Надо было видеть негодование, с которым воспринял это заявление Примаков. Обычно на заседаниях совета спокойный, уравновешенный, готовый выслушать любую точку зрения, на сей раз вскипел и, не особо выбирая выражения, отчитал выступавшего, не заботясь о том, как будут восприняты его слова ортодоксами „наверху“.
Не случайно, когда жизнь и здравый смысл взяли свое, избранный к тому времени действительным членом Академии наук, Евгений Максимович стал первым руководителем нового отделения Академии, занимавшегося запретной до того политологией»[169].
Отсутствие политической культуры не только всего советского общества как такового, но и науки, государственного аппарата привело к тому, что, когда мы подошли к своему наиважнейшему моменту в жизни, мы оказались в положении подобно студенту, который приходит на экзамен, не только не выучив урока, но и даже не зная самое название предмета. (Известный анекдот на эту тему, подсказавший нам метафору, звучит так: студенты приходят на экзамен к профессору, тот настроен более чем благодушно и говорит:
Мы «срезались» все вместе на жизненном экзамене под названием «перестройка» потому, что у нас: а) отобрали учебник по логике в 1956 г. и б) задали такой вопрос, на который мы не только не знали ответа, но и не подозревали, что жизнь нам может поставить задачу, которую мы все вместе (самая читающая страна в мире!) не сможем решить. Когда людей учат самой простейшей арифметике, можно хоть как-то понадеяться на их способность и предположить, что они смогут когда-нибудь решить и наисложнейшую задачу из области высшей математики — с некоторой натяжкой можно сказать, что принципы там одни и те же. Я прямо-таки слышу, как в этом месте надо мною начали смеяться математики, и сделаю уточнение, которое не будет опровергать первые слова: ну хотя бы десяток цифр там и там одинаков. Но во время перестройки была задана такая задача, о природе которой никто и понятия не имел, и нет ничего удивительного, что никто с нашей стороны не справился с ее решением. Тем более ее и сформулировали именно в том виде, что до сих пор еще никто не может ее разъяснить.
И что самое обидное: это было в то время, когда на Западе политология развивалась весьма и весьма бурно. Первые курсы по политической науке начали читать в Колумбийском университете в 1850—1860-е годы. Из 2000 университетов и колледжей в США в 1979 г. имелись 796 самостоятельных кафедр политических наук[171]. Первый политологический институт
Сама же политология довольно заболтана, ибо все лезут со своим мнением: каждый считает, что раз он часть политического процесса, то он что-то в нем понимает. Кто-то, по-моему, В. Третьяков, сказал, что, когда человек не знает, как ему подписаться под своей статьей, он теперь пишет «политолог»…
Как видно из самого названия, это часть политологии, которая изучает особенности общественно-политической жизни у разных народов. Ее тоже не было в Советском Союзе. Идеологи прочитали друг у друга, что национальный вопрос в стране решен, и поэтому любые идеи гасились сразу же одной и той же рубленой фразой. А нам вот никак не понятно, как будет устанавливаться коммунизм в «мировом масштабе». На роботах, что ли?
А ведь идеи были: «Брежневу не раз советовали: вместо института марксизма-ленинизма создайте при ЦК КПСС институт по национальным проблемам. У нас достаточно разных марксистских университетов, институтов, кафедр, научных учреждений, а вот национальные вопросы по-настоящему никто не изучает и не разрабатывает, поэтому руководители в центрах и на местах часто творят отсебятину»[173]. Говорили? Говорили. Ну что ж теперь обижаться на тот политический Чернобыль, что прокатился по многонациональной стране?..
Если говорить о родственных кибернетике системных исследованиях, то надо признать, что какое-то время само слово «
В первой работе К. Шеннона на русском языке[176] редакция сочла для себя возможным заменить слово «информация» на синонимы, сопроводив это следующим замечанием: «В оригинале применяется термин „информация“. Поскольку, однако, автор в дальнейшем придает ему специальное значение, устраняя семантические аспекты этого термина, мы от него отказались»[177].
И в самом деле, вместо этого термина были применены слова «данные» и «сообщение». Когда комментируют эту ситуацию, то обращают внимание на такой момент: «Чем отличается в смысловом отношении выражение „количество данных“ от выражения „количество информации“? Да примерно тем же, чем отличаются одно от другого выражения „количество угля“ и „количество содержащейся в нем энергии“. В первом случае мерой количества является вес, во втором — калорийность. Исключение термина „информация“ из работы Шеннона означало, по существу, значительную потерю информации, поскольку тем самым было затруднено выяснение нового понятия, образованного наукой»[178].
Теперь уже постарались забыть, что когда губили советскую государственность, то все было так рассчитано, что сначала потребовалось нанести удар по информационно-коммуникативной составляющей: парламенты союзных республик приняли законы о языках, и каждая республика стала писать документы на своем. Единое информационно-языковое поле, где общим носителем информации выступал русский язык, было раздроблено, а там и весь СССР. С этим вопросом великолепно разобрался доктор наук М.Н. Губогло в целом ряде своих трудов, проработавший все этнические вопросы, связанные с перестройкой. Для нас — это пример синтеза этнополитологии и теории информации.
От широкого читателя утаивают весь комплекс наук, связанных с безопасностью. Можно считать, что доступны лишь ряд направлений, связанных только с криминалистикой, от дедукции мистера Шерлока Холмса (египетская полиция, скажем, использовала рассказы сэра А. Конан Дойла в качестве первых учебников) и до экспертных изысков лаборантки-универсала Кибрит в сериале «Следствие ведут Знатоки». И оно понятно: это не та сфера, о которой можно что-то прочитать на каждом углу. К настоящему времени в сфере национальной безопасности используется весьма большой объем специализированных знаний. Этой наукой владеют те, кого сейчас называют «силовики» — вроде бы самые влиятельные люди. Но и их наука не обходится без проблем. Даже такая узкая наука, как контрразведывательная деятельность (КРД) — другое название контрразведывательное искусство (КРИ), — не обошлась в своем развитии без эксцессов.
Вот как об этом рассказывает доцент Высшей школы КГБ СССР, кандидат юридических наук полковник А.П. Фролов: «…стал выходить „Сборник КГБ“. Первые номера я прочитывал с большим вниманием, от корки до корки. Потом интерес к изданию стал убывать: в Сборнике обычно помещались обширные доклады и выступления высокопоставленных руководителей КГБ, содержавшие трескучие призывы, тривиальные критические замечания, шаблонные рекомендации, либо публикации с простенькими, наивными сюжетами из практики контрразведывательной работы. Правда, попадались и хорошие, содержательные работы по юридическим вопросам, — например, о прямом и косвенном умысле при шпионаже. (…)
Отдельные преподаватели рассматривали КРИ как специфическую форму политической борьбы, ведущейся по особым правилам разведывательного искусства. Суть такого подхода заключалась в том, что теория КРИ выводилась из фундаментальных закономерностей и принципов, становилась как бы частным случаем приложения классовой теории к конкретной области жизнедеятельности общества. Таким образом, теория контрразведывательного искусства занимала место рядом с другими специальными теориями, описывающими общественно-политическую формацию. По мнению сторонников этой концепции, подобный статус теории КРИ как нельзя более соответствовал бы ее назначению и содержанию, позволил бы вывести ее за рамки иллюстративно-описательных примеров на путь широких теоретических обобщений.
Согласно другому подходу (…) теория КРИ относится к числу частных научных дисциплин, в пределах которой на собственной эмпирической базе формируются принципы, методы, понятийный аппарат и прочий научный инструментарий контрразведывательной деятельности. Теория КРИ в этом случае непосредственно связана с практикой, „обслуживает“ ее потребности, но не отрывается в область фундаментальных исследований истории и методологии политической борьбы, социально-политической стратегии и тактики государств, присутствующих на „невидимом фронте“, и т. д.
Примерно в 1980 году начальником спецкафедры КРИ был назначен бывший руководитель военной контрразведки генерал-майор В.Н. Биндюк — человек энергичный, решительный и требовательный. Но о теории КРИ он имел смутное представление и ее не касался, твердо следуя совету начальника ФПК не мешать работам в этом направлении. Правда, иногда он громогласно заявлял: „Мне академики на кафедре не нужны“.
Академики — это научные сотрудники.
Было очевидно, что В.Н. Биндюк — случайный человек на кафедре, и приходилось удивляться: кто таких людей назначает руководить педагогическими коллективами? (…) Через некоторое время он был назначен начальником особого отдела одного из военных округов. (…) (Интересно, не заявил ли он на новом месте: „Мне в особом отделе военные контрразведчики не нужны?“ А что? Это было бы как раз в его духе… —
Наиболее яркое воздействие НТР на различные сферы деятельности проявилось в разработке и внедрении автоматизированных систем управления (АСУ) для поиска и переработки информации с помощью ЭВМ. В 80-х годах в этом отношении в контрразведке был сделан большой рывок. Из опыта своей прежней оперативной работы и по свидетельствам старых чекистов знаю, что рабочий день продолжался 12 и более часов, и все равно с работой не справлялись: в бумажном море, которое захлестывало оперативников, была полная неразбериха, нужный документ найти было очень трудно, бумаги регистрировались по допотопному методу входящих и исходящих; когда нужна была какая-либо справка или документ, начинались многочасовые поиски в архивном океане информации, составление всевозможных запросов. Поэтому совершенствование информационного обслуживания в контрразведке является краеугольным камнем воздействия НТР на контрразведывательное искусство и спасением оперативных работников.
Основное назначение АСУ состояло в том, чтобы быстро найти нужную информацию, обеспечить каждое контрразведывательное звено необходимой ему базой данных, полученной любым другим звеном, и тем самым освободить его от необходимости повторного получения уже имеющихся данных. АСУ давали возможность не только быстро получать необходимые документы, но и производить сопоставительный анализ разнесенных по месту и времени событий и фактов, что позволяло обнаруживать оперативно значимые данные, которые содержались в неявном виде в накопленной информации.
В результате применения АСУ создается возможность быстро обнаруживать информацию, представляющую оперативный интерес, значительно повысить качество принимаемых решений, их обоснованность и оперативность. (…)
Таким образом, в 70-80-е годы наблюдался переход от многолетней практики КРИ, основанной на опыте и интуиции, к решению контрразведывательных задач на основе достижений НТР. А теория КРИ реально становилась составной частью практики. Именно в этот период, как представляется, теория КРИ стала в состоянии давать надежные ориентиры, научно обоснованные рекомендации в борьбе с подрывной деятельностью иностранных спецслужб. (…)
Заметим, что в приказах председателя КГБ, решениях Коллегии, выступлениях руководителей органов госбезопасности все эти годы постоянно присутствовала мысль о необходимости проводить операции на научной основе, с учетом рекомендаций и предложений теории контрразведывательного искусства. Но эти правильные по сути своей наставления не наполнялись конкретным содержанием, пока оперработники сами не осознавали значения теории КРИ. Скептическое и даже негативное отношение контрразведчиков к выводам и рекомендациям науки преодолевалось только постоянной и настойчивой пропагандой теоретических знаний, углубленным образованием специалистов, сменой парадигмы в умах руководителей. (…)
Естественно было ожидать, что в этих благоприятных условиях востребованности научных знаний учебная практика тоже отреагирует оперативно — и прежде всего созданием соответствующего учебного курса. Однако разработка учебника программы спецдисциплины „Контрразведывательное искусство“ все откладывалась и затянулась на несколько лет, хотя потребность в ней была настоятельнейшая. Наконец, в 1985 году мне было поручено форсированно заняться разработкой этой программы. На основе изучения специальной литературы, консультаций в управлениях и отделах КГБ, многочисленных обсуждений и согласований через определенное время программа и пояснительная записка к ней (концепция курса) были разработаны, рассмотрены и утверждены ученым советом Высшей школы. (…)
За время своей научно-исследовательской работы на кафедре „Контрразведывательное искусство“ я, как говорят в таких случаях, „пережил“ восемь начальников. У каждого из них был свой стиль руководства и собственное мнение относительно теории КРИ. (…)
Сложным конгломератом проблем представляется научная составляющая этой — подчеркиваю — особой руководящей должности. И глубоко ошибаются те, кто думает, что кафедра — это тихая заводь для отдохновения от трудов праведных в бурном море оперативной работы. Таких ждет в лучшем случае разочарование; но гораздо хуже и для несостоявшегося начальника кафедры, и для его подчиненных, а всего прежде — для дела, когда неудовлетворенность новым положением вырождается у „отбывающего должность“ руководителя в раздражительность, слепое метание туда-сюда или, напротив, в тупое равнодушие ко всем и вся. Вот эти последние черты в стиле работы были присущи побывавшим в роли начальника спецкафедры генералам Симцову и Биндюку. Неумение понять специфику научной деятельности и на ее основе организовать творческий поиск силами научно-педагогического коллектива привело к тому, что они под флагом принципиальной научной критики просто-напросто шельмовали разработчиков теории КРИ, а саму теорию низводили до набора примеров из оперативной практики, кое-как сгруппировав по случайным основаниям. (…)
Отношение отдельных руководителей Высшей школы КГБ, факультетов и кафедр к теории КРИ в немалой степени определялось мнениями должностных лиц с Лубянки. „А генерал имярек на этот счет сказал так-то“, — говорили оппонентам в дискуссиях. И все противоположные аргументы становились излишними, непригодными, так как точки над „і“ этим суждением как бы расставлялись раз и навсегда. Чем выше стоял в служебной иерархии начальник, тем весомее и неоспоримее считалось его утверждение. (…) (Как тут не вспомнить популярный анекдот: спорят полковник и прапорщик, суть их спора — летают или нет… крокодилы. Прапорщик доказывает, что летают, полковник — противное. Прапорщик ссылается на генерала. Полковник тут же меняет позицию:
В.В. Федорчук, сменивший Ю.В. Андропова на посту председателя КГБ, был полной противоположностью ему. Наука, в том числе специальная, его не привлекала. Не проявлял он интереса ни к книгам, ни к театру, ни к музыке. Андропов и Федорчук — небо и земля, открыто говорят чекисты, и это же отмечается в литературе. Он и сам чуть ли не бравировал своей неотесанностью и вызывал эпатаж резкими демонстративными смещениями и перемещениями подчиненных.
В нашу задачу, однако, не входит описание фактов невероятной жестокости, самовластья и примитивного эмпиризма, с помощью которых Федорчук осуществлял руководство различными подразделениями и КГБ в целом, а также МВД СССР. О нем работники этих ведомств вспоминают с ужасом.
Особенно ярко у Федорчука проявилась одна удручающая черта — маниакальное чувство всеподавляющей ненависти к теории КРИ и к сотрудникам, так или иначе связанным с ней. (…)
Особенно В.В. Федорчук неистовствовал в этом плане на посту председателя КГБ Украины (1970–1982 гг.). Вот некоторые факты. До него КГБ Украины многие годы (1954–1970 гг. —
Или другой пример. Усилиями В.Ф. Никитченко в КГБ Украины была создана одна из лучших информационных служб. Во всех областных управлениях КГБ Украины также были образованы информационно-аналитические подразделения. При В.В. Федорчуке они были значительно сокращены, а их сотрудники опять-таки были направлены в оперативные подразделения или уволены. (…)
В Москве свою деятельность на посту председателя КГБ СССР В.В. Федорчук начал так же, как и в Киеве. Еще не до конца приняв дела у своего предшественника, он назначил комиссию по проверке работы (…) Научно-исследовательского института по защите государственной тайны — с целью его закрытия. Это, естественно, вызвало нервозность, чувство неопределенности и тревоги у сотрудников НИИ, что незамедлительно сказалось на эффективности научно-исследовательского поиска.
Главное же — повисла на волоске судьба НИИ, создание которого было продиктовано высшими интересами государства и отвечало конкретным условиям оперативной обстановки, так как защита военных, научных, промышленных и других секретов была, есть и будет весьма актуальной и сложной проблемой. (…)
Поэтому решение Федорчука сразу же вызвало глубокие расхождения во взглядах на коренные контрразведывательные задачи между Федорчуком и Андроповым, а также другими руководящими кадрами КГБ. Коллизию, связанную с судьбой НИИ, удалось решить лишь вмешательством Ю.В. Андропова, занимавшего должность секретаря ЦК КПСС и курировавшего силовые структуры.
Подобная ситуация возникла и вокруг профилированного научно-исследовательского центра КГБ, выполнявшего специфические разработки. Ко времени прихода Федорчука на должность председателя КГБ центр был еще далеко не укомплектован нужными специалистами, и многие должности оставались вакантными. Федорчук, узнав об этом, принял категорическое решение: передать вакантные штатные единицы в практические подразделения 1-го Главного управления (внешняя разведка). Потребовались определенные усилия, чтобы дезавуировать это скоропалительное решение.
Новый председатель Комитета приказал также закрыть ряд ведомственных периодических изданий, где печатались статьи о теории и практике КРИ. И опять-таки потребовались большие усилия, чтобы спасти некоторые из них, ранее утвержденные Высшей аттестационной комиссией при Совете Министров СССР в качестве научных источников информации.
Мы иногда задаем себе гипотетический вопрос: что было бы с НИР, если бы Федорчук „добрался“ (его любимое выражение) до Высшей школы, на которую приходилась основная часть проводимой в КГБ научно-исследовательской работы? К счастью, он вплотную не добрался до альма-матер (на самом деле В.И. Федорчук окончил Киевское войсковое училище им. Калинина в 1938 г.[179]. —
Наступательная часть — разведка — в позднем СССР также не обошлась без проблем. Многому не доучивали в разведшколах, и за это незнание потом приходилось расплачиваться срывом операций. Вспоминает бывший начальник Информационно-аналитического управления КГБ генерал-лейтенант Н.С. Леонов: «Вообще надо сказать, что овладение специальными дисциплинами, то есть техническим инструментарием разведчика, шло успешно. Гораздо сложнее обстояло дело с изучением иностранных языков. (…) Еще хуже обстояло дело с общеполитической, страноведческой подготовкой будущих разведчиков. Почему-то никому в голову не пришло включить в программу подготовки курсы „Современная внешняя политика“, или „Внешняя политика Советского Союза“, или „Основные региональные проблемы современности“. Куцые курсы страноведческого профиля давали элементарные справочные знания. Мы не изучали и не знали внешней политики тех стран, куда готовились ехать на работу. В школе не было профессоров-политологов, специалистов-международников, социологов, юристов. Не было и соответствующей литературы, пособий. Практически вся информация ограничивалась читкой газет. Эта зияющая прореха в учебных программах давала о себе знать на протяжении всей жизни выпускника школы. Такая „черная дыра“ превращала разведывательную школу в ремесленное училище, выпускавшее специалистов в лучшем случае средней квалификации. Наиболее способные продолжали свое образование уже во время практической работы, а большинству это оказывалось не под силу»[181].
Все мы далеко не глупые люди и хорошо понимаем, что эта тема весьма специфичная и, хотя бы в силу законодательства, мы не имеем возможности говорить о ней все, что мы знаем-думаем. Даже то, что мы проиграли весь Советский Союз, к сожалению, не дает права (юридического!) полностью раскрыть знания о методах национальной безопасности.
Но именно эти юристы впадают в такую ересь, что становится просто смешно. Даже там, где, казалось бы, все должно быть проработано на самом высочайшем уровне, они делают возмутительные логические ошибки. Кибернетикам в руки как-то попала Конституция СССР (вообще-то это не их дело, юстиция весьма далека от подлинной науки), и вот умные головы насчитали целый ряд не состыкованных друг с другом статей Основного закона в области наиважнейшей — национальной безопасности. Предваряя этот анализ, кибернетики пишут, что это неудивительно: «За исключением отдельных усилий, вызванных разработкой Конституции РФ, закона РФ о безопасности, Военной доктрины РФ и других подобных документов, систематической разработки теоретических основ обеспечения безопасности в СССР / России не предпринималось»[182]. Мало этим псевдоученым одной «цветной суперреволюции» под названием «перестройка», они и вторую также благополучно хотят проспать…
В Советском Союзе можно было изучать кризисы, но только такие, которые присущи капиталистическому обществу (в прошлом или настоящем), можно было изучать кризисы в дореволюционной России. Изучению не подвергались кризисы, что были в 1920–1921 годах, хотя о них говорилось даже в школьных учебниках. Всякая же самостоятельность в этой сфере каралась: «Современная научная мысль хорошо изучила кризисы капитализма, но сколько-нибудь серьезных научных трудов о возможности кризиса в социалистическом обществе не существовало. (…) Да и быть не могло, поскольку коммунистическая пропаганда в принципе не признавала возможности кризиса нашего общества»[183]. То есть всякая попытка переноса этого вопроса на советскую действительность вызывала подавление. По мнению жрецов из идеологических органов, ни в коем случае не должно было произойти ни с СССР, ни с КПСС то, что именно произошло. Прогнозы-предупреждения всячески карались, перекрывались, строго наоборот, говорилось об уверенном и победном шествии к коммунизму.
В западной печати, напротив, о будущем неминуемом крахе Советов писалось довольно откровенно, иногда открыто указывались конкретные методы. Скрыть сам факт ведения холодной войны не удалось бы: в ней участвовали миллионы людей, которые произвели на свет десятки доктрин и других документов калибром поменьше; и как называют цифру, всего их было до ста тысяч документов — сейчас они хранятся в
Для маскировки намерений и грядущего успеха США послужили усилия подыгравшего им жреческого аппарата КПСС. «В сталинских работах 20-30-х годов убедительно показывалось, что интервенция империалистических государств против Страны Советов не исчерпывается войнами, как в 1918–1920 гг., а осуществляется и в мирных формах, не только открыто, но и тайно (разведывательно-агентурное проникновение, создание сети подпольных враждебных организаций, их финансовая и техническая поддержка, подготовка контрреволюционных переворотов, совершение диверсий, вредительства и т. п.).
„Мирная“ интервенция дополняет военную в условиях войны, становится самостоятельной и приоритетной для буржуазии в условиях отсутствия таковой; продолжает войну или готовит новую; в ней тесно взаимодействуют внешняя и внутренняя контрреволюция — „штурм извне“ увязан крепко в единый узел со „штурмом изнутри“.
Сталин сделал исключительно прозорливое предостережение, что „мирная“ форма интервенции не менее опасна, чем военная, и таит в себе возможность реставрации капитализма, то есть при помощи нее можно достичь тех же результатов, как и при открытом военном нападении»[184]. И далее автор приведенного отрывка ссылается на следующие слова самого И.В. Сталина[185].
Надо сказать, что в теоретическом наследии И.В. Сталина мы нашли много интересного в его оценках состояния безопасности страны и смогли их собрать в Приложение № 2.
Но вот «после смерти Сталина деятели, возглавившие партию и страну, под флагом обновления теории и политики отнеслись высокомерно к его идеям и задачам в борьбе с холодной войной Запада. Закрывая глаза на существование исторической альтернативы возврата к капитализму в социалистических обществах, они „обогатили“ комучение идеями об окончательной победе социализма, необратимом переходе к нему исторической инициативы, бессилии капитализма повернуть вспять ход прогресса, исчезновении противников внутри нового строя, беспредельной преданности и готовности поголовно всех граждан самоотверженно отстаивать его.
Шапкозакидательные и демобилизационные идеи зачастую сочетались с неконструктивной критикой исторически обусловленных несовершенств социалистического общества, деятельности выдающихся предшественников, с идеологическим и практически политическим пособничеством Западу в его холодной войне против СССР (…)
… Они не сумели создать систему защиты от холодной войны», — продолжает далее автор[186].
Итак, «все проявления критики существующего строя не имели объективной основы внутри Советского государства». Так это или нет, показала сама жизнь… А тогда об этом говорилось много и, увы, далеко не в пользу объективности. Обычной их формулировкой было что-то вро
Многократно говорили об этом все высшие руководители партийных учреждений послесталинской поры и идеологи: Ю.В. Андропов[187]; А.Е. Бовин[188]; Д.А. Волкогонов[189]; Л.Ф. Ильичев[190]; В.В. Кузнецов[191]; Е.К. Лигачев[192]; Н.С. Хрущев[193]; Г.Х. Шахназаров[194]. Удивительное «единодушие» людей, которым мы ставим разные оценки.
Конечно же, мы выбрали далеко не все высказывания такого рода, а только первые попавшиеся нам под руку — как эти партийные деятели, так и другие, в том числе руководство коммунистических и рабочих партий соцблока, не раз высказывались, что реванш-де буржуазии и успех геополитических врагов невозможен. Запущенное впервые еще на XXI съезде КПСС (1959 г.) положение о полном и окончательном построении социализма было на следующем съезде занесено в Третью программу партии (1961 г.) и осталось в Новой редакции Третьей программы (1986 г.). Эти положения знали все — без конца повторялось, что полная и окончательная победа социализма как раз и означает то, что реставрация капитализма в СССР более невозможна ни при каких обстоятельствах, гарантами провозгласили то, что теперь (в отличие от довоенного состояния) СССР не одинок на мировой арене, а существует целая мировая система социализма, кроме того, победить в прямой войне нас невозможно — для этого имеется надежный ракетно-ядерный щит, что теперь наш курс — прямая дорога к коммунизму. Мимо этого теперь пройти было нельзя — во всей системе политической учебы это вдалбливалось и повторялось, повторялось и вдалбливалось и создало свой нужный согласованный эффект: в результате народ утратил бдительность, здравый подход сохранили только единицы. Пользуясь их же лексикой, можно сказать, что эти товарищи коммунисты лили воду на мельницу господина Даллеса, который прозорливо указал, что
В противоположность этому сами американцы уделяли большое внимание сохранению устойчивости своей системы и не жалели ни времени, ни типографской краски на описание угроз. Приведем только один пример. «…B Америке совершенно очевидно широкое социальное волнение, которое имеет далеко идущие конституционные и политические последствия… В Америке проявляется новый феномен, который, вероятно, будет господствовать в семидесятые годы: осознание того, что человек, одержавший верх над своим окружением, должен серьезно поразмыслить и дать ответ — прежде всего в социальной области — на коренные вопросы о целях социального существования. Это пронизывает все усиливающиеся национальные споры относительно характера общества и роли науки, споры, носящие как политический, так и философский характер.
Все эти тенденции враждебны стабильности, признанным ценностям и перспективам. Это уже способствовало распаду национальной целеустремленности, широкому распространению пессимизма среди американских интеллектуалов и неуверенности среди той части общества, из которой выходило руководство страной…
Что же случится, если волнение в США выйдет из рамок?.. Достаточно указать на то, что в этом волнении в потенции заложена возможность распространения социальной анархии, которая приобретет еще более ожесточенный характер в результате расового конфликта, включая постепенную ликвидацию действенной системы правления, особенно в том случае, если национальное руководство, как политическое, так и социальное, распадется и станет деморализованным»[195].
А что же наши? До самого последнего они высмеивали своих оппонентов из числа «зарубежных радиоголосов»: «Осознавая, что им все труднее сотрудничать в оперативности, доходчивости, правдивости с советскими СМИ при освещении внутренней жизни в СССР, они стремятся комментировать нашу информацию в тенденциозном плане. Они пытаются доказать, например, что „социализм себя дискредитировал“, что авторитет в народе КПСС „падает“. Да, этим радиовралям не понять, что только в здоровой критике, откровенности, объективной оценке достигнутого, умении признавать ошибки и подойти к правильным выводам и заключается сила нашего строя, КПСС, всего советского народа. Нет, этого нашим идеологическим противникам, видимо, никогда не понять!»[196]. До какой степени тупости довели нас идеологические жрецы, очень хорошо видно на этом примере: реальность хуже некуда, сами враги предупреждают, что вы-де на пути к краху, а они причитают, что нашим идеологическим противникам, видимо, никогда не понять! Идиотизм в квадрате!
Можно было бы понять, если бы действительно за всю историю социализма не случилось ни одного кризиса, но их было предостаточно: ГДР (1953 г.), Венгрия (1956 г.), Чехословакия (1968 г.). Следовало только все их изучить на предельно доступном уровне, детально проработать ученым, включая математиков-специалистов по теории игр, и таким образом получить полную картину того, как это делалось, получить надежный материал упреждающего характера, включая разного рода «домашние заготовки».
Случись что-то чрезвычайное в авиации, до подробного разбора полетов и выводов комиссии самолеты этих марок не выпускают в полет, а мы летели и летели…
Только теперь, когда все случилось вопреки заклинаниям, можно постфактум узнать, что «профессиональный термин crisis management означает не „антикризисное управление“, то есть управление, направленное на предотвращение кризисов или исправление их последствий, а нечто вполне противоположное — „управление кризисами“, то есть использование кризисов как инструмента преобразования реальности. Строго говоря, crisis management является наукой о ведении конкурентной борьбы в любой форме — как между корпорациями, так и государствами»[197]. Так и получилось, что недоразвитие (мягко говоря) общественных наук прямо вело к политической слепоте. По их мнению, впереди четкая цель: коммунизм. И получалось, что, что бы руководство ни вытворяло, все равно бы коммунизм был достигнут, а на самом-то деле уже давно произошло уклонение от азимута и советский народ завели в дебри, в которых и бросили…
Да, имелся некий люфт времени, когда еще можно было спасти страну и вернуть ее на успешный путь развития, но именно «в силу того, что отсутствовало и даже фактически было запрещено научное понимание общества, согласно которому складывающееся положение можно было бы оценить как предкризисное, приближение кризиса просто проглядели, не заметили и не захотели замечать»[198].
Вспоминается У. Черчилль. Милорд как-то недовольно проворчал, когда в полученном донесении разведки говорилось о том, что дальнейшее русским удалось скрыть защитными мерами: «Soviet Union — a riddle wrapped in a mystery inside an enigma» («Советский Союз является загадкой, окруженной тайнами и окутанной секретами»).
Режим секретности был довлеющим, всепроникающим и вездесущим. К концу существования СССР в стране насчитывалось более 12 миллионов(!) секретоносителей, которые по принятым правилам о своей работе могли либо ничего не говорить, либо обманывать слушателя. Но вряд ли кто из граждан всерьез интересовался, чем именно занимался его сосед на своем рабочем месте. Гораздо интереснее было то, что происходило вокруг. И тут что-либо узнать было весьма проблематично: «В какой-то период и в нашей истории восторжествовал принцип: чем меньше знает народ, тем проще манипулировать общественным сознанием. (…) Правда утаивалась или искажалась, информация искусно дозировалась. Правилом была секретность, дух ее проник во все поры государственного организма, она окружала всю жизнь номенклатурной элиты. А отсюда — многие беды»[199].
Нас, разумеется, интересует не весь этот вопрос. Нам важно понять, что негатив этого явления там, и только там, где информационные потоки были слишком передавлены. Это приводило к вреду: «Проблемы информационной безопасности в нашей стране не только не выдвигались, но и фактически игнорировались. При этом считалось, что путем тотальной секретности и различными ограничениями можно обеспечить информационную безопасность»[200]. «В стране насаждался культ секретности, ущерб от которого составлял 30–40 млрд руб. в год в ценах 1990 г. Надо сказать, что нынешний Закон о государственной тайне, над которым в свое время наш институт (Институт проблем безопасности КГБ СССР. Начальник — полковник П.И. Гроза. —
Широкому читателю больше известен синоним «сыскное искусство». Как наука, так и практика тоже претерпели в переломное время много неприятного. Об этом вспоминает генерал и доктор наук А.И. Гуров на страницах книги «Красная мафия»[202]. Когда в МВД тем же Федорчуком проводилась атака на НИИ и школы, там даже родился термин:
Особо досталось родоначальнику науки об организованной преступности А.И. Гурову. Прежде всего потому, что-де
Детали в этой весьма специфической области были неизвестны «широким народным массам». Это теперь на это жалуются открыто: «Система оперативного учета, несмотря на определенное качественное и количественное совершенствование, так и не претерпела серьезных изменений. (…) В нормотворчестве имел место субъективизм, приспособление к историческому моменту»[205].
Тема эта неизведанна, а по масштабности заслуживает своей отдельной книги. Через много лет после страшно разрушительной войны, какой была Великая Отечественная, вдруг в стране возникает дефицит продуктов и промышленных товаров, естественно. Это непонятно, если принимать во внимание победные рапорты по осени с полей. Во время войны была мобилизация интеллектуальных ресурсов и на этом направлении… На рубеже 1960-1970-х годов в Академии народного хозяйства имени Г. В. Плеханова вводился даже предмет «потребностеведение», но дело далеко не пошло, кое-кто постарался с маху дискредитировать саму постановку проблемы как якобы предпосылки к введению карточной системы, и этому сразу поверили и откликнулись соответственно[206].
Народ не знал, куда уходит все произведенное. Потребители могли себе позволить только анонимные письма с мест: в ЦК, другие центральные органы, в газеты. Богатейшая страна мира и непонятно: куда это все девается?! До сих пор никто не берется дать хоть какого-то внятного ответа.
Собственно говоря, тема состояния национальной безопасности и науки в этой области стоит еще отдельного внимания. Такая наука в СССР была под плотной опекой КГБ и лишь частично делегирована в другие органы безопасности. Запад же развивался по другим правилам. Там интерес к подобной теме не только санкционировался для ученых, не представляющих госструктуры, а, наоборот, поощрялся через солидные гонорары и признание интереса к этому вопросу со стороны общества. Об этом мы поговорим в отдельной книге, а пока признаем правоту специалистов: «До последнего времени исследователи мало уделяли внимания философско-методологическим проблемам безопасности как определенного социального явления. Это было следствием ряда причин: безопасность была монопольной сферой высшего политического руководства, весьма закрытой. Обращение к проблемам безопасности было просто опасно. Вследствие этих и других причин слабо разработано само понятие „безопасность“»[207].
Впрочем, со времен падения коммунистической идеологической машины прошло столько лет, положение все опаснее, а новых подвижек не видно. Вот что рассказывает доктор политических наук С.В. Кортунов: «… концепция национальной безопасности. Как известно, она уже три года разрабатывается Советом безопасности и с каждым годом становится все хуже. Последний раз, когда ее направили к нам на рецензию, мы написали в отзыве, что в таком виде ее выпускать нельзя. Там на сорока страницах очень плотного текста в первой части идет нагнетание всяких ужасов и „ужастиков“, а во второй говорится, что со всем этим можно довольно легко справиться»[208].
Эта сфера имела и другое название: «Технико-экономические исследования» — то есть аналитическая проработка открытой информации в западной прессе, которая велась в ИМЭМО, подвергалась идеологической травле в конце 1940-х — начале 1950-х годов[209]. Кроме академического института этой проблематикой занималось 10-е Управление военной разведки.
О весьма непростой судьбе этой области знаний, которую пытались разработать и внедрить в ИМЭМО, подробно рассказывается в новой книге, посвященной истории института[210], где и развернулись основные события. Главная вина, как и в большинстве случаев, лежит на жрецах коммунистической системы: «С 60-х годов среди советских обществоведов дискутировался вопрос о том, существует ли вообще наука о международных отношениях, многие не склонны были признавать за ней право на самостоятельное существование, „приписывая“ международные отношения разве что к области исторических наук. А догматики из среды „научных коммунистов“ так и вовсе не находили этой науке места в системе общественных наук»[211]. Последнее естественно: как вдолбили в мозги со школьной скамьи о триаде марксистско-ленинская философия — политэкономия — научный коммунизм, так и не расставались с ней; «система и проблематика научной теории международных отношений и внешней политики разработана еще слабо; политические деятели различных стран, в том числе и нашей, принимают внешнеполитические решения чаще всего не на основе каких-либо научных теорий и методик, а сугубо прагматически, нередко эмоционально и интуитивно. Практические работники в области внешней политики совсем недавно начали задумываться над вопросами экономической оценки осуществления или последствий того или иного внешнеполитического курса…»[212]; «Наша страна (вернее, ее тогдашнее руководство) не имела стратегически ориентированной, разработанной, обеспеченной людскими и материально-техническими ресурсами политики в Латинской Америке, как и вообще в странах „третьего мира“. На партийных съездах обычно декларировалось общее направление поддержки национально-освободительного движения, а дальше начиналась обычная импровизация по принципу „давай-давай, шуруй-шуруй“. Никакой сколько-нибудь серьезной научной проработки государственных целей и потребностей не велось. Люди со Старой площади надулись от важности, когда изобрели маловразумительную формулировку о „некапиталистическом пути развития“»[213]. Надулись, а потом и лопнули.
Если б было применение хоть каких-то геополитических воззрений, то и в прессе можно было б откровенно описывать ситуации. Во времена 1940–60-х годов шел процесс обрушения колониальной системы. И зачастую не народ определял, какую систему им выбирать: капиталистическую или социалистическую. А новое руководство стояло перед выбором: под чью руку ей идти — или Москвы, или Вашингтона. Недавно вычитал чью-то цитату о тех временах: «Супердержавы вели себя как бандиты с большой дороги, а маленькие страны — как проститутки». Неприятно слушать всем? Согласен. Зато никакого фарисейства…
Американцы же своими разработками превзошли наш научный потенциал на порядок и просто-напросто оторвались от нас. Это можно и расшифровать:
Нашим только оставалось указывать пальцем на Запад: «При исследовании американских научных центров в советской литературе традиционно главный упор делался на разоблачении антисоветских и антикоммунистических работ так называемых „русских центров“, а практическому использованию (…) уделялось сравнительно мало внимания. (…)
Значительно дальше продвинулись в области организации современных комплексных исследований, осуществляемых специалистами различных областей. (…) Видные представители американской политической науки давно уже приходили к выводу, что главную помощь научные разработки для внешнеполитических нужд должны приносить не в сфере накопления отдельных фактов, а в сфере создания определенной „концептуальной сетки“, без которой становится малорезультативным и сам подбор фактов и попытки планирования политики. (…) Значительные сдвиги произошли в разработке методологии самих исследований. На смену традиционному описательному подходу все более приходят новые методики системного анализа, имитации будущих международных ситуаций. Эти методики в условиях значительного расширения знаний (…) помогают буржуазным специалистам продвигаться и в область прогнозирования международных событий. Все большее значение приобретают междисциплинарные исследования»[214].
На Западе произошла революция в методологии сферы национальной безопасности и международных отношений. РЭНД и ей подобные организации породили тысячи аналитических методик, расчетов и в конце концов подошли к компьютерным программам. У нас эту сферу вообще не признавали. В ходу был научный коммунизм, где без конца пережевывали марксистско-ленинскую жвачку. «Что касается обсуждения проблем СССР в западной советологической литературе, то в целом оно было и остается несравненно выше, чем в СССР. Это не только следствие того, что по сравнению со своими советскими коллегами западные ученые могут обсуждать вопросы без оглядки. Прежде всего научный уровень советологов на Западе значительно выше, понятийный аппарат, которым они владеют, отражает достижения мировой науки, тогда как у большинства советских ученых в области гуманитарных и социально-экономических наук он базируется на идеях почти двухсотлетней давности»[215]. «Основным препятствием, мешавшим и мешающим успешному решению данной задачи, является доминирующее положение историко-описательного метода при исследовании социально-экономических и социально-политических процессов и явлений. В его рамках наличие и качество элементов анализа и, тем более, прогноза детерминируется индивидуальными склонностями и способностями исследователя. Естественно, что основная масса подобного рода научной продукции не может быть эффективно использована в интересах практики.
Только переход к аналитико-прогностическому методу исследования, ядром которого является моделирование, может создать условия для решения поставленной партией задачи. (…) В этом плане определенный интерес представляет пример буржуазной политической науки, и особенно американской, где бурно идет процесс освоения последних достижений НТР, сопровождающийся широким использованием моделирования во многих случаях с использованием ЭВМ. По сути своей это свидетельствует о явно обозначившейся тенденции к переходу от историко-описательного к аналитико-прогностическому методу исследования»[216]. То есть основная масса бумаг и книг, производимых советской общественной «наукой», не имела никакого продуктивного значения — ею нельзя было пользоваться практикам.
Лишь немногие так называемые «международники» описывали то, чем занимаются американцы. Тем, кто был способен это внятно изложить, давались научные звания и степени. Такую ситуацию можно было сравнить со средневековой эпохой, когда в Европе присваивали звание магистра тому, кто умел перемножить два числа, записанных римскими цифрами, — то есть то, с чем сейчас легко справляется и первоклассник, если эту манипуляцию он проделывает в арабской записи. Догонит ли наша наука Америку в этом отношении или нет, неизвестно — по крайней мере, никаких выводов не делается и заделов своего здесь не видно.
В результате во времена правления на Смоленской площади Э. Шеварднадзе даже самая примитивная дипломатия была легко подменена шарлатанством
Иногда советские жрецы просыпались и выдавали трезвые оценки, даже правильные установки, но не настаивали на их исполнении. Так, на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС говорилось, что «научные разработки должны выливаться в практические рекомендации, давать обоснованные социальные прогнозы»[217].
Теперь мы позволим себе рассказать не собственно о том, как зажимали науку управления, а к какого рода последствиям это привело. Здесь мы увидим ущерб от не продуманных до конца действий — как индивидуально, так и коллективно. Когда берутся что-то делать, ничего не соображая, то происходит запуск механизма саморазрушения. Я бы назвал эту ситуацию
Ошибки и недостатки бывали совершенно разной природы. Например,
Это были очень сложные моменты. По собственному опыту знаю, как трудно проводить заседания Политбюро, Секретариата, как основательно надо к ним готовиться. Даже по одному, как говорится, „твоему“ вопросу, включенному в повестку дня, нередко приходилось собирать рабочие совещания, консультироваться со специалистами, запасаться множеством статистических данных. А тут речь шла о компетентности сразу по всем вопросам повестки дня — вопросам весьма разным, но обязательно масштабным, ибо мелких проблем на заседания ПБ не выносили. Но на подготовку к проведению очередного заседания ПБ Черненко отводил Горбачеву всего лишь 30 минут. Да, это было действительно тяжелым испытанием для Михаила Сергеевича. А если учесть, что в том составе ПБ были люди, которые ждали его срыва…»[218]. Тут уместно вспомнить, как Н.С. Хрущев создавал дефицит времени на принятие решений у своих подчиненных: «Рассылая членам Президиума записки, Хрущев требовал письменных заключений, давая для этого иногда лишь 40–45 минут. Никто из членов Президиума не мог составить за столь короткий срок письменных заключений»[219]. Ничто не ново!
М.С. Горбачев так и не обрел достаточно властных прав, положенных второму человеку в партии. По установившейся традиции именно он вел Секретариат, а в отсутствие Генерального секретариата руководил заседаниями Политбюро. М.С. Горбачеву так и не дали этих прав официально, решением Политбюро. Был подготовлен проект решения, но против был H.A. Тихонов. A.A. Громыко «подвесил» этот вопрос: давайте-де пока отложим, подумаем, вернемся позже. М.С. Горбачев был вторым не де-юре, а де-факто, нелегально. По вторникам он вел Секретариат, а по четвергам нервно ждал звонка[220].
Спросим себя: возможно ли такое где-то в европейских странах или в Америке, где все процедуры расписаны и закреплены конституционно? Как вспоминает бывший премьер Н.И. Рыжков, «в то время всякий раз, идя на Политбюро, вечером накануне я получал документы по 100–200 страниц, которые не только осмыслить, но и прочесть за одну ночь было невозможно. Я не один раз говорил тогда Горбачеву: куда мы бежим, давай осмотримся, подождем, перестанем спешить накручивать один вопрос на другой, чтобы иметь возможность их осмыслить, да и силы и средства перестанем разбрасывать»[221]. Итак, сначала М.С. Горбачев сам страдает от такой практики, потом, зная ее суть, ведет против других: члены Политбюро получили доклад (а это 150 страниц), с которым Генсек будет выступать в феврале 1986 г. на XXVII съезде, за 48 часов до принятия решения[222].
А ведь
Поделиться книгой: