Холодно, – думал кот, – слишком холодно, три недели назад еще было солнце, я сидел снаружи, на корпусе выключенного кондиционера, довольный, как король, а сейчас я замерзаю, а они, они согревают друг друга, наслаждаются, какое им дело, что по ночам тут холодно, а днем все время только шум и пепел. Честно говоря, лично мне эта страна давно надоела.
Почему я всегда такая циничная, – думала девушка, – даже сейчас у меня в голове циничные мысли, такие рациональные, и вместо того чтобы получать удовольствие, я смотрю на него сквозь щелочки как-бы-закрытых век, и единственное, что приходит мне в голову – это «что он думает обо мне»?
Тихонько, главное – не кончить быстро, – думал молодой человек, – это и кайфа меньше, и вообще отстойно, а она, кажется мне, из тех, кого если рассердить, то пойдет и всем расскажет. Есть какие-то приемчики, мне когда-то рассказывали, может, если я попробую получать меньше удовольствия, как бы не слишком увлекаться, это продлится дольше.
Он меня запер, – думала дверь, – на два оборота, изнутри, а обычно он оставляет меня открытой, может, это из-за гостьи. Может, он запер, не задумываясь, потому что в душе хотел, чтобы она осталась. Она кажется вполне доброй, немножко грустной, немножко неуверенной в себе, но хорошей. Словно поднимаешь крышку помойной ямы – а там чистый мед.
Я бы сбегала в туалет, – думала девушка, – но я боюсь. Пол, кажется, немножко липнет. Квартиры мальчиков, что поделаешь. А если я сейчас начну одеваться всего лишь ради пары шагов, я покажусь идиоткой или истеричкой. А это меня не устраивает. Совсем меня не устраивает. Совсем.
Я бы мог кем-нибудь стать, – думал молодой человек, – каким-нибудь чемпионом, лидером, мне есть что сказать, только у меня почему-то не получается это сказать. Может, она поймет?
Кажется, я сейчас скажу «мяу», – думал кот, – что я теряю, может, меня заметят, погладят немножко, нальют в миску молока. Девочки часто любят кошек, я знаю по собственному опыту.
Какая красивая пара, – думала дверь, – я была бы рада, если бы из этого что-нибудь получилось, если бы они стали жить вместе. Дому бы очень помогла, так сказать, женская рука.
Зря боялась, – думала женщина, – пол даже чище, чем у меня, и в туалете тоже. У него такие добрые глаза, и он продолжал меня гладить, даже когда все кончилось. Не знаю, выйдет ли из этого что-нибудь, но даже если здесь все и закончится – мне было хорошо.
Может, если бы я играл на чем-нибудь, – думал мужчина, – продолжил бы заниматься, когда был маленьким… У меня в голове иногда бывают всякие мотивы. Какая она славная, когда ходит. Ступает на цыпочках, боится, что пол грязный. Хорошо, что в пятницу была уборщица.
Как раз сейчас по мне начинается хорошая передача, – думал телевизор, – как раз сейчас, когда никто не смотрит. Это бесит. Это хуже, чем бесит. Если бы только звук был включен, я бы мог закричать.
Угол
Непонятно, почему все трое называли это бильярдом, хотя на самом деле это был пул. Но, честно говоря, важно не название – важно занятие. А так они могли каждый день встречаться у бильярдного стола в кафе, устраивать некое подобие маленького турнира и чувствовать, что они чем-то заняты. Обычно выходила ничья, потому что единственный из них, у кого было немножко опыта – он вырос в Крайот, – не обладал должной координацией. У второго как раз была координация, но не было никакой особой мотивации. А третий, который буквально лопался от мотивации, не чувствовал угол, – то есть всякий раз, когда подходила его очередь, удар оказывался настолько невозможным, что у игрока даже теоретически не оставалось шансов.
Пул – это игра для двоих, так что кто-нибудь всегда сидел в сторонке, пил кофе и разговаривал по мобильному. Тот, который вырос в Крайот, звонил своей подружке и сюсюкал с ней по телефону, клал палец туда, куда говорят, и делал вид, что касается ее губ. Просто поразительно, какими дебилами могут казаться люди, когда говорят со своими подружками, особенно если очень их любят, – потому что когда ты просто с кем-нибудь трахаешься, пытаешься еще хоть как-то держать себя в руках, но когда по-настоящему влюблен, такие беседы могут звучать слегка тошнотворно. Кстати, по поводу траха: второй, тот, у которого была координация, пил не капуччино, а маленький, крутой эспрессо, и пытался рулить между параллельными звонками от всех девушек, с которыми познакомился на этой неделе. Поскольку он прилагал все усилия, чтобы ни один роман из тех, которые он держал в подвешенном состоянии, не перерос во что-нибудь серьезное, ни один и в самом деле не смог перерасти во что-нибудь серьезное, и со стороны это выглядело довольно печально.
А третий, который с мотивацией, был единственным, кто ничего не пил и почти не разговаривал по мобильному, потому что был увлечен игрой. Как-то раз он даже пытался утвердить правило, по которому мобильники выключались бы на время игры. Но другие не согласились, и это было довольно гнусно с их стороны, потому что из-за всех своих дружков и интрижек они никогда не были на сто процентов сосредоточены на игре. Сидя в сторонке, он не пил и не говорил по мобильнику, а грыз себя за то, что завалил предыдущую игру. И каким-то образом всегда выходило так, что, когда надо было сделать решающий удар, он не чувствовал угол. Честно говоря, он сидел в сторонке не слишком часто, а остальные обычно ему поддавались, потому что, когда три года тянешь лямку с одной и той же девушкой или когда чувствуешь, что тебе неловко за четырех девушек одновременно, проигрыш в бильярд вдруг кажется тебе полной чепухой. Так что в теории все должно было идти своим чередом. Но только тот, у которого была мотивация, в глубине души знал, что часто мухлюет, да еще и со своими лучшими друзьями. Это раздражало его, потому что, по сути, он был очень честным человеком. Желая найти другой выход, он каждый день задерживался, когда его друзья уже уходили, и тренировался, пытаясь понять, что делает не так. Со стороны это выглядело слегка жалко: тридцатидвухлетний лысый мальчик раскладывает шары в рядок, молотит по ним кием и почти беззвучно ругает сам себя каждый раз, когда промахивается.
Это продолжалось долго, изо дня в день, пока тамошняя официантка не решила ему помочь. Она научила его одному простому трюку: за одну десятую долю секунды до удара надо прекратить думать об ударе и подумать о чем-нибудь другом, приятном. Удивительным образом этот трюк почти всегда срабатывал, и он вдруг стал таким мастером, что его друзья больше не хотели с ним играть. Оба говорили, что причина именно в этом, но на самом деле существовали и другие причины. У этого, который из Крайота, уже должен был родиться ребенок, и он все время занимался то ультразвуком, то ипотекой, то всякими курсами по подготовке к родам. А второй от обилия девушек и неловких ситуаций был не в состоянии сосредоточиться и держать кий прямо. Так что третьему, тому, что с мотивацией, оставалось играть только с официанткой, и, несмотря на то что она всегда выигрывала, ему уже было довольно-таки все равно. Официантку звали Карен. У нее существовало железное правило – никогда не встречаться с клиентами. Но поскольку этот, с мотивацией, никогда ничего не заказывал, она, в общем-то, не считала его клиентом. Так что, – по крайней мере теоретически, – у него был шанс.
Последний рассказ, и все
В ту ночь, когда Демон пришел отбирать у него талант, он не спорил, не ныл и не устраивал скандала. «По-честному – значит по-честному, – сказал он и предложил Демону бонбоньерку «Моцарт» и стакан лимонада. – Было приятно, было занятно, было лучше некуда, но теперь время пришло, и вот ты здесь, и это твоя работа. Я не собираюсь тебе мешать. Но если можно, мне бы хотелось еще один маленький рассказик, прежде чем ты заберешь у меня талант, последний рассказ – и все, – так чтобы у меня во рту еще осталось послевкусие». Демон посмотрел на золотую обертку от шоколада и понял, что совершил ошибку, согласившись принять угощение: именно милые люди всегда и учиняют какие-нибудь неприятности. С мерзавцами проблем не бывает: приходишь, вынимаешь у него душу, сдираешь защитную пленку, вытаскиваешь талант и все. Человек может ругаться и кричать хоть до завтра – он, Демон, ставит себе на бланке маленькую галочку и переходит к следующему имени в списке. Но милые люди, все эти парни с тихой речью, сластями и лимонадом, – что им скажешь?
«Ну хорошо, – сказал Демон, – один, самый последний. Только пусть будет коротким, о'кей? Уже почти три, а мне надо успеть сегодня еще хотя бы по двум адресам». «Короткий, – устало улыбнулся молодой человек, – совсем коротенький, максимум три страницы. А ты пока можешь посмотреть телевизор».
Демон умял еще двух «моцартов», растянулся на диване и начал поигрывать пультом. Он слышал, как в другой комнате молодой человек, угостивший его шоколадом, стучит по клавишам в бесконечном, ровном ритме, словно кто-то набирает в банкомате секретный код из миллиона цифр. «Дай Бог, у него выйдет что-нибудь по-настоящему хорошее, – подумал Демон и уставился на муравья, копошащегося на экране в фильме о природе. – Что-нибудь с целым лесом деревьев и с девочкой, которая ищет своих родителей. Что-нибудь с началом, которое хватает тебя за яйца, и с таким потрясающим концом, что люди начинают плакать». Он был по-настоящему симпатичным человеком, этот парень, не просто симпатичным – человеком чести, и Демон ради него самого надеялся, что он почти закончил. Было уже начало пятого. Через двадцать минут, максимум полчаса, закончил этот человек или не закончил, а придется сорвать с него защитные пленки, вытащить товар и валить, а то на складе его обольют таким говном, что об этом даже думать не хочется.
Но этот парень оказался что надо: буквально через пять минут вышел из своей комнаты, весь в поту, с тремя листочками, отпечатанными на машинке. Его рассказ и в самом деле был прекрасен. Не о девочке, и не хватал за яйца, но трогал самое сердце. Когда Демон сказал об этом, парень ужасно обрадовался и не постеснялся это проявить. И улыбка осталась у него на лице уже после того, как Демон вытащил из него талант, сделал из него маленький-маленький сверточек и положил в специальную коробочку с мягкой прокладкой. И за все это время парень ни разу не состроил мину страдающего художника, а только предложил еще сладкого. «Скажи начальству спасибо, – сказал он Демону, – скажи, что я получил огромное удовольствие – от этого таланта и вообще. Не забудь». А Демон сказал «ладно» и подумал, что, если бы он и сам был человеком, а не демоном, или если бы они просто познакомились при других обстоятельствах, они могли бы стать друзьями. «Ты знаешь, чем собираешься заняться?» – обеспокоенно спросил Демон, уже стоя в дверях. «Не совсем. Может, получится чаще выбираться на пляж, видеться с друзьями – всякое такое. А ты?» «Работа, – сказал Демон и поправил рюкзак за спиной. – У меня, кроме работы, ничего в голове нет, ты уж поверь». «Скажи мне, – спросил писатель, – из чистого любопытства: что потом делают со всеми этими талантами?» «Честно говоря, я не знаю, – признался Демон. – Я просто отвожу их на склад. Там их подсчитывают, расписываются в ведомости, и все. Что с ними потом происходит – честное слово, ни малейшего понятия». «Если у тебя при подсчете окажется один лишний, я всегда буду рад получить его обратно», – засмеялся парень и хлопнул его по рюкзаку. И Демон тоже засмеялся, но несколько смущенно, и всю дорогу с четвертого этажа на первый думал только о рассказе этого парня и профессии сборщика, которая когда-то казалась Демону очень даже неплохой.
Азъесмь
К тридцати одному году Азъесмь обнаружил, что сумел исполнить все, о чем для него мечтали другие:
Он преуспел – как минимум настолько, насколько все надеялись, – но остался скромным человеком, что наполняло гордостью его отца. Не говоря уже о том, что он был женат, и его брак был именно таким, каким его всегда хотели видеть его жена и родители. Он даже был здоров – за исключением такой мелочи, как геморрой. И все-таки Азъесмь не был счастлив, – факт, нередко приводивший его в отчаяние. Мама-то всегда хотела, чтобы он был счастлив.
Если бы Азъесмь мог попросить для себя все, чего душа пожелает, чего бы он попросил?
Покоя? Покой – это расслабленность, это пена для ванны, это растущая трава, это все, что происходит у тебя в холодильнике, когда закрывается дверца и гаснет лампочка. Короче говоря, покой – это ничто, и этого ничего у нас еще будет предостаточно после того, как мы умрем. В данный момент, чувствовал Азъесмь, ему необходимо совершенно иное, что-нибудь, не важно, как оно называется, лишь бы проникало до самого сердца, как плач кита. Что-нибудь сильное, что-нибудь трудное, опасное, но в конце концов ведущее к успеху. Что-нибудь, от чего душа воспарит, что заставит ее превзойти себя, но в то же время что-нибудь, что он сможет принять целиком. Что-нибудь волнующее, но только действительно волнующее, вроде любви, или миссии, или идеи, которая заставит весь мир шагнуть на несколько световых лет вперед. Ровно это ему и нужно. Что-нибудь одно или даже два, но поскорее, потому что тут человек загибается, и состояние его, хоть и выглядит некритичным, на самом деле очень и очень серьезное. «Я слышала, что приезжает Сьюзан Вега, – сказала его жена, не отрывая глаз от газеты. – Хочешь пойти?» «Почему бы нет?» – он улыбнулся и вытер пот с лица, стараясь скрыть, насколько раздражен. «Ее первый диск мне очень даже нравился, – сказала жена. – Второй поменьше, а третий я не слышала, но все говорят, что он совершенно ужасный. Еще мне говорили, что у нее есть книга, которую можно купить только через Интернет. Если хочешь, можно заказать, и Яару пригласить тоже. Она наверняка с удовольствием пойдет».
Яара была подружкой его жены. Не слишком красивой, не очень интересной, но с абсолютно гладкой кожей и приятным запахом давалки. Когда-то, до того, как он женился, у него были фантазии про таких женщин. Он наполовину дрочил, а наполовину молился о ком-нибудь вроде нее. Да что там – по-настоящему дрочил и по-настоящему молился. Не сказать, чтобы тогда это помогло, а теперь для него, верного мужа, это уже совсем не имело значения.
«Как ты хочешь, зайка», – сказал он, подчеркнув «ты» почти заискивающим тоном.
Билеты были дорогими, представление – скучноватым, но все-таки волнующим. Во время пения она выглядела печальной, и это очень тронуло сердце Азъесмь. В какой-то момент он представил себе, что поднимается на сцену и целует ее – поцелуем, который пронзит ее, как ток, и немедленно заставит принадлежать ему. После этого была овация, но, несмотря на аплодисменты, она не вышла на бис. Вернулась в Америку. «Может быть, самоубийство? – подумал он в тот же самый вечер, пытаясь донести напитки жены и Яары, ничего не пролив. – Может, и в самом деле самоубийство?»
Однажды, между прочим, он был близок к человеку, который покончил с собой. Близок не духовно, а физически. Это случилось в армии. Он тогда служил в штабе, и сержант, собака, вызвал его в суд из-за берета. Он как раз проходил мимо высокого здания с антенной, когда кто-то упал рядом с ним и разбился насмерть. Девушка-солдат, ефрейтор, как говорили, с разбитым сердцем, Лиат кто-то там. Задним числом он вспомнил, что слышал сверху какой-то крик, когда она падала, но не поднял головы, даже не врубился, что это за звук.
Он пришел на суд с ног до головы в ее крови. Его оправдали. Лиат Атлас – вот как звали ту девушку. Его потом даже вызвали на допрос к следователю. Однозначно, так не может продолжаться. Не исключено, что ему нужна психотерапия.
Психотерапевт Азъесмь был волосат.
Психотерапевт Азъесмь брал с него кучу денег.
Психотерапевт Азъесмь сказал, что надо как следует набраться терпения.
В основном он только слушал.
Если же он и произносил что-нибудь вслух, то чаще всего это была какая-нибудь глупость или раздражающий вопрос.
Нужно как следует набраться терпения.
Однажды он сказал своему психотерапевту: «Что, если я сейчас немножко помолчу, а вы расскажете мне что-нибудь о себе?» И психотерапевт Азъесмь устало улыбнулся ему с видом человека, видавшего таких умников уже не раз и не два. Но за этой улыбкой было видно, что у него не слишком-то есть о чем рассказать. Получалось, что единственной сильной стороной психотерапевта Азъесмь было невыносимое обаяние таинственности. Таинственность. Как между юношей и девушкой на первом свидании. Это сомнение, попробует ли он поцеловать, согласится ли она, если да, то как будет выглядеть ее обнаженное тело. Таинственность – вот единственный козырь, которым его психотерапевт располагал и не собирался расставаться с ним так легко.
На той встрече они оба молчали 50 минут. Все эти 50 минут Азъесмь думал, что произошло бы, если б его психотерапевт на самом деле был зрелой, красивой женщиной, и Азъесмь встал бы с места и поцеловал бы ее в длинную гладкую шею. Как бы она отреагировала – пощечиной? Может быть, несколько изумленной усмешкой? Но его психотерапевт не был красивой зрелой женщиной. «Нужно как следует набраться терпения, – сказал он Азъесмь в конце той сессии, заполняя бланк счета. – Набраться как следует». И оба они открыли ежедневники и притворились, что действительно собираются встретиться в будущем.
Однажды он прочитал в газете интервью с консультантом по семейным вопросам. Она объясняла, что пара, желающая привнести в свои отношения что-нибудь новое, должна раздеться догола и вместе вымыть ванну, или купить специальные трусы, сделанные из сахара, и слизывать их друг с друга, пока трусы не исчезнут. Азъесмь и его жена не делали ничего похожего на сложные вещи, описанные в газете. Но все равно было ясно, что после очень вялого полугода они вдруг набрели на что-то новое, как в фантастических фильмах, где всегда есть такое оружие, которое настраивается на волну человека, и он начинает дрожать, пока не появляются спецэффекты и человек не взрывается. Азъесмь и его жена тоже сумели найти секретную волну друг друга. «Может, поедем за границу? – сказала его жена, нежась после одного из его оргазмов. – Мы никогда не трахались за границей». «Мы трахались в Синае», – попытался возразить он. «Синай не считается, – она придвинулась и поцеловала его веки. – Синай – это почти Израиль. Свободная зона и так далее, но все равно. Давай поедем в Грецию».
В результате они не поехали в Грецию. Попытались, но не сложилось, причем именно из-за нее. На работе ему предложили подключение к Интернету из дома. Он пытался соединиться несколько часов. Когда это удалось, он стал искать в основном имена знакомых по работе и вообще знакомых. Раз на каком-то сайте диджеев-анархистов из Голландии он нашел имя соседа сверху, а может, и другого Рувена Лихиани. Собственное имя он не нашел ни разу, но очень быстро выяснил, что есть сайты, где можно искать свое имя расширенным поиском, и с этого момента побывал на стольких сайтах подобного рода, что последний поиск выдал более семидесяти сайтов, где фигурировало его имя. «Я должен убежать отсюда», – подумал он, но в то же время знал, что, пока не разберется окончательно, откуда это – «отсюда», у него нет шансов.
В одну прекрасную ночь ему приснился почти пророческий сон. Он был в какой-то далекой стране, сидел голым на тротуаре. Было не совсем понятно, что он там делает. Он посмотрел себе под ноги, не валяются ли там деньги. Если бы там было хоть немного денег, хотя бы одна монета, он бы решил, что побирается. Но там совсем ничего не было, и Азъесмь подумал было, что во сне он побирушка-неудачник или даже эксгибиционист. Странное дело: во сне его всегда больше всего интересовала собственная профессия. Даже в самых примитивных снах, в тех, где у тебя выпадают зубы или ты тонешь, он в первую очередь думал: «Кто я – тонущий капитан, наемник торгового флота, может быть, рыбак?» Пока во сне его затягивала воронка, он боролся и пытался по деталям собственной одежды восстановить свою ускользающую профессию.
Но только в том сне, где он сидел совершенно голым на тротуаре, было ясно, что профессия – это вовсе не главное. Даже нагота здесь была делом десятым. В этом сне проблема была совсем в другом месте – в месте, которому и названия-то нет. И настоящий Азъесмь, гостивший во сне и думавший только о своей профессии, слегка устыдился, что не может быть таким, как тот, голый. «Странно, – подумал Азъесмь, – завидовать самому себе во сне. И из-за чего, – из-за того, что я голый, из-за того, что сижу на тротуаре, или из-за того, что я совсем-совсем один?»
В конце концов она его бросила. Странно. Он так долго пережевывал мысли, за которые она, если б только узнала, влепила бы ему пощечину, или зашлась бы истерическим плачем, или и то и другое. И в то же самое время, когда он присматривался к ней, чтобы узнать, понимает ли она хоть что-нибудь, жена Азъесмь лелеяла собственные мысли. С его точки зрения, они казались совсем наивными: мысли о пирогах и десертах, отпуске, диване, здоровье ее мамы. Но в результате выяснилось, что у нее были и другие мысли, – мысли, из-за которых она его бросила. Да что там бросила – развелась! Будь у них ребенок, они бы наверняка как-то справились, или, по крайней мере, продолжали бы попытки ради ребенка. Но просто так, без ребенка, у них даже не было причины пытаться.
Вечером, на третий день после того, как жена Азъесмь ушла, в дверь робко постучали. Подавленный Азъесмь подошел к двери, стараясь не поддаваться ни радости, ни надежде, пока не посмотрит в глазок. За дверью стояли Нисим Роман и его маленькая дочка Лавия, нагруженные молочными продуктами. «Наш холодильник ни с того ни с сего сломался, – смущенно сказал Нисим Роман. – Дурацкий холодильник! Уж я задам технику, когда он утром придет. Я подумал, может быть, пока, если есть место, я мог бы оставить кое-что у вас…» Когда Азъесмь открыл им холодильник, Нисим попытался скрыть сочувствие. «Полно места!» – смущенно улыбнулся Азъесмь, и Лавия расставила молочные продукты на одной полке аккуратными маленькими столбиками. «Мы заберем их завтра, – пообещал Нисим, – прямо с утра». – И они с Лавией ушли, оставив Азъесмь наедине с самим собой.
Всю ночь Азъесмь не мог заснуть, а когда задремал, ему приснилось, что он подкрадывается к холодильнику и съедает ряженку Нисима Романа и его маленькой дочки с печальными глазами, и он немедленно проснулся в панике. Было что-то пугающее в той жадности, с которой он думал о ряженке, что-то очень пугающее. Утром девочка пришла и все забрала. Только тогда Азъесмь сумел заснуть. Через пять минут его разбудил папин звонок.
Что папа Азъесмь умел делать по-настоящему хорошо, так это писать эпитафии. Что-то позволяло ему подметить именно те качества покойника, которые заставят нас по нему скучать. В юности отцу Азъесмь не слишком-то часто выпадало воспользоваться этим удивительным даром, но сейчас, когда и ему, и его друзьям уже было за семьдесят, папа обнаружил, что дел у него невпроворот. «Вчера умер Вельвеле, – сказал он Азъесмь по телефону. – Твоя мама его ненавидела, как тебе известно. Кроме того, у нее бридж, так что она не пойдет. Может, пойдешь со мной на похороны?» Так Азъесмь оказался в Кирьят-Шауль при температуре плюс тридцать два возле незасыпанной могилы еще одного из тех, кого папа обычно называл «старая гвардия». Он слушал путаное бормотание неуклюжего раввина и терпеливо ждал, когда папа, как обычно, переполнит его самого и всех остальных горем и чувством утраты. Вот только в случае Вельвеле Азъесмь приехал печальным уже из дома, так что игра была нечестной с самого начала. Он пытался представить себе с детства знакомое лицо Вельвеле, но так и не смог. Зато ему удалось вспомнить, причем в подробностях, редкий талант Вельвеле походить почти на любого твоего знакомого. Каждый раз, когда Азъесмь встречал его на улице, он был уверен, что это Пинхас, другой папин друг, или мистер Флискин, человек, у которого когда-то была продуктовая лавочка на улице Бялика, или еще кто-нибудь. Папа Азъесмь тоже всегда ошибался. Все ошибались: женщины, которые хотели польстить Вельвеле, говорили, что он похож на киноактера. И в самом деле, кем бы ни был этот киноактер, Вельвеле был немножко на него похож. У открытой могилы папа Азъесмь рассказал, что Вельвеле так к этому привык, что когда на улице кого-нибудь звали по имени – не важно, по какому имени, – он всегда оборачивался, потому что знал, что на самом деле окликают его. «Однажды мы сидели в кафе „Весна“, – папа Азъесмь сверкал влажными глазами. – Вельвеле спросил, не думаю ли я, что все эти люди, принимающие его за другого, ошибаются и наоборот и кричат на улице „Вельвеле, Вельвеле!“ вслед другому человеку».
Во дворе его дома стояли Нисим Роман и его маленькая дочка и завороженно смотрели на человека в футболке с надписью «Эйхман[18] всех тараканов!»; под надписью был изображен огромный таракан, бьющийся в агонии лапками кверху. Экстерминатор пытался приподнять крышку люка, тем временем рассказывая Романам про то, как однажды главный энтомолог Министерства здравоохранения сказал ему, что дома без тараканов не бывает. Всегда есть немножко тараканов, но, поскольку они вылезают в темноте, мы даже не чувствуем, как они пробегают рядом, а если уж чувствуем, даже если это всего один или два таракана, это значит, что на самом деле их тьма-тьмущая. И в самом деле, под крышкой люка метался миллион тараканов. «Мамочки!» – закричала маленькая Лавия и убежала, а Нисим Роман зашлепал домашними тапочками вслед за ней. Во дворе остался только экстерминатор, напуганный миллион тараканов, дергающихся в предсмертных судорогах, и Азъесмь, мучительно истекающий потом в траурном костюме, который папа ему настойчиво одолжил. «С похорон на похороны, а?» – засмеялся экстерминатор, перестал обрызгивать внутренности люка и указал на макушку Азъесмь. Лишь тогда Азъесмь сообразил, что забыл снять картонную кипу, напяленную у входа на кладбище.
По крайней мере дважды в день Азъесмь выходил шпионить за своей бывшей женой, подглядывал в ее новую квартиру из-за дерева напротив. Большую часть времени она не делала ничего особенного – только то, что он знал со времен их брака: телевизор, много книг, иногда какой-нибудь фильм с Яарой на пару. После душа она смотрела в зеркало на свое тело, щипала себя там и сям, мило гримасничала. Честно говоря, во время этого ритуала ее трудно было не любить, и Азъесмь пытался понять: это что-то новое – или она делала так всегда, а он просто не знал об этом, потому что начал следить за ней только после того, как они разошлись. «Может быть, – подумал он, – у нее еще много того, о чем я не знаю, того, за что я любил бы ее в десять раз сильнее, если б знал. Может быть, у нее целый миллион таких вещей. Может быть, у меня еще миллион таких вещей, от которых она никогда не захотела бы уйти, если б знала». Кто знает, может быть, огромное множество милых вещей прошло мимо них, рядом с ними, между ними, в темноте, как тараканы, и то, что Азъесмь с женой их не чувствовали, не значит, что их не было.
«Ты подумай, – сказал папа Азъесмь, – я никогда не был в Индии, хотя всегда хотел поехать. Твоя мама сказала, она тоже будет рада передохнуть без меня несколько недель. Что скажешь?» Увидев, что Азъесмь колеблется, папа продолжил: «Понимаешь, моя жизнь уже позади. Сейчас мне от нее остался только налог. Без особых обязательств, без особых забот. Несколько крепких эспрессо, чуть-чуть кволити-тайм[19] с любимым сыном. Еще, если повезет, может быть, коротенькая прогулка на слоне. Да и ты, сынок, – что тебе здесь делать? Сколько можно подглядывать за бывшей женой в душе? В конце концов тебя арестуют или ты свалишься с дерева. Не лучше ли поехать с папой и посмотреть на одно из семи чудес света?»
Во вращающемся ресторане на крыше их отеля в Дели все время гоняли по кругу одну и ту же песню – «My Way» Фрэнка Синатры. Одну и ту же песню, раз за разом, при каждой трапезе, три раза в день. Кумулятивный эффект кумулятивного прослушивания этой кумулятивной песни аккумулировался у Азъесмь в раздражение. В то же время папа Азъесмь выносил это с легкостью и даже насвистывал на пару с Синатрой, раз за разом, но Азъесмь отказывался смириться с приговором, и на третий день даже потребовал объяснений от директора ресторана. «Why same song?»[20] Улыбчивый индиец покачал головой из стороны в сторону, как это принято у индийцев. «This is like asking why restaurant go round and round. Restaurant go round and round because this is best restaurant in Delhi. Same with song. „My Way“ – best song, and we play only best song in best restaurant in Delhi».[21] «Yes, but there are other songs. Also good songs»,[22] – попытался Азъесмь. «"My Way" – best song, управляющий повторил свою мантру с упрямой улыбкой. – No second best for my guests».[23] За стенами вращающегося ресторана мир выглядел еще страннее, и Азъесмь вдруг понял, что безвылазно сидит в гостинице, в то время как его папа совершает смелые вылазки наружу и возвращается нагруженный новыми впечатлениями и прокаженными друзьями, которые с удовольствием ехали в лифте на 47-й этаж, чтобы познакомиться с его очень талантливым, пусть и немного подавленным сыном.
Почувствовав, что Дели исчерпал себя, папа заставил ноющего Азъесмь тащиться на север, в потрясающей красоты деревни, где даже Азъесмь начал получать удовольствие. Эта красота плюс доброта и открытость индийцев в сочетании с папиными рассказами о «старой гвардии» смешались в голове у Азъесмь в какой-то неуловимый, но до слез трогающий коктейль. Например, во время предзакатного катания на слоне он слушал печальную историю жизни очень вежливого немецкого боксера, «подлинного арийца», приехавшего в Рамат-Ган из Фрайбурга и создавшего «Атом-бар» из ничего. С тяжелым сердцем, одним страшным хуком, он повалил на землю обоих братьев Сенкевичей, хотя в душе и был уверен, что избиение гостей заведения приносит несчастье. И в самом деле, тремя годами позже бар был сожжен дотла гоем-маори с татуированным лицом – этого гоя обидела местная проститутка.
Оказалось, индийцы тоже любят рассказы папы Азъесмь. Они слушали их внимательно и обычно смеялись в правильных местах, так что иногда Азъесмь даже забывал, что они не понимают ни слова. Они сосредоточивались на роскошном, важном папином пузе, на том, как оно вздрагивало, когда он описывал что-нибудь смешное или особо волнующее. Внизу папиного пуза виднелся шрам от удаления аппендикса, и один индиец объяснил Азъесмь на ломаном английском, что каждый раз, когда шрам наливался красным, они знали, что в рассказе произошло что-то очень опасное. Папа воспринимал всю эту аудиторию как нечто само собой разумеющееся и продолжал в полный голос делиться воспоминаниями, сглатывая слюну, набегающую от волнения, о Шайе Барбальте, легендарном старьевщике с улицы А-Мавдиль, который под прикрытием ночи крался по городу со своей повозкой и топором, валил все знаки «Лошадям проезда нет» и разбрасывал их искалеченные трупы на заднем дворе муниципального транспортного отдела. Интересно, что бы индийцы подумали, если бы все-таки понимали папины истории. Им бы этот самый Рамат-Ган представлялся экзотическим местом. И вправду, даже для Азъесмь, который вырос на Дерех-Ашалом, в 30 километрах от того места, где происходили все эти истории, папин Рамат-Ган казался далеким – не только во времени и в пространстве, но и в миллионе других измерений, имени которым он не знал.
Смерть пришла к папе Азъесмь из ниоткуда. Вдруг папа почувствовал себя «хреновато», вдруг головокружение, вдруг температура, вдруг ищут врача, а врача нет. Много пьют, ложатся отдохнуть в номере. Папа Азъесмь все время улыбается. «Температура, – говорит он Азъесмь, – это даже приятно, как после бутылки шиваса, – смеется он, – только не тошнит». А когда Азъесмь остается с ним наедине, все выглядит совершенно как обычно. Но судя по тому, как встревожен индиец, у которого они живут, все серьезно. Папа Азъесмь спокоен, и это не притворство, но и о положении дел это ничего не говорит. Речь ведь не идет о смерти, а всего лишь о том, чтобы заплатить налог. Его-то жизнь уже давно кончилась, и все, что происходило с того момента, – это подарок, что-то вроде прекрасного отдыха с его симпатичным сыном на широких полях налога на время.
Когда он умер, Азъесмь похоронил его во дворе того дома, где они остановились. Хозяин дома пытался убедить Азъесмь, что тело лучше сжечь, но, убедившись, что Азъесмь настаивает на своем, принес лопату и сам помог копать. Когда они засыпали могилу, был уже вечер, и Азъесмь занялся волдырем, вскочившим на большом пальце, и мыслями о том, что написать на надгробии. Удивительно – его папа был таким специалистом по эпитафиям, а сын не мог придумать ни единого предложения. По поводу папы ему только и пришло в голову, что папа был похож на самого себя. Множество мыслей теснилось у Азъесмь в голове. Часть из них говорила, что вообще было ошибкой хоронить папу здесь, что надо было улететь с телом в Израиль и позвонить домой маме, по которой он очень соскучился, и, может быть, даже своей бывшей жене, которая очень любила папу Азъесмь, а нынешнее печальное положение могло бы заставить ее вернуться, пусть и ненадолго, из сострадания. Другие мысли касались Барбальта, Вельвиле, «Атом-бара» – всего того мира, который Азъесмь никогда не знал и с которым папа сейчас слился. И еще были мысли о паспортах и рупиях, о «что теперь?», и еще одно маленькое колебание по поводу того, что до сих пор жизнь берегла его, как цитрон в переложенной мягким коробке, и о том, как мало мертвецов она заставила его повстречать за тридцать два года (двоих): папу плюс солдатку с разбитым сердцем, погибшую рядом с ним, в ставке. Азъесмь сидел и ждал, когда эти мысли уберутся прочь, но, поняв, что они все тянутся и тянутся, встал, воткнул в могильный холм небольшую дощечку и написал на ней черным фломастером, печатными буквами: «Старая гвардия».
Даже и после смерти папы он бродил по Индии без определенной цели. Время от времени он скучал или чувствовал себя отвратительно – просто так, без всякого повода. Очень часто он бывал счастлив, тоже без особых поводов. В одном маленьком городке, неподалеку от Оранжбада, он встретил индийскую девочку, которая выглядела точь-в-точь как соседская Лавия. Она играла в классики с другой девочкой, чуть постарше, и, точь-в-точь как Лавия Роман, индийская Лавия всю игру оставалась серьезной, и глаза ее смотрели печально, даже когда она побеждала. После игры он шел за ней до самого дома и увидел, что индийская Лавия тоже живет на первом этаже, во фронтоне, с левой стороны. Он шел поодаль и не видел, кто открыл ей дверь, когда она позвонила. Голос того, кто открыл дверь, говорил на хинди, но был удивительно похож на голос Нисима Романа, а это значило, что, возможно, в квартире напротив них жил индийский Азъесмь. И Азъесмь ужасно хотел постучать в его дверь, но не набрался смелости.
Он сидел на ступеньках и пытался представить себе, как индийский Азъесмь живет за этой дверью и насколько они в самом деле похожи: разведен ли он, жив ли его папа, знает ли его папа истории про Оранжбад прошлого и исходит ли от подружки его жены запах давалки. Три часа спустя дверь открылась, и из нее вышел нескладный индийский юноша с огромными усами. Он посмотрел на Азъесмь, а Азъесмь на него, глаза в глаза. Через несколько секунд Азъесмь, смутившись, встал и ушел. В глубине души он надеялся, что этот печальный индиец совершенно на него не похож.
За все время, что Азъесмь слонялся безо всякой цели, он ни разу не позвонил в Израиль маме и чувствовал себя виноватым и бессердечным. Он не звонил и своей бывшей жене, да и вообще никому. В Индии он редко общался с людьми, почти все время проводил в одиночестве, пока не приехал в гест-хауз в Пуне, где компания из трех израильских паломников вопреки его желанию завела с ним разговор про экзистенс. Самого болтливого звали Башир, остальные паломники иногда называли его Цури, но он их поправлял. Башир сказал Азъесмь, что тот далек от гармонии – это понятно с первого взгляда и вызывает сочувствие. Он, Башир, когда-то тоже был далек от гармонии и учился в бизнес-колледже, но только теперь, задним числом, наполовину достигнув просветления, он понимает, что невыносимо страдал в те дни. Азъесмь заговорил на английском, попытался притвориться, что не понимает Башира и что он вообще итальянский турист. Но акцент его выдал. «Мужик, – Башир положил руку ему на плечо, – ты должен больше ту траст,[25] сделать лет гоу.[26] Ты что, не понимаешь, что с тобой происходит? У тебя флип[27]». И Азъесмь, действительно не понимавший, что с ним происходит и что такое «флип», еще сильнее отдалился от гармонии и собрался как следует заехать Баширу, но промахнулся, поскользнулся и стукнулся головой об угол стола в ту самую секунду, когда трое паломников заметили двух немецких туристок и поспешили к ним, чтобы предложить тантрические отношения при ноу аттачмент, которые помогут им найти себя.
Если честно, Цури, или Башир, или как там его звали, был абсолютно прав: у Азъесмь действительно был флип. Он ненавидел, он скучал, он тосковал – все это настолько сильно, что он боялся взорваться. Он чувствовал себя жертвой, он чувствовал себя виноватым, он чувствовал себя правым, он чувствовал, что у него нет имени. И сколько бы он ни чувствовал, думал он еще больше.
Азъесмь вернулся к себе в комнату с кровоточащим лбом. У него не было бинта и не было особого желания разыскивать хозяина гест-хауза, чтобы попросить бинт. У двери в свою комнату он столкнулся с туристкой, которая показалась ему смутно знакомой. На ломаном английском она сказала, что она француженка и с удовольствием одолжит ему бинт. Он сказал, что он итальянец, и даже добавил в конце «грациа». Было понятно, что они израильтяне, которым надоело встречать на Востоке израильтян, так что она помогла ему с перевязкой на английском, а он улыбался ей и пытался вспомнить, откуда они могут быть знакомы. В конце концов они оказались в постели, хоть это и не планировалось. И только потом, когда они уже назвали друг другу свои настоящие имена, он догадался. «Сиван Атлас, – криво усмехнулся он. – Мне кажется, я был когда-то знаком с твоей сестрой, светлая ей память. Мы встретились на секунду».
Ночью Сиван плакала, и по крайней мере со стороны казалось, что это приносит облегчение и ей, и Азъесмь. Он избавлялся от слез, как воздушный шар избавляется от очередного мешка с песком, особо тяжелого, и пока они лежали в обнимку, он мог представить себе, что, если только он ее отпустит, он медленно всплывет к потолку. Утром, когда Сиван отправилась в Драмсалу в соответствии с планом, Азъесмь, у которого не было никакого плана, остался.
Он закурил. Еще недавно он пытался бросить курить, но сейчас был просветлен достаточно и понимал, что это не имеет значения. «Может, у тебя есть еще одна, для меня?» – спросил у него его баба – патологически жадный и немного занудный. «Нет, – соврал он, – это последняя». Исключительно хорошенькая голландская туристка остановилась рядом с ними спросить, где здесь мотель. Баба дал ей какой-то запутанный ответ, вроде того, что весь мир – это мотель, и заодно выудил у нее сигарету «Лаки Страйк» без фильтра и пачку жвачки без сахара. Азъесмь тоже пытался немного с ней поболтать, но, увидев, что она не заинтересована, вернулся к духовному. «Красивая, нет?» – улыбнулся ему баба. «Еще как! – кивнул Азъесмь. – А только чего ради, а, баба? Все равно же меня на самом деле не существует». «Ты бы ей вставил, а?» – усмехнулся баба и затянулся «Лаки Страйком». «Как я могу ей вставить, если меня на самом деле не существует? – огрызнулся он. – И если ее на самом деле не существует… Честно тебе скажу, все это существование – серьезный майнд фак, и уж раз ты баба, ты точно должен в это въехать». «Уж я б ее вымесил», – баба продолжал, не слушая, гнуть свое. Странное дело: Шива разбросал по миру так много баба, и из всех он умудрился выбрать именно того единственного баба, который заодно был водителем такси. Бесчисленное множество путей ведет к просветлению. Будда, скажем, пришел к нирване через отчаяние, Чань Чунь – через отказ от действий. Интересно, каким был путь его баба. Реальность вокруг Азъ-есмь набирала резкость, стряхивая с себя туман и грязь, в то время как он начал погружаться в состояние ноу майнд.[29] «Мне нужно немножко денег на дал,[30] – деликатно тряс его баба, пока он не откликнулся, а после возвращения принялся есть, стоя рядом с Азъесмь и стараясь не испачкать одежду. – Как ты думаешь, куда отправилась эта голландка?» – спросил он с полным ртом. «На самом деле она не существует, – настаивал Азъесмь, – она просто мысль». А баба, которому снова хотелось пить, еще занял у него денег на кока-колу. «Однажды, – сказал он, – у меня была история с туристкой – не бог весть какой, такой себе полноватой. Зато она все время смеялась. Я люблю, когда девушки смеются». Азъесмь почувствовал, что все вокруг начинает растворяться, как старая мысль, как почти забытое воспоминание. «Буду через минуту, – сказал баба. – Я только хочу кое-что выяснить». И Азъесмь, хоть и знал, что время – всего лишь иллюзия, – кивнул. «Если дашь мне пару монет, я куплю нам сигареты, – сказал баба и принялся исследовать подошву своей сандалии. – Ты посмотри на мои сандалии – совсем рваные! Так что ты думаешь о голландке? Тебе не кажется, что она вполне готова?» Пока баба ходил за сигаретами, Будда пришел навестить Азъесмь – толстый и улыбчивый, как всегда. На пузе виднелся краешек знакомого шрама. Будда даже принес ему подарок – сплетенную из прутьев корзиночку, полную шишек. Он дунул на одну из них, и весь мир исчез.
Вторая попытка
На первый взгляд речь шла всего-навсего об очередном виде услуг. Новаторская, революционная, чудовищная – называйте ее как угодно, но, по большому счету, «Вторая попытка» оказалась самым успешным коммерческим проектом двадцать первого века. В отличие от большинства великих идей, почти всегда простых, идея «Второй попытки» была чуть сложнее. «Вторая попытка» позволяла всякому, кто ее приобретал, вернуться к одному из распутий в своей жизни и двинуться оттуда не одной дорогой, а двумя. Ты не знаешь, сделать аборт и бросить своего друга или выйти замуж и создать с ним семью? Не уверен, стоит ли переезжать работать за границу или продолжать, как есть, у папы в фирме? Теперь можно сделать и то, и другое. Как это работает? Смотри: ты подходишь к самому важному распутью в своей жизни и не можешь принять решение? Заходишь в ближайшее отделение «Второй попытки» и сообщаешь им все подробности своей дилеммы. После этого ты выбираешь одну из двух опций по своему разумению и живешь дальше. Не беспокойся, второй вариант, тот, который ты не выбрал, никуда не делся. Он бежит на одном из компьютеров «Если-Бы-Я-Только» (зарегистрированный товарный знак) при тщательном учете всех данных. Когда ты проживаешь свою жизнь целиком, тело твое переносится в один из залов «Пути-Который-Ты-Не-Выбрал» (тоже зарегистрированный торговый знак), где вся информация в реальном времени поступает в твой мозг, в котором жизнь поддерживается с помощью уникального биоэлектронного процесса, разработанного специально для этих целей. Таким образом, твой мозг может точь-в-точь прожить ту, другую жизнь, которую могли бы прожить вы.
Красота! Нет, честное слово, без всякого ехидства, просто красота! Очень редко изобретения действительно соответствуют человеческим нуждам. 99 % из них – просто уродливая комбинация агрессивного маркетинга и слабого потребительского характера. А «Вторая попытка», без сомнений, входит в оставшийся один процент – значительный, эффективный, но какое отношение все это имеет к Орену? Наш Орен шел по жизни прямо, как по линеечке, быстро, как пуля, без отступлений, без запинок – по крайней мере до сих пор. А вот папа Орена – это уже совсем другая история. Папа Орена не только взял «Вторую попытку» – он еще и ни на секунду не переставал об этом говорить. «Если бы не эта чертова „Вторая попытка“, я бы никогда, ты слышишь, никогда в жизни не женился на твоей мерзкой матери, – говорил он Орену по крайней мере раз в день. – Клянусь тебе, мне хочется всадить себе пулю в лоб, лишь бы уже добраться до „Пути-Который-Ты-Не-Выбрал“». (Кстати, пуля в лоб в прямом смысле слова – это очень неудачный вариант. «Вторая попытка» никоим образом не несет ответственности в случае нанесения серьезных повреждений коре головного мозга.) Орен знал, что папа говорит не слишком серьезно, и надеялся, что мама тоже это понимает, но папино поведение все равно было обидным. «Если бы вместо этого он взял „Вторую попытку“ из-за моего рождения, – пытался утешить ее Орен, – он бы и это пережевывал: „Я бы засадил себе пулю в лоб, лишь бы только прожить жизнь еще раз без этого эгоистичного ребенка, который даже заупокойную молитву надо мной не прочтет, если я завтра умру“. Ты же знаешь папу, это не имеет к тебе отношения».
На самом же деле его мама и вправду взяла «Вторую попытку» в связи с его рождением, но у нее хватало скрытности, чтобы никогда ему об этом не рассказать. В ее случае «Путь-Который-Вы-Не-Выбрали» привел бы ее к быстрому разводу, успешному деловому начинанию и счастливому второму браку. Не беда, ей еще доведется прожить и эту жизнь.
Орен всегда любил полных, смуглых женщин с большой грудью и толстыми губами. А Мика, очень и очень, кстати, красивая, выглядела совсем наоборот: худая, плоская, как доска, с губами толщиной в кредитную карточку. Но любовь, как говорят, слепа, и Орен влюбился. Перед свадьбой они не взяли «Вторую попытку». Не взяли и перед тем, как родились близнецы. Орен принципиально от этого отказывался, говорил, что человек должен брать на себя ответственность за свои решения. А Мика давно потратила свою «Вторую попытку» на предыдущего парня, от чьего предложения выйти замуж отказалась в реальной жизни. Мысль о том, что после смерти она проведет жизнь с другим мужчиной, немало огорчала Орена, но она же сделала его амбициознее, а желание чувствовать, что он оказался правильным выбором, заставило быть по-настоящему хорошим мужем.
Много лет спустя, в один из пасхальных вечеров, через полгода после того, как Мика завершила свою первую попытку и оставила Орена одного, внуки спросили его, какой была его «Вторая попытка». И он сказал, что у него такой не было. Они ему не поверили. «Дедушка – врунишка! – закричали они. – Дедушка стесняется!» После этого они украли афикоман, а он сделал вид, что не находит его, и открыли дверь Элиягу, который так и не пришел.[31]
К тому времени люди уже почти перестали пользоваться услугами «Второй попытки», перешли на систему «Один Из Трех» (зарегистрированный торговый знак), предлагавшую еще и третью любопытную дорогу, которой можно пройти без всякой дополнительной платы.
Поделиться книгой: