросил он. – Ты знаешь, что он умеет уже говорить даже «яблоко» и называть по именам половину людей в нашем доме?» «Меня это совсем не удивляет, – ответила Дафна своим обычным деловым голосом. – Он зовет тебя "Алло!" – и ты идешь, вот он и думает, что тебя зовут "Алло!". Если тебе это мешает – поправляй его». «Не то чтобы мешает, – пробормотал он, – я просто хочу понять, нормально ли это».

Вечером Авнер-зритель сидел перед телевизором и наблюдал за Янивом. Тот играл с плюшевой обезьяной, по какой-то непонятной причине переставшей завывать. «Алло! – крикнул ему Янив и помахал обезьяной. – Алло!" «Папа», – шепнул Авнер-папа себе под нос почти беззвучно. «Алло! – настаивал Янив и бешено тряс обезьяной. – Полёман!» «Выбирай сам, – не сдавался он. – Или "Алло!" и "Полёман!", или «папа» и "Уаааа!"». Янив услышал, как Авнер-бизнесмен подражает обезьяньим завываниям, на секунду застыл, а затем расхохотался. Сперва Авнер-человек подумал, что это издевательский смех, но через минуту сумел понять, что это – подлинная радость. «Уаааа! – захохотал Янив, бросил обезьяну на пол и двинулся к нему упрямыми, но не слишком уверенными шагами. – Уааа, алло!» «Уа-аа! – взвыл Алло! – папа и подбросил хохочущего Янива в воздух. – Уааа!»

Младенец

В его двадцать девятый день рождения дул приятный ветер с моря, и он это знал, хоть и был далеко, потому что она ненавидела песок и воду, но он все равно знал – на море постоянно ветер. Они как раз вернулись откуда-то на такси, и всю дорогу он держал завернутую в бумагу картонную коробку из «Машбира». То, что лежало в коробке, было самым большим подарком, какой он получал за всю свою жизнь. Не самым красивым, но безусловно самым большим. Он обнимал ее всю дорогу, целовал в щеку и в грудь. С каждым поцелуем заново удивлялся, что она не смущается. Когда он расплачивался, уродливый таксист сказал, что еще никогда не видел такой хорошей пары. Уж сколько он мотается по дорогам, наворачивает круги вокруг Гуш-Дана, как стервятник над открытой могилой, – но такую пару, как они, он никогда не видел. Стоило водителю произнести эти слова, как он почувствовал что-то вроде жарa во всем теле. Жара, готового разлиться в те редкие моменты, когда во вселенной присутствует Великая Истина. Когда потом он рассказывал ей в постели, как он почувствовал себя в тот миг, она сказала, что, если ему нужно позитивное мотивирование от прыщавого таксиста, не способного удержаться на одной полосе, то их любовь, по всей видимости, действительно подходит к концу. Он прижался к ней и сказал, что у нее доброе сердце и что он ее любит, а она заплакала, как принцесса, и сказала, что хотела бы, чтобы он любил ее всю-всю, не только отдельные органы. Теперь его глаза были закрыты, и ветер с моря холодил ему лицо, когда он заснул рядом с ней, обнимая сам себя, как младенец.

How to Make a Good Script Great[15]

Моя подружка считает, что я фраер, что меня все кидают, что у меня морда этого просит. Четыре месяца назад мы освободились из армии и поехали в Америку, а теперь она говорит, что меня облапошили на билетах. Еще она думает, что я слишком тощий, но по этому поводу у нее претензий нет – тут уж я не виноват.

Мы, как приземлились в Нью-Йорке, бросили вещи в гостинице и пошли гулять. И вот в ста метрах от гостиницы, прямо посреди улицы, сидит себе на тротуаре какой-то мужик, и не просто мужик, а неф, а вокруг него на кривых таких плитках, какие есть только на Манхэттене, разложены чуть ли не сотни книжек, и у каждой на обложке написано желтыми буквами: «HOW TO MAKE A GOOD SCRIPT GREAT». Лично я всегда мечтал стать сценаристом, еще с детства. Я даже пытался пару раз кое-что набросать, но ничего не получилось, и уж точно ничего GREAT. Потому-то я и поступил на психологию. Только вот вся эта история с черномазым и его книжками показалась мне чем-то вроде знамения, вроде Божьего намека. Моя подружка сказала, чтобы я не смел ничего у него покупать, потому что книжки, которыми он торгует, наверняка ворованные, или поддельные, или червивые. Короче, мол, что-то здесь сосет. Но я уперся. Не так уж много было в моей жизни знамений, чтобы я мог позволить себе привередничать. «Ну, так хоть убедись, что внутри у нее не пустые страницы», – сказала она. Я проверил.

Книжка стоила семь долларов. У меня была только сотня. У ниггера не было сдачи. «Присмотри за книжками, – сказал он, – я подскочу в газетный киоск через дорогу и разменяю». Моя подружка зашептала мне на иврите, чтобы я не давал ему уйти. «Для черномазого сто долларов – это куча денег, – сказала она. – Сейчас он перейдет дорогу, и можешь попрощаться со своими деньгами». Но ей не стоило этого говорить: в конце концов, этот человек оставил на тротуаре чуть ли не сотню книжек общей стоимостью семьсот долларов, так что я знал – он вернется. Он и в самом деле вернулся. Перебегая через дорогу на нашу сторону, он улыбался и махал нам пачечкой десятидолларовых купюр, а мне ужасно захотелось сказать моей подружке что-нибудь ядовитое. Но в этот самый момент его переехал грузовик.

Он скончался на месте. Это было ясно хотя бы потому, что он лежал на животе, а взгляд его был направлен в небо. При этом он продолжал улыбаться, и это было жутковато. Переехавший его водитель грузовика был худым везде, кроме живота. Издалека он походил на змею, проглотившую теннисный мячик. Он рухнул на колени около грузовика, зарыдал и просил Бога простить его, пока не приехала полиция и не забрала его оттуда. Еще до полиции приехала «скорая». Доктор закрыл негру глаза и попытался разжать пальцы, сжимающие деньги, но, по всей видимости, они были сжаты по-настоящему крепко. В конце концов им пришлось засунуть его в «скорую» вместе с нашей сотней, разменянной на десятки, и «скорая» уехала.

Когда прибыла полиция, моя подружка заявила, что я обязан сказать им про деньги, а иначе кто-нибудь в больнице возьмет их себе или отдаст на благотворительность. Мне уже было на все наплевать, я просто хотел уйти. Но я знал, что для нее это дело принципа, она от меня не отстанет, так что пришлось мне подойти к полицейскому и объяснить ему, в чем дело. Он обругал меня и сказал, чтобы я валил подальше. Не думаю, что он мне поверил. Моя подружка сказала, что я должен настоять на своем, но во второй раз он был еще менее вежлив и сказал, что, если я не заткнусь, он арестует меня за нарушение общественного порядка. Потом они залезли в машину, прихватив тощего брюхатого мужика, и уехали. Моя подружка заставила меня собрать с тротуара пятнадцать копий, что равнялось причитающейся нам сумме, плюс пять долларов за то, что нам некуда их девать, и унести с собой в гостиницу.

Ночью, вместо того чтобы спать, я читал книгу, по главе из каждой копии, а наутро сказал ей, что не стану учить психологию. Она сказала, что моя проблема в том, что я сам не знаю, чего хочу от жизни, и что вдобавок я слишком тощий и полный лох, и что я передумал слишком поздно, и теперь мне не вернут плату за запись в университет. Когда мы вернулись домой, она еще и бросила меня, а я начал писать сценарий. Сценарий рассказывал историю близнецов, которые родились от негритянки и белого, близнецов, один из которых черный, а другой – белый. В моем сценарии белый дедушка близнецов ненавидел негров, и поэтому, когда близнецы родились, он поджег их дом, и мама погибла. Ее муж бросился в дом, чтобы ее спасти, и тоже погиб. Спаслись только близнецы. Этих близнецов разлучили, и они росли в разных городах, но в душе всегда знали, что не одиноки и что в конце концов они все-таки встретятся. И вправду, через сорок лет после того, как их разлучили, они встретились, но при очень печальных обстоятельствах, потому что белый близнец случайно переехал черного на грузовике. Но знаете что? За секунду до того, как грузовик его убил, негр понял, что встретил своего близнеца, и умер со счастливой улыбкой на устах – улыбкой, которая очень поддерживала его брата в течение долгих лет, когда его трахали в задницу в тюрьме.

Моя бывшая подруга тем временем нашла нового парня, его зовут Дуби, и он учится на врача. Я спросил его, может ли случиться, что из родившихся близнецов один будет белым, а другой негром. Он сказал, что не может, и поэтому, если во мне есть хоть капля профессиональной честности, я должен навсегда зашвырнуть этот сценарий куда подальше. Когда он это говорил, у него на лбу прыгала толстая вена – я думаю, он немножко ревнует.

Железные правила

Обычно мы не целуемся на людях. Сесиль, при всех ее танцах-шманцах, глубоких вырезах и заводном характере, на самом деле очень стеснительная. А я из тех, кто подмечает каждое движение вокруг и никогда не способен забыть, где находится. Но факт остается фактом: в то утро мне это удалось, и вдруг обнаружилось, что мы с Сесиль целуемся и обнимаемся за столиком в кафе, будто парочка школьников, которая силится отвоевать себе чуть-чуть интимности в общественном месте.

Когда Сесиль ушла в туалет, я залпом прикончил кофе. Остаток времени я потратил на то, чтобы привести в порядок одежду и мысли. «Ты счастливый человек», – сказал голос с сильным техасским акцентом прямо у меня за спиной. Я обернулся. За соседним столиком сидел пожилой человек в бейсболке. Все время, пока мы целовались, до него было рукой подать. Мы терлись друг о друга и постанывали прямо в его омлет с беконом и даже не замечали. Получилось очень неловко, не было никакого способа извиниться и не сделать еще хуже. Так что я застенчиво ему улыбнулся и покачал головой.

«Нет, в самом деле, – продолжил старик, – мало кому удается сохранить это после свадьбы. Многие люди женятся, и это просто исчезает». «Как вы сказали, – я снова улыбнулся, – я счастливый человек». «Я тоже, – засмеялся старик и продемонстрировал руку с обручальным кольцом, – я тоже. Мы вместе сорок два года, а мне еще и не начало приедаться. Знаешь, из-за работы я все время летаю в командировки, – так вот, каждый раз, когда я уезжаю от нее, говорю тебе, мне просто плакать хочется». «Сорок два года! – вежливо присвистнул я. – Она, должно быть, просто чудо». «Да», – кивнул старик. Я видел, что он подумывает вытащить фотографию, и испытал облегчение, когда он отказался от этой мысли. С каждой минутой ситуация становилась все более неловкой, хоть и было ясно, что он желает мне добра. «У меня есть три правила, – улыбнулся старик, – три железных правила, которые помогают мне это сохранить. Хочешь, расскажу?» «Конечно», – сказал я и жестом попросил у официантки еще кофе. «Первое, – старик помахал пальцем в воздухе, – каждый день я пытаюсь найти в ней что-нибудь новое, что я в ней люблю, пусть даже совсем крошечное. Ну, знаешь, – как она берет телефонную трубку, как ее голос становится тоньше, когда она притворяется, будто не знает, о чем я говорю, – всякое такое». «Каждый день? – спросил я. – Вам, наверное, нелегко». «Вполне легко, – усмехнулся старик, – особенно когда привыкаешь. Второе правило – каждый раз, когда я встречаюсь с детьми, а сейчас уже и с внуками, я говорю себе, что половина моей любви к ним, – это на самом деле любовь к ней, потому что они – наполовину она». «Последнее правило, – продолжил он, когда Сесиль уже вернулась из туалета и уселась рядом со мной, – возвращаясь из поездки, я всегда привожу своей жене подарок, даже если уезжаю только на один день». Я снова кивнул и пообещал, что запомню. Сесиль посмотрела на нас обоих немножко растерянно, потому что я вообще-то не из тех, кто заводит беседы в общественных местах, и старик, видимо, это понял, встал и собрался уходить. Он притронулся к шляпе и сказал мне: «Продолжай в том же духе», потом отвесил легкий поклон Сесиль и ушел. «Моя жена? – усмехнулась Сесиль и состроила гримаску. – Продолжай в том же духе?» «Все фигня, – я погладил ее по руке. – Он просто увидел обручальное кольцо у меня на пальце». «Аааа, – Сесиль поцеловала меня в щеку. – Он показался мне странноватым».

Во время обратного полета я сидел один на целых трех креслах, но, как всегда, не сумел заснуть. Я думал о нашей сделке со швейцарцами и не слишком верил, что она склеится, и еще я думал об игровой приставке с инфракрасным джойстиком и другими причиндалами, которую купил для Рои. Когда я думал о Рои, я старался все время помнить, что половина моей любви к нему – это на самом деле моя любовь к Мире, а потом попытался найти что-нибудь крошечное, что я в ней люблю, – ее как бы безразличную мордочку, когда она ловит меня на лжи. Я даже купил ей подарок в «дьюти-фри» самолета – новые французские духи, о которых молодая улыбчивая стюардесса сказала, что их сейчас покупают все подряд, даже она сама ими пользуется. «Вы зацените, – сказала стюардесса и протянула мне загорелую руку ладонью вверх. – Разве не потрясный запах?» Ее рука пахла совершенно прекрасно.

Рабин умер

Вчера ночью умер Рабин. Его задавило мотороллером с лодкой на прицепе. Рабин умер на месте. Водитель мотороллера получил тяжелые травмы и потерял сознание, приехала «скорая» и забрала его в больницу. До Рабина они даже не дотронулись, потому что он был мертвый и ничего нельзя было сделать. И тогда мы с Тираном взяли его и похоронили у меня во дворе. Потом я плакал, а Тиран закурил и сказал мне, чтобы я перестал, потому что его раздражает, когда я плачу. Но я не перестал, и через минуту он уже тоже плакал. Потому что как бы я ни любил Рабина – он любил его еще больше. Потом мы пошли к Тирану домой, и на лестничной площадке ждал полицейский, который хотел Тирана арестовать, потому что водитель мотороллера, уже пришедший в сознание, донес врачам в больнице, что Тиран бил его по каске палкой. Полицейский спросил Тирана, почему он плакал, и Тиран ему сказал: «Кто плакал, ты, полицай, псих фашистский?» Полицейский закатил Тирану оплеуху, а папа Тирана вышел и потребовал у полицейского его личные данные, а полицейский отказался их сообщить, и за пять минут отовсюду повылезли чуть ли не тридцать человек. Полицейский велел им успокоиться, а они сказали, чтоб он сам успокоился, и начали толкаться, и чуть не подрались опять.

В конце концов полицейский ушел, а папа Тирана усадил нас обоих в салоне, дал нам «Спрайта» и велел Тирану объяснить, что случилось, быстро, пока полицейский не вернулся с подкреплением. Тиран сказал, что он побил одного человека палкой, и что этот человек заслужил, и что он донес в полицию. Папа Тирана спросил, чем именно человек это заслужил, и я сразу увидел, что он сердится. Тогда я сказал ему, что этот, с мотороллером, начал первый, потому что он наехал своей лодкой на Рабина, а потом обругал нас и дал мне пощечину. И папа Тирана спросил, правда ли это, а Тиран не ответил, но кивнул. Я видел, что он смертельно хочет сигарету, но боится курить рядом с папой.

Рабина мы нашли на площади. Мы сразу его увидели, как только вышли из автобуса. Он был тогда совсем крошкой и дрожал от холода. Я, Тиран и еще одна девочка, которую мы там встретили, – герлскаут из «Цеила», – мы пошли искать ему молока, но в «Эспрессо-баре» нам не захотели ничего дать, а в «Бюргер-ранче» молока не было, потому что они соблюдают кашрут. Наконец мы нашли лавочку на Фришмана, там нам дали пакет молока и пустую баночку из-под творога, и мы налили ему молока, и он все вылакал в один присест, а девочка из «Цеила», которую звали Авишаг, сказала, что мы должны назвать его «Шалом»,[16] потому что Рабин умер за мир, и Тиран кивнул и попросил у нее телефон, а она сказала, что Тиран очень милый, но у нее есть бойфренд-солдат, и, когда она ушла, Тиран погладил малыша и сказал, что в жизни не согласится назвать его «Шалом», потому что «Шалом» – это какое-то йеменское[17] имя, и что мы назовем его Рабин, а она может идти на хуй к своему солдату, потому что лицо у нее, может, и красивое, но фигура вся кривая.

Папа Тирана сказал Тирану, мол, его счастье, что он несовершеннолетний, но сегодня это может и не сработать, потому что побить кого-то палкой – это вам не жвачку из киоска стянуть. А Тиран все молчал, и я почувствовал, что он вот-вот опять заплачет, и тогда я сказал папе Тирана, что это все из-за меня, потому что, когда Рабина задавило, это я позвал Тирана и сказал ему про Рабина. А водитель мотороллера, который сначала вел себя вежливо и извинялся, спросил, что это я кричу, и, когда я объяснил, что кота звали Рабин, только тогда он разозлился и дал мне пощечину. Тиран сказал папе: «Этот говнюк не остановился на знак, задавил нашего кота и потом еще дал Синаю пощечину – так ты что, хотел, чтобы я молчал?» Папа Тирана не ответил, прикурил и как ни в чем не бывало зажег еще одну сигарету для Тирана. А Тиран сказал, что мне стоит свалить домой и тогда хотя бы я не буду во всем этом замешан. Я сказал, что так не годится, но и он, и его папа настояли на своем.

Перед тем как подняться домой, я остановился на минутку у могилы Рабина и подумал, что было бы, если б мы его не нашли, как бы тогда выглядела его жизнь. Может, он бы замерз насмерть, но скорее его подобрал бы кто-нибудь другой, и тогда его бы не задавило. Все в жизни – вопрос удачи. Даже подлинный Рабин, – если бы после того, как допели «Песню о мире», он не спустился со сцены сразу, а немножко подождал, он бы еще был жив, и вместо него выстрелили бы в Переса. Так, по крайней мере, сказали по телевизору. Или если бы у той девочки на площади не было бойфренда-солдата и она дала бы Тирану свой телефон, и мы бы назвали Рабина «Шаломом», его бы все равно задавило, но хоть драки бы не было.

Красивая пара

Мне нечего терять, – думала девушка, одной рукой помогая ему расстегнуть лифчик, другой опираясь на дверной косяк. – Если будет фиговый фак – я хотя бы смогу рассказывать, что у меня был плохой фак, а если будет классный фак – то вообще, я и удовольствие получу, и смогу рассказывать, что у меня был классный фак, а если мне потом будет тошно, я смогу рассказывать, что у меня был плохой фак, – и так отомстить.

Мне нечего терять, – думал молодой человек, – если она – хороший фак, то все супер, а если она еще и пососет – то вообще, а если и будет плохой фак, то все равно – одной в списке больше. Двадцать вторая, даже двадцать третья, если считаются те разы, когда тебе дрочат.

Бывает, – думал кот, – люди вваливаются, натыкаются на мебель, шумят, ничего себе ночка. Много шума, а молока уже давно нет, и еды в миске едва-едва. Кот на пустой консервной банке, может, и улыбается, но я, уже вылизавший банку изнутри, знаю, что у него нет для этого поводов.

Есть поводы для оптимизма, – думала девушка, – его прикосновения мне нравятся, такие нежные, может, это вообще начало чего-то, может, это любовь. В таких вещах трудно знать заранее. Один раз у меня уже было так, и вышел серьезный роман, но и он в конце концов распался. Он был милый, но эгоцентричный, милый в основном по отношению к себе самому.

Есть поводы для оптимизма, – думал молодой человек, – если мы добрались досюда, она уже не остановит все на середине, хотя – кто его знает, бывают и такие. И тогда вдруг – унизительные разговоры. Долгие часы сидения в гостиной. Супер-пупер-искренние попытки, как будто что-то сложное происходит. С другой стороны, это все-таки лучше, чем когда наоборот. Тем более что в такие моменты они удовлетворяются смотрением телевизора и фасолевыми консервами.

Мне надоело, – думал телевизор, – мне надоело, что меня включают и потом уходят из комнаты, что даже когда передо мной сидят, меня не слишком внимательно смотрят. Если бы они утрудили себя, они бы обнаружили, что во мне заложено так много, гораздо больше, чем спорт, клипы и новости, – но для этого надо действительно вникать. А они пялятся на меня, как на какую-нибудь шлюшку, – если есть классный клип или какой-нибудь гол на табло, то супер, а если нет – раз! – и они теряют интерес.