Политбюро могло работать идеально или близко к этому, руководствуясь имеющимися необходимыми разработками[224], но как могли допустить эти самые большие начальники, чтобы ими кто-то командовал?
В результате в верхних и без того немощных эшелонах власти царил хаос: «Наша система информационного обслуживания советского руководства по вопросам внешней политики была безнадежно устаревшей. Существовали четыре основных потока информации: один шел из МИД, второй — из КГБ (в основном материалы разведки), третий — из Министерства обороны (военная разведка) и четвертый — из отделов ЦК, где существовал Международный отдел, ведавший вопросами, связанными так или иначе с капиталистическим миром, и просто отдел ЦК, ориентированный на работу с соцстранами. Никакого четкого определенного разделения труда между этими ведомствами не существовало. Если к МИД в этом отношении претензии были вполне определенные — послы обязаны следить за всеми процессами, то информация КГБ могла касаться как внешней политики, так и внутренней — экономических, социальных, идеологических и иных вопросов. Нередко резиденты вторгались и в военно-стратегическую сферу, в вопросы строительства вооруженных сил иностранных государств, освещали не только политическую, но и военную сторону международных конфликтов. Одним словом, их информация становилась все шире по своей тематике, а сами задачи разведки превращались в необъятные.
Наши военные коллеги не оставались в долгу. Продолжая заниматься своими прямыми профессиональными темами, они тем не менее все больше увлекались общеполитическими проблемами, к освещению которых были менее подготовлены. Иногда это приводило к тому, что обе разведки начинали соревноваться не в качестве освещения той или иной проблемы, а в быстроте передачи первого сообщения о ней наверх. Создавалась вызывавшая улыбку ситуация, при которой обе разведки вели себя как Добчинский и Бобчинский из гоголевского „Ревизора“, каждый из которых оспаривал право быть первым, кто обнаружил „ревизора“.
МИД, КГБ и ГРУ получали главный поток своей информации в виде шифртелеграмм. Весь массив телеграмм, поступавший из зарубежных представительств, предварительно просеивался в МИД секретариатом министра, в КГБ — информационно-аналитическим управлением (тут товарищ не совсем прав — бумаги на Политбюро и т. д. исходили от секретариата КГБ СССР. —
Кроме шифртелеграмм внешнеполитические ведомства использовали для информирования руководства так называемые „записки“. (Само название унаследовано от царских времен.) Ими широко пользовались во времена всех советских администраций. Обычно это был 4–5-страничный обзорный или аналитический документ, посвященный одной теме, одному вопросу. Иногда он содержал рекомендации или хотя бы соображения относительно наших действий. „Записки“, как правило, подписывались руководством ведомства — министром, директором исследовательского института и т. д. В постановке вопроса, в информационном освещении темы, в рекомендациях нередко просматривался интерес ведомства. Видимо, поэтому в последние годы существования СССР получила развитие практика составления коллективных „записок“ по комплексным вопросам коллективного положения, таким как разоружение, гуманитарные проблемы и т. д. Подготовка таких „записок“ шла трудно, занимала уйму времени на согласование, сбор виз, подписей.
Стоило одному министру заупрямиться — и вся работа останавливалась на неопределенный срок. Чтобы выйти из тупика, исполнители искали и часто находили „взаимоприемлемые“ формулировки, но документ выхолащивался и становился просто ненужным. А указание руководства надо было выполнять, и „записка“ появлялась на свет, чтобы тут же, по получении регистрационного номера, сгинуть в архивах Общего отдела ЦК.
Разведка очень часто пользовалась „записками“ как самостоятельной формой информационного документа. Наши „записки“ были короткими — три-четыре страницы, в них проблема подавалась в комплексе мировых событий с отражением ее динамики, эволюции. Мы привыкли к тому, что любой вопрос надо подавать как бы заново, максимально полно и сжато. Наши записки встречали неплохой прием. Вскоре наш опыт переняли военные, которые до середины 70-х годов не решались выступать с внешнеполитическими „записками“. Но отделы ЦК откровенно злоупотребляли всеми нормами делопроизводства. Приходилось видеть „записки“ объемом 50–60 страниц, посвященные таким темам, как „Отклики в международном коммунистическом и рабочем движении на (очередной) съезд партии“, или как реакция на пленум, или просто выступление генерального секретаря. Темы подбирались так, чтобы ласкать слух.
Одним словом информации накапливались горы, немало было дублирования и противоречий, регулярно что-то подкрашивалось розовым флером оптимизма, скрывая нарастающие трудности. Когда же ситуация выходила из-под контроля, и шифртелеграммы, и „записки“ внезапно приобретали панический тон.
Андропов, Крючков отдавали себе полный отчет о состоянии информационного дела в стране, но у них не было ни сил, ни возможности что-то изменить. В один из приездов Андропова в разведку на обсуждение был поставлен вопрос о создании центра по обработке иностранной печати и материалов зарубежного радио и телевидения. Наши министерства и ведомства выписывали громадное количество иностранной периодики, тратили валюту, но всего лишь кое-как просматривали полученные материалы, а потом издания расходились по рукам и оседали в библиотеках. Мы предложили создать один общесоюзный центр, который бы препарировал, ведя досье по широкому рубрикатору, всю прессу, наладил ксерокопирование материалов и удовлетворял все заинтересованные ведомства.
Андропов, помнится, повел плечами, как будто ему стало вдруг зябко, и сказал: „Нет, ничего не получится, давайте решать эту проблему в рамках нашего ведомства“. (…)
Сама информация, приходившая из-за рубежа, мельчала по тематике, по содержанию, очень часто деградировала до описания реакции, с которой встречались за границей те или иные непременно „исторические инициативы“ советского руководства.
В течение двух десятков лет мне каждое утро приходилось просматривать сотни телеграмм — как разведывательных, так и мидовских, и военных. (…) Информация по внешнеполитическим делам — это истинное бедствие. Груды бумаги, набитые тривиальными рассуждениями о текущих вопросах.
Многословие — родная сестра пустословия — главная черта „информации“. Под грифом „секретно“ засылается в Москву всяческая муть, почерпнутая из прессы, причем нередко с прямыми ссылками на нее. Объемы этих „сведений“ и рассуждения столь громоздки, что пользоваться ими нельзя. Можно часами читать эту словесную шелуху, и в душе лишь поднимается волна раздражения и отвращения к малограмотным писакам, имеющим высокие дипломатические ранги или занимающим иные крупные посты.
И сколько постановлений ни принимает ЦК по вопросам сокращения и упорядочения переписки, улучшения ее информационного качества, все идет коту под хвост. Все строчат и строчат с одной-единственной целью: авось заметят усердие. Бумага пока стоит выше дела.
Эти недостатки в равной степени относились ко всем авторам информации из-за рубежа. Но мы время от времени одергивали резидентов, посылая им указания о необходимости увеличить информационную плотность документов, выжимать из них воду. Для послов таких препон не существовало, и не редкостью стали телеграммы в 10–20 страниц, на которых излагалось содержание беседы с каким-нибудь иностранцем, в то время как изложение существа беседы занимало несколько строк.
Еще во времена Андропова в разведке было принято железное правило: любой информационный материал не должен превышать трех страниц. Это в равной мере касалось информационных телеграмм и аналитических документов. К аналитическим документам разрешалось в качестве приложения добавлять необходимые справочные материалы. Этого правила мы держались достаточно строго, хотя под различными предлогами, чаще всего под предлогом „важности“, позволяли себе увеличить документ на страницу, но не более»[225]. И.В. Сталин, кстати, запрашивал первоисточники и сам выискивал информацию в этих переводах: да, уходила масса времени, но сведения поступали без ретранслятора; этого же он добивался и от помощников: В.М. Молотов потом жаловался, что на это уходило полдня.
В Америке с вопросами информирования высшего руководства таких проблем нет, там «в помещении Совета национальной безопасности оборудована так называемая „ситуационная комната“. Она представляет собой зал для проведения совещаний, оборудованный средствами закрытой внутренней связи и отображением обстановки, в смежных помещениях которого располагаются оконечные устройства автоматизированных информационных систем Министерства обороны и Центрального разведывательного управления, Государственного департамента и систем оперативного обмена разведывательной информации. В одном из помещений размещен вычислительный центр, где находится ЭВМ с введенными в нее стандартными вариантами решениями Президента США. ЭВМ сопряжена с системами связи, обеспечивающими передачу решений. Все эти технические средства предназначены для того, чтобы осуществлять постоянную координацию и взаимодействие между Белым домом, национальным Центром разведывательной информации, Комитетом начальников штабов, командным пунктом Разведывательного управления Министерства обороны в процессе выработки возможных вариантов действий США в различных ситуациях»[226].
И вот вам итог: «…Отечественная официальная организационная наука лишь взирает на западные успехи, и то через мутное стекло. Самое опасное в этой позиции то, что некоторые из этих успехов уже недоступны для понимания многих наших специалистов в области управления — вот что получается от застоя в общественных науках»[227].
В годы же перестройки самые «важные изменения происходили не столько в структуре, сколько в процессе принятия государственных решений, которые определяли место того или иного института в государстве»[228].
Итак, вполне очевидно, что высшее руководство и их подчиненные совершают ошибку за ошибкой, причем на самом элементарном уровне. Зато «большинство коммунистов — от рядовых членов партии и до работников центрального партаппарата — находились под постоянным психологическим внушением, исходящим с самого верха, будто ЦК, опираясь на коллективный разум своих членов, никогда не ошибается, всегда действует правильно»[229]. И такое положение дел понятно: требовать полного повиновения, высокой исполнительности и дисциплины от нижестоящих можно только тогда, когда все будут заверены в безошибочности твоих действий.
К сожалению, так очень часто бывает, когда тот или иной человек, весьма неглупый и до конца
Полковник ГРУ В.В. Шлыков давно рассказал[230], что наши военные в Министерстве обороны, в Генштабе и Военно-промышленной комиссии из года в год наращивали производство танков и другой военной техники, что, прямо скажем, подорвало экономику страны и поставило страну на грань катастрофы. В названиях последующих статей он более откровенен: «Что погубило Советский Союз? Генштаб и экономика». Ниже мы еще будем его цитировать.
Правящая элита «клевала» на приманку неверного решения или провокацию Запада и попадала в порочный круг. Например, как с Афганистаном: СССР продавал оружие в Египет, те перепродавали его США, которые снабжали им… афганских инсургентов. Спрашивается, зачем в Афганистане именно оно? Неужели из-за того, что
Раз не было культуры, то тогда допускались ошибки в самом ходе решения: «Исторический опыт показывает, что самые пагубные действия в политике и в военном искусстве — это половинчатые, разрозненные и нерешительные действия»[232].
Самый последний элемент этого — ГКЧП вообще и ввод танков в Москву в частности. Именно непродуманные действия Д.Т. Язова и приводят к краху СССР. Тут можно сказать такими словами:
Взрослые по возрасту люди превращены в детей по мышлению, а одна из опасностей для ребенка имеет исключительно внутреннюю природу: надо за ним присматривать, чтобы по незнанию не причинил вреда сам себе. Саморазрушительные способности заложены изначально в любые сложные системы, они остаются до конца жизни, и для врага важно, чтобы из случайного их характера придать им систематический и необратимый характер, когда они будут запущены. Обыватель же наш знать ничего не знает, ведать ничего не ведает, а готов только рассуждать и остается при этом на уровне пещерного века, когда такое было маловероятно: «Чтобы самому себе делать плохо? Да такого не бывает!..» Бывает, еще как бывает…
Это правило надо для
Эта наука, которая тоже была в СССР, но не на нужном для практики уровне, и включена в сферу другой науки. Кандидат юридических наук Е.В. Алферова пишет: «В юридической литературе изучаются: информационное содержание управленческой деятельности (…); проблемы информации в работе местных Советов и их исполкомов (..); информационное обеспечение управленческих решений (…); проблемы правовой информации, улучшения информационного обслуживания в области права и правового регулирования управленческой информации (…) и др.
Исследованием проблемы информационного обеспечения управленческих решений занимаются немногие специалисты. (…) Внимание ученых привлечено главным образом к юридической природе, значению, условиям и критериям эффективности правовых актов — этому основному виду управленческих решений»[234].
Как говорится, «беда, коль пироги начнет печи сапожник»: правотворчество залезло далеко не в соседнюю область и подмяло под себя то, чем должна была заниматься сугубо самостоятельная наука. Вместо кураторства юристов-государствоведов нужна была самостоятельная отрасль знаний с занесением в Регистр наук АН СССР. То, что был уничтожен Сектор в
Далее мы позволим себе рассказать и о явлении противоположном: когда наука практически не пострадала, но существует множество ссылок, что такое якобы случилось. Подвергалась ли каким-то гонениям кибернетика как «продажная девка капитализма» или нет? Об этом часто пишут и, как правило, положительно отвечают на заданный вопрос. Так ли это? И в какой мере?
В уже проведенных исторических изысканиях мы встречаем, например, такое: «После преодоления ошибочных негативных оценок кибернетики*, произошедшего во второй половине пятого десятилетия, динамизм отечественных информационно-кибернетических идей и решений резко возрос…»[236]. Там, где у нас стоит значок (*), была сноска, в которой подробнее указывалось, что это были за «ошибочные негативные оценки», которые потребовалось «преодолевать»: и о предисловии доктора технических наук H.A. Железнова к книге «Теория передачи электрических сигналов при наличии помех», в котором, в частности, говорится следующее в контексте критики Н. Винера: «Попытки придать кибернетике наукообразный характер с помощью заимствованных из другой области терминов и понятий отнюдь не делают кибернетику наукой — она остается лженаукой, созданной реакционерами от науки и философствующими невеждами, находящимися в плену идеализма и метафизики»[237].
Там же речь идет и об одном довольно известном определении, данном в «Кратком философском словаре» двух авторов М. Розенталя и П. Юдина. Вот оно: «КИБЕРНЕТИКА (от др. греч. слова, означающего рулевой, управляющий) — реакционная лженаука, возникшая в США после Второй мировой войны и получившая широкое распространение и в других капиталистических странах; форма современного механицизма. Приверженцы кибернетики определяют ее как универсальную науку о связях и коммуникациях в технике, о живых существах и общественной жизни, о „всеобщей организации“ и управлении всеми процессами в природе и обществе. Тем самым кибернетика отождествляет механические, биологические и социальные взаимосвязи и закономерности. Как всякая механистическая теория, кибернетика отрицает качественное своеобразие закономерностей различных форм существования и развития материи, сводя их к механическим взаимодействиям»[238]. Но никакой особой роли это определение и не сыграло. Говоря об истории зарождения кибернетики, другой автор — М.Г. Гаазе-Раппопорт рассказывает, что «несмотря на известное запаздывание с развертыванием работ в нашей стране в области кибернетики, (…) общая картина развития данного направления, за исключением незначительных деталей, аналогична той, какую мы видим за рубежом.
Журналистский бум, поднятый в западной печати после появления книги Винера, идеологические и механистические выводы, встречавшиеся в зарубежных популярных статьях, вызывали в нашей стране в период 1948–1954 гг. резко негативное отношение к кибернетическим идеям, замедлившее разработку их позитивного содержания. Этому способствовало появление ряда публикаций в отечественной печати, в которых кибернетика характеризовалась как идеалистическая буржуазная лженаука*. Серьезная литература по кибернетике не публиковалась, а книга Винера была малодоступна научной общественности: несколько ее экземпляров было у отдельных ученых»[239]. В сноске (опять обозначенной у нас значком *) говорится о статье в «Словаре», при этом упоминается, что ни до, ни после этой статьи не было: «(В 3-м издании 1952 г. статья о кибернетике отсутствует). Примечательно, что при допечатке тиража 4-го издания словаря, произведенной в следующем, 1955 году, статья „Кибернетика“ из него была изъята». Итак, впору говорить о том, что здесь неприятности были больше у М. Розенталя и П. Юдина, чем у сторонников кибернетики. Книга Н. Винера «Кибернетика» была издана в 1958 г.[240].
Впоследствии она неоднократно переиздавалась, в предисловии ко второму изданию книги Н. Винера этот вопрос уточнялся: «В 1958 г. она переводится на русский в издательстве „Советское радио“. В 1961 г. в США вышло второе издание „Кибернетики“ с новым авторским предисловием и новыми главами, составившими вторую часть книги; прежний ее текст, перепечатанный без изменений, лишь с правкой ошибок, сделан первой частью. В 1963 г. издательство „Советское радио“ выпустило книгу „Новые главы кибернетики“, содержащую перевод предисловия и второй части из второго издания. Ныне вниманию читателей предлагается полный пересмотренный перевод издания с приложением некоторых дополнительных статей и бесед Винера»[241].
То есть, на самом деле, мы видим обычное запаздывание в издании книги на иностранном языке, связанное только с переводом. Издавались также другие книги этого автора: «Я — математик», «Кибернетика и общество». Еще ранее была выпущены две книги[242].
Для кибернетики это еще совсем не означало «зеленый свет». Ветераны помнят некоего социолога В.Н. Колбановского (1902–1970)[243], который выступал с необоснованной критикой кибернетики, сделал он это под псевдонимом «Материалист». В журнале «Вопросы философии» вышла его статья «Кому служит кибернетика?»[244].
И лишь спустя почти два года начали выходить «реабилитационные статьи»[245].
Вспоминает активный участник этих событий, автор последней статьи Э.Б. Кольман: «Появление этих статей вызвало среди интересующихся наукой и техникой широких кругов советских читателей значительный интерес к кибернетике. Но этим, однако, я не хочу сказать, будто у них сразу установилось к ней положительное отношение. Наоборот, философская отрицательная пропаганда не прошла бесследно. Так, когда я выступал на физическом факультете МГУ с докладом о кибернетике, то не кто другой, как инженер Шестаков, прославившийся моделированием процессов логических умозаключений при помощи электрических сетей, весьма резко стал опровергать кибернетику как „лженауку“. Он повторял в ее адрес измышления невинных по части точных наук наших „мудролюбов“. Как известный мольеровский герой, не знавший, что он говорит прозой, Шестаков не знал, что он сам и есть кибернетик!
Более того. Еще в октябре 1956 года, на совещании АН по автоматике, академик Колмогоров высказался о кибернетике отрицательно. И только в апреле 1957 года, на заседании Московского математического общества, он сделал доклад, в котором заявил, что его прежние выступления против кибернетики объясняются тем, что он недостаточно знал ее. Но теперь, ознакомившись с ней ближе, он решительно признал свою бывшую позицию ошибочной. И для 51-го тома БСЭ (второго издания), вышедшего в 1958 году, статью „Кибернетика“ написал он»[246].
Далее, как пишет в другом своем исследовании уже знакомый нам М.Г. Гаазе-Раппопорт[247] вышли еще статьи с положительными откликами[248]. Эти статьи попали под пристальное внимание участников Семинара, который проводил один из «отцов-основателей» кибернетики математик A.A. Ляпунов, и публикация отрицательных статей и некоторых других была признана редакциями соответствующих изданий ошибочной[249].
В 1955 г. открыт Вычислительный центр Академии наук СССР. В 1959 г. создан Научный совет АН СССР по кибернетике под руководством А.И. Берга. Сам академик был недоволен генезисом этой науки: «В 40-е и 50-е годы группа деятелей науки увидела в кибернетике угрозу своему благополучию и приняла позу „правоверных“ поборников материалистической философии. Это задержало перевод книги Н. Винера, а после ее издания породило поток литературы антикибернетического характера. Кибернетику называли „псевдонаукой“, „служанкой империалистической реакции, направленной против марксистского учения“»[250].
Таковы, в общем-то, конкретные фамилии отдельных представителей научного мира и их выступления и некоторые факты, но никак не те обобщенные оценки, что мало соответствуют жизни и истории. Существует и еще одно объяснение с довольно точной научной характеристикой произошедшего: «В нашей стране кибернетика была встречена настороженно и даже враждебно. Рекламные заявления американских кибернетиков о работе над созданием „мыслящих машин“ некоторыми философами были восприняты буквально, а кибернетика была объявлена ими идеалистической лженаукой»[251]. Видимо, в этом и есть сущность такого рода коллизий в научной сфере. Одни начинают давать завышенные оценки, связывать свои ожидания с новой палочкой-выручалочкой, с помощью которой будут решены чуть ли не все мировые проблемы. Другие тут же подхватывают эти завышенные ожидания, вычленяют из целого именно только то, что выходит за рамки здравого смысла. Потом, когда оценки не оправдаются, начинают отрицать в целом и здравое зерно, и нереальное. А страдают дело и толковые люди науки. Таков еще один метод борьбы в этом мире.
Так что когда вам, читатели, встречаются упрощенные фразы типа: «
Подводя итоги всего нашего параграфа, мы можем сказать о главном эффекте. В результате проведения этой операции в мозговом отсеке госпартаппарата наступили провалы. Как говорил лейтенант Кузнечик в фильме «В бой идут одни Старики»: «Ребята-то они хорошие. Но вот есть у них некая интеллектуальная недостаточность!» Убедившись в этом, можно было смело начинать любую операцию. Смешно об этом рассказывать. Но когда в конце 1990 г. при ЦК КПСС проводилось Всесоюзное совещание партработников, один из наших сибирских секретарей областного масштаба с удивлением поведал присутствующим: «Марксизм-ленинизм не отвечает на насущные вопросы наших дней!» Спохватились…
Операция «Нагромождение»
Выйти победителем в информационной войне — это значит вовремя понять, чему можно обучаться, а чему нельзя…
Но если в государственном мозгу чего-то (чего именно, мы только что описали) не хватало, то это же не означает автоматически, что там была пустота. Рассмотрим и такие случаи…
На пустом месте создают целую теорию, присваивают ей статус «науки» и начинают пожинать плоды этого: создают школы, защищают диссертации, получают звания и степени и т. д. Мало того что они гонят свою натуральную халтуру, но при этом достигается и еще один негативный эффект — девальвируются и подлинные научные знания. Коммунистические жрецы здесь были в первых рядах: им удалось создать (если тут уместно вообще такое слово) псевдонауку: в коммуникативную подсистему они вложили миф о самодостаточности и всеобъемности марксизма-ленинизма. И.В. Сталин, очень быстро ухвативший эту тенденцию и успокаивая коммунистов, слишком уж оптимистично глядевших на марксистско-ленинское учение и приписывающих ему чудеса, в письме «Ответ т. Рафаилу» писал: «Было бы смешно требовать, чтобы классики марксизма выработали для нас готовые решения на все и всякие теоретические вопросы, которые могут возникнуть в каждой отдельной стране спустя 50-100 лет, с тем чтобы мы, потомки классиков марксизма, имели возможность спокойно лежать на печке и жевать готовые решения.
Возможно ли, чтобы правящая партия сразу схватывала новые процессы, творящиеся в жизни, и так же сразу отражала их в своей практической политике? Я думаю, что невозможно. Невозможно, так как сначала бывают факты, потом их отражение в сознании наиболее передовых элементов партии, и только после этого наступает момент осознания новых процессов в головах массы членов партии. Помните Гегеля: „Сова Минервы вылетает только ночью“? Иначе говоря: сознание несколько отстает от фактов»[253].
Сам И.В. Сталин называл людей, которые стремились (волей или неволей) вести вредительскую линию,
Вот и разберемся теперь еще и с этим явлением.
В начале 1930-х годов группа работников Наркомата путей сообщения и псевдоученых изобретает так называемую теорию «предела», согласно которой поезда должны ходить с определенным ритмом: рельсы должны отдыхать и т. п., все это с расчетами, выкладками, сравнениями с Западом (где в это время происходил кризис). Инженер Исаев в письме в газету «Правда» разоблачает сторонников теории «предела». В марте 1935 г. наркомом путей сообщения вместо A.A. Андреева был назначен Л.M. Каганович, который перед этим занимал пост заведующего
Начиная с 15 апреля на первой странице «Правды» стали публиковать количество отгруженных вагонов по стране и процент выполнения плана, информация из-за тогдашних скромных расчетно-статистических возможностей шла с задержкой на двое суток. И.В. Сталин по крайней мере дважды выступал по этому вопросу. В речи на съезде передовиков стахановского движения он призывал «бороться с теориями, распространяемыми иногда, к стыду нашему — нашими товарищами-коммунистами и засоряют головы нашим практикам», и на приеме участников совещания работников железнодорожного транспорта, состоявшемся 30 июля 1935 г. в Большом Кремлевском дворце: «Нужен нажим на тех, кто мешает, тормозит. (…) Не скажу, что все у вас идет плохо, есть и успехи, но без критики дело не идет. (…) Самокритика — ключ к нашим успехам»[258].
И два года спустя, после первых процессов против вредителей, об этом вспоминала «Правда»: «…A положение дел на транспорте? Судебный процесс вскрыл, как вредители маскировали „предельными нормами“ свою деятельность, направленную к срыву перевозок. Сколько людей на транспорте, хозяйственников, инженеров и техников, непричастных к вредительству, позволяли годами водить себя за нос „теоретикам“ предела! Не приходится говорить о тех, кто с ученым видом знатоков защищал эти нормы, сознательно и несознательно проводя вредительские установки. С этим позорным положением покончено было только с приходом на транспорт тов. Л.М. Кагановича, который быстро раскусил нутро защитников предельческих норм и вместе с лучшими людьми транспорта — стахановцами — сломал вредительские нормы»[259].
Любопытно то, что Л.М. Каганович трижды занимал пост наркома путей сообщения: 20.3.1935-22.8.1937, 5.4.1938–25.3.1942 и 26.2.1943-20.12.1944 гг. Как только НКПС превращался в узкое место, так его тут же перебрасывали на прорыв. В другом случае тот же самый Л. Каганович выступал ретроградом: боролся за сохранение… паровозной тяги, в то время когда мир переходил на тепловозы[260].
Макулатуры в СССР на эту тему выходило предостаточно, но она, естественно, никуда не годилась: формулировки обтекаемы, мысли есть, но они надуманны и не отражают динамики явления и полной сути объекта изучения. Все было построено не на научной основе, а на мнениях вышестоящих товарищей. Впрочем, как и всегда. Соответственно и практика построения партаппарата такая же.
С другой стороны, на Западе ее описывали с идеологическим перехлестом, но только с противоположным знаком, что тоже мало подходит: «В Советском Союзе есть одна уникальная наука, которая называется „партийное строительство“. Этим выражением названы ленинская наука и искусство, как тотально и тоталитарно руководить партией, государством и народом. (…)
В Советском Союзе есть одна закрытая наука, которая совсем неизвестна на Западе, а в самом СССР доступна для изучения только партаппарату. Неуклюжая по названию, она наука всех наук по управлению государством и партией — это „партийное строительство“. Ее основоположником был Ленин. (…) Секрет долголетия коммунистической диктатуры в ее партийно-полицейской, тоталитарно-террористической организации режима. Вот эта организация создана и функционирует на точных, научно разработанных, в своих принципах незыблемых, в формах и методах гибких нормах „партийного строительства“.
Само название может ввести в заблуждение — значит, эта наука занимается делами партии, ее организацией, структурой, ее работой. Да, этим она занималась до прихода к власти, но с тех пор, как партия стала единственной правящей партией в государстве, „партийное строительство“ стало универсальной наукой по управлению партией, государством и всеми ее отраслями — внешней политикой, армией, политической полицией, судебно-прокурорскими органами, экономикой, культурой, народом в целом»[261].
В
Страна полыхает огнем, партию приканчивают в глухом переулке, а доктора наук и профессора даже не могут сообразить, что и как происходит…
Если настоящая наука должна была пробиваться сквозь тернии, то всякого рода халтура встречает полный «одобрямс». «Научный коммунизм» не имел препятствий ни при «разработках», ни при внедрении в высшую школу.
Зародился он в начале 60-х, когда на XXII съезде КПСС был провозглашен ничем объективным не подкрепленный курс на построение коммунизма. Журнал «Научные доклады высшей школы. Исторические науки» преобразовали в журнал «Научный коммунизм» — надо же где-то постоянно публиковать свою галиматью!
В июне 1963 г. был издан приказ по Министерству высшего и среднего специального образования СССР «О введении преподавания в вузах СССР курса основ научного коммунизма». С 1974 г. вводится государственный экзамен, обязательный для выпускников всех вузов всех специальностей. Только в декабре 1987 г. произошла его замена на экзамен по марксизму-ленинизму, а с осени 1989 г. кафедры научного коммунизма преобразованы в кафедры политологии, так что если вы увидите такую кафедру и бодрого старичка на ней, так и знайте: начинал он совсем не с этого… Журнал «Научный коммунизм» с мая 1990 г. переименован в «Социально-политические науки».
Так что же собой представляла советская общественная наука? То, что знать было надо, — этого они не знали… При этом забивали себе головы разной придуманной ерундой… Боролись не с тем, с чем надо было…
Но к чему-то же стремились советские практики, что-то же они умели? Как описывает в своей книге бывший ответработник аппарата ЦК КПСС М.Ф. Ненашев, ставший в годы перестройки министром, навыки спичрайтеров Старой площади сводились к умению составить доклад для шефа так, чтобы его интонации совпадали с тем, что написано на бумаге, — вот в чем был их «высший пилотаж»[262]. Какие могут быть к ним претензии? С этим-то они справлялись…
Но этот пример будет неполным, если не сказать, что секретарь ЦК по вопросам идеологии П.Н. Демичев, например, и выступить-то перед людьми не умел[263]. Ясное дело, что сталинской
Зато есть четкая оценка псевдоученых-халтурщиков: «В Советском Союзе проблемами „научного коммунизма“ занимаются самые невежественные и бессовестные философы…»[264] [2.132. С. 15]. Коротко и точно.
Что мы имеем на сегодня?
Мы рассказали только о вещах, ставших нам известными. За рамками нашего исследования остались такие близкие по смыслу противоборства в интеллектуальной сфере, как борьба с фальсификациями в области истории и относительно самостоятельная область — борьба с подрывными действиями в области экономики. Что касается последнего, то здесь и навязывание тупиковых проектов, когда в ту или иную идею вбухивают огромные суммы, а потом оказывается, что напрасно, и ответственности за это никто не несет: деньги-то не свои, а государственные. Об одном из таких моментов рассказывает генерал КГБ Н.С. Леонов. Директор Института США АН СССР А. Г. Арбатов серьезно занялся вдруг экономикой и предложил проект «Северное сияние»: нужно-де построить магистральный газопровод по тундре в Штаты — будем получать валюту. Контрдоводы, которые спасли и тундру, и деньги, были таковы: перепады температур зима/лето приведут к порче труб раньше, чем проект окупится[265]. Называется такое явление весьма немудреным термином:
Что из этого видно? Что на каком-то этапе произошла замена установок теперь уже примитивного вредительства 1930-х годов на отдельных предприятиях, станках и агрегатах на новые, более совершенные формы подрыва целых отраслей и направлений экономики. В годы перестройки к числу такого рода «заслуг» стоит отнести также свертывание проекта орошения среднеазиатских сельскохозяйственных площадей (наиболее известно через подмененное понятие
Так, преимущественно под прессингом простодушных коммунистических жрецов защитники советской крепости подверглись информационно-интеллектуальной кастрации. И такого рода замечание стоит понимать почти буквально: удалили-то и немного, но эффект распространился на всю систему! Стоит обратить особое внимание, что уничтожению подвергались преимущественно те области общественно-политического знания, которые потом были использованы нападающей стороной: именно на этих направлениях американские институты работали наиболее плодотворно.
Кто еще, кроме перечисленных нами выше идеологов и псевдоученых, виновен в произошедшем? Те отделы КГБ, что курировали науку, и советская цензура — Главлит, что запрещал исследования и публикации по общественно-политической линии.
Вместе взятое это дало катастрофический эффект: умнейшая,
А теперь представьте себе (понять это невозможно!), какое это имеет значение для всех тех, кто как мог, так и предупреждал о возможной гибели… Для них-то это каково? Они эту трагедию пережили где-то еще в 70-е годы… Теперь они по-прежнему болеют за нас, но только разводят руками: мы же вам говорили, чем это может кончиться… Вот им-то каково?! Боролись — в одиночку, кто как мог против дуболомов с академическими званиями и звездными регалиями. Положение знающих и умных людей, которых не понимали в советском лагере, которым не давали думать, знать и разрабатывать, — это великая и очень горькая трагедия.
Коммунистические жрецы-идеологи много сделали такого, чтобы помочь врагам уничтожить советскую цивилизацию. «В партийных отделах науки, в центре и на местах, в редакциях издательств, в Главлите — человек решает судьбу научной работы только потому, что он сидит в данном кресле. Чаще всего он бездарен, невежественен, но угоден начальству, с темой работы, а то и со всей специальной областью он знакомится впервые, когда работа попадает к нему. Понятно, что такая система, а в придачу к ней цензура научной информации, (…) приводит к отставанию советской науки, к торможению ее развития. Чиновники аппарата страхуют себя, перекладывают ответственность друг на друга, все „неприятное“, нестандартное подозревают в крамоле, стараются устранить»[268]. В идеократическом государстве отражение идет не напрямую:
А что бывает с теми, кто может? В известной мере в России ум — это наказание (стоит хотя бы вспомнить бессмертное «Горе от ума»), и довольно большое, особенно если это не удалось скрыть. И стоит только выделиться своей теорией, идеей, разработкой, как тут и начинается
Итак, думать было нельзя, знать что-то тоже, говорить-то было можно, но только от имени и по поручению. Что делать тем, у кого своя голова на плечах, и не только для того, чтобы шляпу носить. Все условия были созданы только для тех, кто писал в стол… А если что-то отнес в редакцию, то «тут на меня и накинулись. Меня вызвали для дачи объяснений в журнал „Вопросы истории“. „Объясните, где у вас производственные отношения? Где производительные силы? Где классовая борьба? Ничего нет!“ Я спрашиваю одного: „Где вы живете?“ Он удивился. Я говорю: „Вы живете на планете Земля, а Земля имеет четыре оболочки. По одной вы ходите — это литосфера. Другая проникает во все клетки вашего организма — это гидросфера, вода. Третьей вы дышите — это атмосфера. Это вы сами со всеми живыми растениями, микроорганизмами, со свободным кислородом воздуха. И вне этой биосферы вы доли секунды прожить не сможете“. Мне говорят: „А ведь это материализм!“ — „Да, говорю, конечно“. — „Тогда продолжайте“»[270]. Л.H. Гумилеву в этот раз повезло: ему попался хоть один(!) здравомыслящий(!) человек. То есть вначале-то он повел себя как типичный чиновник от идеологии, но хоть задал вопрос так, чтоб получить ответ. И дальше пошел разговор: пусть по накатанному сценарию, но все же был и результат. А ведь можно попасть туда, где не будет ни одного человека и никакого разговора.
Конечно же, при всех разных трактовках такого большого явления, как марксизм-ленинизм, мы не можем не добавить к ним еще одну: для нас это было не средство построения коммунизма, а он больше создан для того, чтобы был некий общий язык для ученых разных специальностей общественных наук. Не больше, но и не меньше. Этим пользовались, но с ним просто переборщили. А учитывая его всепроникновение, так и вовсе сделали из него фетиш: «Многозвенная бюрократизированная система информации, жестко замкнутая на затратно-учетной стороне хозяйственной жизни, вытесняет факторы социального порядка из поля зрения административного аппарата, где они представляются чем-то нереальным или попросту несущественным. Здесь царит количественный анализ многочисленных, но давно ставших бессмысленными (с точки зрения конечных целей хозяйственной жизни) показателей. Социальная информация не пользуется спросом уже потому, что она заранее исключена на уровне принятия стратегических хозяйственных решений, а господствующий информационный механизм действует в режиме фильтрации, устраняя из поля зрения целые классы явлений социальной и политической среды»[271].
Свою линию они насаждали административным путем, через проработки, блюли партийную линию, но, как ни странно, эта линия часто противоречила бородатой троице классиков, которых жрецы в подлиннике и знать не знали: они читали только инструкции и передовицы. Каково при этом было тем немногим представителям чванливо игнорирующейся, шельмовавшейся и «невостребованной» науки?
Но совсем одно дело, когда кто-нибудь из них отмалчивался, терпел, сам руку поднимал, а совсем другое дело, это когда кто-то «отстреливался», да еще и так удачно: «Социально N есть демагог, дурак, карьерист, а официально — серьезный хороший оратор, прекрасный руководитель. Когда N выбирали в Академию, в кулуарах все плевались, разводили руками. Но с трибуны все превозносили N, потом жали руку, поздравляли с заслуженным избранием. Если N ездит в заграничные командировки, то социально это означает, что он урвал, ухитрился, устроился, а официально это означает, что он проделал большую работу, участвовал, принес пользу»[272]. И как вы думаете, долго ли можно терпеть такие художества? Разумеется, такому автору уготовлено что-то из привычного набора: аутодафе, высылка, смерть. Хорошо, что хоть не костер… Дрова у них, что ли, закончились?
Было ли еще такое где-либо и когда? Мы начали рассказ с примера свертывания разработки оружия в гитлеровской Германии. То, что Рунге и тому подобным не давали создать wunderwaffe, закономерно, напомним, что «сама судьба мешала Германии получить новое оружие: Гитлер после Сталинградского сражения отказывался финансировать научные исследования в области обороны, если ученые не обещали ему реальной, практической отдачи через три, максимум шесть, месяцев»[273].
Да и в тех же Штатах у экспертов даже самой RAND Corporation тоже были проблемы, но далеко не в тех масштабах… У них практика была критерием истины, а не партком. Они недаром подвизались возле Военно-воздушных сил. Вопрос решался на аэродроме и сразу:
Смею предполагать, что ни одна страна мира не знала таких масштабов уничтожения научных школ, диктата идеологов, запрета разработок и проч. и проч., о чем мы только что рассказали, пытаясь охватить все эти вопросы понемногу. И тому есть несколько объяснений. Масштабы научного прорыва в век научно-технической революции вели к все более увеличивающемуся числу научных коллективов, напомним, что каждый четвертый научный работник мира был в позднем СССР, то есть научный фронт был очень широк. Значит, объективно было что уничтожать и кого затаптывать.
Анекдот, что называется, в тему, слабо утешает. 26 октября 1917 года. Петроград. Смольный. Ленин на трибуне:
— Товарищи, революция, о необходимости которой говорили большевики, совершилась!
Буря аплодисментов.
— Отныне на всей территории России вводится восьмичасовой рабочий день и обязательный выходной день — воскресенье!
Зал отвечает криками «Ура!» и бурей оваций.
— Но если мы, товарищи, сумеем наладить работу по-новому, то мы можем себе позволить еженедельно два выходных!!!
Шквал аплодисментов. Вверх полетели папахи, бескозырки и кепки.
— А вот если мы сможем ввести систему Тейлора, технологии Форда и трактора на наших полях, то можно отдохнуть и три дня в неделю!!!
В ответ — стрельба вверх.
Поделиться книгой: