Его еще иногда называют по фамилии директора — Институт Варги. Предшественником института был Кабинет мировой политики. Его первым заведующим был Ф.А. Ротштейн. Он выступил с идеей преобразования в институт, который был образован в системе Коммунистической академии в 1925 г. Решение об этом принималось на XII съезде в 1923 г. Объяснялось это тем, что «появилась необходимость в создании научного центра, который стал бы базой формирования политических основ внешнеэкономических и внешнеполитических отношений с другими странами»[93]. После Ф.А. Ротштейна директором был в 1926–1927 гг. В.В. Осинский (Оболенский), а с декабря 1927 г. им стал Е.С. Варга. Евгений Самойлович Варга (1879–1964), венгр по национальности, академик АН СССР (1939), в 1927–1947 гг. — директор ИМХ, лауреат Ленинской премии (1963). С января 1924 г. еще кабинетом издавался журнал «Международная летопись», который в 1926 г. был переименован в «Мировое хозяйство и мировая политика».

В 1925 г. институт занимал две комнаты в здании Комакадемии по адресу: ул. Волхонка, 14. Работниками были совершенно разные люди. Одним из сотрудников по совместительству, например, был профессор Ю.В. Ключников — в прошлом министр иностранных дел у Колчака, потом был главой «сменовеховцев», вернулся в СССР в 1928 г. Во времена суровые о нем ничего не было слышно, и лишь в 1944 г. он был награжден Сталинской премией за… выведение сорта семян, приспособленных к засушливым районам. Талант — он везде талант!

«В первые годы видное место в работе института занимала проблема цен. Особенно на этом настаивал Е.С. Варга. Эта проблема имела для нас не только теоретическое, но и важное практическое значение. Через движение цен в конце 20-х и начале 30-х годов экономика СССР ощущала на себе крепкие удары мирового экономического кризиса. Советский Союз заказал оборудование для строек первой пятилетки в 1928–1929 гг., когда цены перед кризисом были высокими, но в 1933 г. они снизились на это оборудование на 20–25 %. В то же время цены на товары, которые СССР вынужден был вывозить для платы за импорт, в том числе на продовольствие и сырье, снизились за это время в два-три раза. (…)

Немалое место по своему значению занимали нигде не публикуемые докладные записки (…), подготавливавшиеся по заказам соответствующих ведомств. Е.С. Варга часто получал эти заказы. В них требовались разъяснения определенных вопросов или разработка материалов, необходимых для ответственных докладов. Иногда записки составлялись по инициативе института. Е.С. Варга вменял в обязанность сотрудникам при изучении трудов солидных зарубежных авторов, чтении иностранных журналов и газет фиксировать свое внимание на вопросах, представляющих интерес для руководства Советского Союза и могущих служить основой для докладных записок. (…)

Много записок направлялось лично Сталину, часто — руководству Коминтерна, редко — В.М. Молотову, несколько раз — М.М. Литвинову, и только однажды — Л.М. Кагановичу»[94].

По сути дела, ИМХиМП был первым политическим «мозговым трестом» в мировой практике. Таким передовым тогда был СССР во всем. Подобного рода организации появились в США — при президенте Ф.Д. Рузвельте в 1933 г., а в Японии, например, первая группа постоянно работающих советников — так называемая «группа второго завтрака» при премьере в конце 1930-х годов. Только они были более приближены к руководству.

Е.С. Варга готовил материалы для доклада И.В. Сталина на XVII съезде партии (1934 г.), была подготовлена записка, затем опубликованная в виде брошюры объемом в 116 страниц[95]. Институт и лично Е.С. Варга делали неплохие прогнозы о мировом экономическом кризисе[96]; о будущей войне[97]; предсказания дня победы/проигрыша на выборах президентов США и последующих взаимоотношениях с СССР[98].

15 марта 1931 г. ЦК партии принял постановление о работе Комакадемии и ИМХиМП в частности. Был увеличен состав до 192 человек, институт разросся структурно[99]. В годы войны институт был эвакуирован в Ташкент, откуда в Москву вернулся в 1944 г. Варга был консультантом И.В. Сталина на Потсдамской конференции.

Гром грянул после записки академика Л. Иванова на имя Маленкова[100]. Когда сообщают о закрытии института, то пишут, что «поводом для ликвидации института было обвинение в буржуазном объективизме. (…) Уничтожающей критике подверглась книга сотрудника института М.Л. Бокшицкого (…), посвященная изложению ряда проблем американской промышленности. Поскольку книга писалась в период союзнических отношений между США и СССР, то в ней было недостаточно ругани капитализма, как это уже требовалось в 1948 г.»[101]. Да, после войны был выпущен институтом целый ряд книг, где авторы, по-видимому, не учли для себя возможный резкий обоюдный поворот бывших союзников по антигитлеровской коалиции от сотрудничества к противостоянию[102]. По постановлению цензуры тексты были изъяты и не допущены к изданию. По мнению другого знатока — западного советолога Д.А. Армстронга (Armstrong): «Объектом критики со стороны Вознесенского была книга Варги „Изменения в экономике капитализма в результате Второй мировой войны“. В этой книге (…) выдвигалась теория, согласно которой монополистический капитализм — за счет государственного вмешательства в экономику — мог преодолеть кризис, не прибегая к войне. (…) После продолжительной дискуссии, проходившей в мае 1947 г., Варга вынужден был оставить свой экономический институт и свой журнал»[103].

Действительно, книга Е.С. Варги[104] вызвала целую дискуссию, отображенную в специальном издании[105]. Это, в общем-то, не было чем-то из ряда вон выходящих событий для сталинского времени. Сталин и сам стремился глубоко прорабатывать теоретические вопросы и другим давал понять сущность происходящего во всей глубине с помощью известного и немудреного приема: «В споре рождается истина!» Разные источники даже интерпретируют факт закрытия по-разному. Одни указывают на то, что институт закрыт, и все тут, другие обращают внимание на то, что согласно постановлению Институт экономики и Институт мирового хозяйства слиты в единый Институт экономики. Именно так и было: ИМХиМП был закрыт по решению Политбюро от 18 сентября 1947 г., а его сотрудников переводом после соответствующей переаттестации приняли по новому месту работы. За Варгой Е.С. сохранились консультирование и редактирование журнала «Мировое хозяйство и мировая политика», который, в свою очередь, был закрыт в январе 1949 г.

Однако альянс просуществовал недолго. На XX съезде партии А.И. Микоян в своей речи охарактеризовал решение как ошибочное, причем не в разделе, посвященном внешней политике, а в идеологическом разделе[106], и выдвинул инициативу восстановить институт, что и было сделано, но уже под новым названием: 24 апреля 1956 г. создан Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР, который существует до сих пор.

Взлет и падение Советского РЭНДа

Именно так я назвал бы учреждение с длинным названием Лаборатория систем управления развития систем (1968–1969 гг.) — ЛаСУРс при МГПИ им. В.И. Ленина. Для того чтобы подчеркнуть две вещи: насколько бы ни была какая-то научная организация Запада продвинута, в России есть такая же, если не сильнее; и второе — учитывая все же особые свойства русского ума, эта организация всегда будет вокруг какого-то одного человека с особым интеллектом.

Основатель и руководитель Лаборатории — Побиск Георгиевич Кузнецов. Чтобы подчеркнуть всю широту взглядов (в том числе и в рамках наших интересов), приведем ряд названий работ П.Г. Кузнецова[107].

Организация была хозрасчетной, она неплохо развивалась, выполняла договоры по довольно широкому кругу вопросов — от предприятий Министерства угольной промышленности и до «оборонки». Вскоре короткое счастье закончилось: «В конце 1969 г. группа инспекторов Контрольно-ревизионного управления Минфина СССР совместно со следователями МВД СССР произвели предварительную проверку деятельности ЛаСУРс. Подобные же проверки были проведены и в ряде других хозрасчетных организаций. (…) На основании этих проверок были сделаны выводы, что выполняемые ЛаСУРс работы не являются необходимыми, а расходование получаемых по договорам средств является нецелесообразным. (…)

…Поражает (…) масштаб развернувшихся преследований (…) Факт, состоящий в том, что были включены все официальные уровни, включая ЦК КПСС и Совет Министров СССР, указывает на то, что деятельность ЛаСУРс вызывала у кого-то большие опасения. Именно вопрос о том, у кого, почему и какие опасения вызывала деятельность ЛаСУРс, является основным при анализе этой Лаборатории. (…) Приходится предположить, что какие-то силы, находившиеся вне или внутри государственных и партийных структур, были сильно заинтересованы в прекращении деятельности ЛаСУРс.

М.И. Гвардейцев, бывший в то время начальником 9-го отдела Управления делами Совета Министров СССР, считал, что ликвидация ЛаСУРс — сознательная, хорошо организованная провокация.

Все же остается неясным, что именно вызывало у этих сил такое беспокойство — сам тип деятельности этой маленькой хозрасчетной организации („консалтинг“), обширные, глубоко проникающие связи в оборонном комплексе страны, (…) работы „по комсомолу“ и социальным вопросам или, наконец, система ГЛОБУС.

Необходимо напомнить, что в 1969–1970 гг. многие похожие на ЛаСУРс организации подверглись преследованиям, а некоторые из них были ликвидированы. Именно в 1969 г. на семинаре Секции теории организации, проводившемся В.П. Боголеповым в Институте государства и права АН СССР для заслушивания академика Э. Кольмана (статьи и книги которого мы уже неоднократно цитировали выше и будет делать это впредь — А.Ш.), руководители Комиссии по теории систем A.A. Фетисов и М.Ф. Антонов выступили с известными обращениями „К народу“, „К армии“, „К ученым“, в которых давалась резкая критика положения дел в Советской Армии, в советской науке и в СССР в целом. A.A. Фетисов и М.Ф. Антонов вскоре были арестованы, их Комиссия была ликвидирована, их сторонники были подвергнуты допросам и увольнениям, а Секция теории организации вскоре прекратила свою работу»[108]. Такова, собственно, картина погрома уникальной Лаборатории. Удивляет здесь и позиция нашего премьера А.Н. Косыгина. Когда дело касалось одной из идей его небезызвестного зятя Д.М. Гвишиани, он сказал: «Я не дам им угробить дело», — не совсем понятно кого подразумевая под этим им. Однако одного из конкурентов зятя по системно-кибернетическим вопросам устранил именно он.

Социальная кибернетика

Сам термин «кибернетика», который первым применил Платон для обозначения правил управления обществом, возник, как видим, на стыке управления и социума. Польский философ-гегельянец Б. Трентовский читал лекции во Фрейбургском университете, потом опубликовав их в 1843 г. в Познани в виде книги «Отношение философии к кибернетике как искусству управления народом»[109].

Успех осуществления довольно сложного по научным меркам того времени проекта «революция» в 1917 г. повлиял на умы ученых, некоторым из которых захотелось обобщить опыт управления толпами. К таким относился и некий доктор A.B. Барченко. Он был главой организации масонского толка «Единое Трудовое Братство»; но масонство после 1917 г. официально преследовалось в СССР и было заклеймено на одном из конгрессов Коминтерна.

A.B. Барченко занимался вопросами прикладной нейроэнергетики; по-видимому, эту практику можно рассматривать как некий прообраз нынешнего нейролингвистического программирования: исследовались случаи массового психоза, в частности, ездили на север изучать камлание у северных народов. Александр Васильевич Барченко родился в 1881 г. в семье нотариуса. Слушал курс медицины в Казанском, затем в Юрьевском университетах. Один из профессоров рассказал ему о легендарной Шамбале, Барченко ударился в мистику. После революции он покинул столичный Питер и отправился в Мурманск, где работал на должности председателя научного совета отдела народного хозяйства. Там он изучал паранормальные явления: «Именно здесь, в этом пустынном диком краю, распространено необычное заболевание — эмерик, или меряченье. Иногда его называют арктической истерией. Им болеют не только туземцы, но и пришлые. Трудно отыскать что-нибудь похожее на эту чертовщину. Оно повергало в недоумение психиатров. Ясности нет и по сей день, тем более что с конца 20-х годов многие исследования в этой области были засекречены ОГПУ. Но те, кто хоть что-то смыслил в психиатрии, склонны сравнивать меряченье с состоянием зомби. (…)

Это специфическое состояние, похожее на массовый психоз, обычно проявлялось во времена магических ритуалов, но может возникать спонтанно. В такие моменты люди начинают повторять движения друг друга, безоговорочно выполняют любые команды, по приказу могут предсказать будущее, а если человека в таком состоянии ударить ножом, то он не причинит ему вреда.

За два года пребывания на Севере Барченко подробно изучил район культовых сооружений и убедился, что здесь в глубоком прошлом существовала цивилизация, оставившая впечатляющий памятник практической магии. В лапландских шаманах Барченко разглядел последних жрецов этой древней таинственной цивилизации. Обо всех своих догадках он рассказал, возвратившись в Петроград, коллегам из Института мозга»[110].

С конца 1924 года исследования ведутся под плотным наблюдением Спецотдела ОГПУ, который возглавляет Г. Бокий. Среди первых кураторов и небезызвестный Я. Блюмкин. В декабре А. Барченко делает доклад о своих результатах на Коллегии ОГПУ, и его секретная лаборатория нейроэнергетики получает финансирование, среди ее целей — научиться телепатически читать мысли противника на расстоянии, уметь «снимать» информацию с мозга посредством взгляда. A.B. Барченко начинает читать лекции, среди его слушателей много работников «органов» и видные члены ЦК партии: заведующий Орготделом аппарата ЦК тов. И. Москвин, заведующий еврейской секцией Наркомата по делам национальностей С.М. Диманштейн и заместитель наркома иностранных дел Б. Стомоняков[111].

Доктор Барченко был уничтожен в 1937 г. Насколько при этом пострадали его труды, точно неизвестно.

Был и еще один ученый — физик, биофизик, геофизик академик П.П. Лазарев (1878–1942), занимавшийся сходными проблемами, он арестован в Москве 5 марта 1931 г., а созданный им Биофизический институт превращен в секретное исследовательское заведение под эгидой ОГПУ и в 1932 г. полностью разгромлен[112].

Впрочем, что нам надо взять из всего этого? Возможности управлять толпами и то, что это дело плотно опекала спецслужба, остальное — ненужные детали.

На время социальная кибернетика ушла в небытие.

Затем она родилась уже как часть социологии, хотя о ее особой роли никак не говорилось. Книги на эту тему попали в библиографический тематический раздел «Научное управление обществом». Откровенно говоря, их авторы больше объясняли происходящие явления хорошим слогом, чем делали конкретные предложения. Как правило, все они — доктора и кандидаты философии.

Академик Э. Кольман в одной из своих публичных лекций[113], разумеется, не разбираясь глубоко и по существу, также нелестно отзывался о возможностях распространения ее на общество, уводя главное в сферу робототехники и возможности замены ее на людей.

Кроме разгромленных социологических институтов, о которых мы скажем, весьма плотно вопросами социальной кибернетики собирались заниматься работники Лаборатории П.Г. Кузнецова: «К 1967 году уже возникает интерес Лаборатории к социальным проблемам. Свидетельством этого является договор с сектором И.Г. Петрова в Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС. (…) Начались работы с АОН при ЦК КПСС (ректор В.Г. Афанасьев). П.Г. Кузнецовым там был прочитан курс лекций по всей тематике ЛаСУРс. Проводятся первые работы по социологии и средствам массовой коммуникации. (Сектор И.Г. Петрова в АОН)»[114].

Доктор исторических наук, профессор H.H. Яковлев в своей хорошо известной книге «ЦРУ против СССР» говорит о социальной кибернетике, касаясь «творчества» и деятельности А.И. Солженицына. Но сделано это было с позиции «несерьезности» подхода. Ссылаясь на свою же статью «Продавшийся и простак»[115] и приводя из нее отрывок в упомянутой книге: «Наша эпоха научно-технической революции ставит перед человечеством и серьезные задачи. Восторг перед возможностями науки и техники Запада зачастую переходит в глубокий пессимизм, когда начинают размышлять, какие беды могут сотворить чудеса XX века в руках людей, нравственно ущербных. Как организовать общество, как интегрировать величайшие научно-технические достижения в жизнь человечества, не лишив его жизни? На этой почве расцветают различные теории „технократии“, когда ставится знак равенства между знанием техники и способностью управлять обществом»[116], автор далее приводит размышления некоего героя рассказа итальянского писателя-фантаста Лино Альдони о целесообразности передачи власти из рук политиканов в руки техников — специалистов по управлению общества. Все это — с известной долей сарказма, делая ссылки на книгу «Август четырнадцатого». Не стану утомлять читателя цитированием мыслей А.И. Солженицына на этот счет — каждый может с ними ознакомиться, если захочет. Суть — в другом. А.И. Солженицын, попав в компанию людей, сведущих в таких вопросах, счел для себя возможным рассказать со страниц «Красного колеса» о таких вопросах, которые давали советской стороне шанс понять: кроме наивностей истмата, есть еще и очень тонкие технологии, которые могут управлять социальными системами с помощью методов, на порядок превосходящих традиционную науку. Но выводов сделано не было, наоборот, А.И. Солженицын всячески осмеивался: «Коль скоро Солженицын помянул неведомую „социальную кибернетику“ и тем обнаружил свою ученость, посмотрим, как относился к проблеме осчастливить математическими методами, кибернетикой и прочим общественное устройство сам Н. Винер»[117].

Здесь надо напомнить, что социальная кибернетика не была столь уж неведома — мы уже об этом сказали, и если бы доктор наук H.H. Яковлев только бы захотел, он бы нашел у нас множество трудов на эту тему, только речь в них, понятно, шла о реальных механизмах управления обществом, а не о некой идеальности его построения. Дальше H.H. Яковлев приводит несколько цитат из книг Н. Винера «Кибернетика» и «Творец и робот». Невозможно теперь узнать, где профессор H.H. Яковлев взял их, но если бы он брал эти книги в библиотеке, то там обязательно была бы еще одна книга этого автора — «Кибернетика и общество».

Чем обернулось пренебрежение подсказкой А.И. Солженицына, мы видим — общественный переворот в СССР и европейских странах социализма просто немыслим без социальной кибернетики. Впрочем, не отрицая прямо, наши ведущие специалисты в этой области не торопятся признать это за факт. С момента окончания перестройки минуло уже больше десятка лет, а нет ни одного труда на такую интересную тему. Самое удивительное, что сама ситуация с перестройкой наилучшим образом может быть объяснена именно с точки зрения социальной кибернетики. Даже наш информационно-аналитический подход все равно остается на втором месте и не так привлекателен. Ведь что может быть интереснее темы, как из гордой («самый непокорный на земле народ!» — характеристика русского народа А. Даллеса из его знаменитой доктрины) нации нас превратили в жалких рабов, из свободных рабочих и крестьян в зависимых люмпенов. Может быть, здесь нет социальной кибернетики? Очень сомневаюсь.

Социология

Ее, как и всякую другую подлинную науку, коммунистические жрецы не жаловали. Да, учеными были созданы отдельные лаборатории и проводились исследования, но в высоких парткабинетах это не вызывало любви, а скорее, наоборот, подозрение… Хотя социологи и смогли найти что-то у К. Маркса по этому поводу и каждую свою работу они открывали соответствующей, как и полагалось, цитаткой, но положительных эмоций у партбоссов быть не могло. А на каждого настоящего ученого, а не халтурщика, у которого реально полученные данные расходятся с установками последнего съезда, смотрели как на полудиссидента. А если того еще и на каком-нибудь международном конгрессе похвалят за интересную гипотезу? Ох, подозрительно все это… «Социология в те годы еще не была признана у нас серьезной научной дисциплиной: речь шла лишь о „буржуазной социологии“, которая резко критиковалась. (…)

До середины 60-х годов в СССР отношение к социологии было чуть ли не враждебным — ее считали не то лженаукой, не то „прислужницей буржуазии“, как в свое время кибернетику. Официальная идеология имела на это несколько веских причин, и главная из них — убежденность в том, что нет никакой нужды в специальной науке об обществе, поскольку все необходимые закономерности общественного развития раз и навсегда открыты и сформулированы в философии исторического материализма. При этом совершенно игнорировалось то, что основные положения этой теории были слишком общими для решения огромного множества задач, которыми призвана заниматься социология»[118]. Ну, хоть так, раз иначе нельзя…

Одно из направлений созданного Института конкретных социологических исследований АН СССР предполагало изучение больших социальных систем. Да и сам институт в целом изначально задумывался как учреждение с гораздо большим объемом специфической работы. Как вспоминает его нынешний директор, «первоначально предполагалось, что институт создается в рамках ЦК КПСС и это будет закрытый институт»[119]. Но, как говорят люди, допущенные к секретам, в самом институте был закрытый сектор, разработки которого уходили в аппарат ЦК и в КГБ. В Болгарии, например, был образован Институт социального управления при ЦК БКП. Своей местной ЧК не доверяли, да и люди в партийных органах были толковей и могли понимать ученых. Через некоторое время институт был подвергнут серьезной чистке, чему практически полностью посвящена вся книга «Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах»[120].

Естественно, мы не будем ее здесь пересказывать, а только укажем, что винят уцелевшие социологи некоего тогдашнего секретаря Московского горкома партии по идеологии В.Н. Ягодкина и куратора института от аппарата ЦК некоего Г.Г. Квасова. Эти «штирлицы» выискивали предлоги в борьбе с учеными. Поводы находились к каждому свои: Ю. Левада читал и потом опубликовал «Лекции По социологии». Им же издана книга «Моделирование социальных процессов». Нашли что-то не то — уволили. А.Г. Здравомыслов написал книгу «Методология и процедура социологических исследований», где опубликовал бюджет времени партийного работника, — оказывается, тем самым нарушил секретную инструкцию, о существовании каковой он, естественно, не знал, — выгнали из Ленинградской ВПШ. Институт общественного мнения был свернут по указанию первого секретаря ЦК ВЛКСМ С.П. Павлова в конце 1967 г. после проведения опроса «Молодежь о комсомоле»[121]. Молодежь уже думала о комсомоле не так, как это нужно было в ЦК ВЛКСМ. Вдруг бы эти материалы попались на глаза кому-то из «старших товарищей» и там сделали бы оргвыводы: а за что это наши комсомолята получают зарплату при таких результатах?

Потом все же нашла коса на камень: товарищ второй секретарь МГК «нарвался» на зятя председателя Совмина СССР: «Середина 70-х годов была периодом разгула идеологической дубинки в лице тогдашнего секретаря горкома партии по идеологии Владимира Николаевича Ягодкина. Расправившись с такими академическими институтами, как Институт истории СССР, Институт экономики, Центральный экономико-математический институт, Институт философии, с журналом „Вопросы философии“, он решил взяться за ежегодник „Системные исследования“»[122]. Директор Института системных исследований Д.М. Гвишиани сам редактировал ежегодник, и он не мог потерпеть, чтобы там выискали «крамолу». Летом 1975 г. В.Н. Ягодкин был уволен.

Американцы же, в свою очередь, внимательно глядели со стороны на происходящие коллизии в советской науке. И смогли дать точные оценки. Первой книгой по советской социологии явилось исследование сотрудника RAND Corporation Г. Фишера[123]. Советологами давались весьма четкие оценки ущербности науки и процветания идеологии. Так, в статье «Советологи» о проблемах советской науки[124] приводятся следующие оценки: Д. Гелдман (Heldman): «Советская марксистская идеология, диалектический материализм неотъемлемо враждебны науке и научной практике» (Heldman D.C. The Need for Controls // Problems of Communism. 1967. Jan./Febr. P. 69); П. Уайлз (Wiles): «Общественная наука наверняка потрясет коммунизм до основания. Подъем общественной науки — важный компонент… конца идеологии» (Wiles Р. Convergence Possibility and Probability // Planning and market in the USSR the 1960s. New Brownswick, 1967. P. 98); 3. Кац (Katz) в статье «Социология в Советском Союзе»: «…Общественная наука подрывает позиции марксизма-ленинизма» (Problems of Communism. 1971. May/June. P. 39).

Зачем мы вам рассказываем о какой-то узкой области гуманитарной науки? А затем, что, когда подошло время, Ю.В. Андропов мог с чистым сердцем сказать: «Мы не знаем общества, в котором живем». И здесь он лукавит — он к тому времени прекрасно знал и общество, и то, как его переделать. Он к тому времени сделал все, чтобы сосредоточить в своих руках это знание. А мы, те, кому нужно это было знать, ни о чем и ведать не ведали…

Значительной была когорта социологов, которым не давали возможности заниматься наукой в Союзе, и они просто-напросто были вынуждены эмигрировать на Запад. Среди них: В.Э. Шляпентох, проводил исследования мнений читателей; A.B. Жаворонков, специалист в области массового сознания, общественного мнения, в ИСИ с 1968 г.; Б.И. Шрагин, философ, в 1974 г. эмигрировал в США, работал на радио «Свобода».

Опросы общественного мнения

Как хорошо известно, они являются только частью общей социологии и выступают, по сути дела, обратной связью от объекта социального управления к субъекту. Судьба их была незавидна изначально: «…Работы, связанные с изучением социологических проблем печати и общественного мнения, пошли на убыль и к 1930-м годам прекратились…»[125]. И к середине 1980-х годов их состояние было все еще неудовлетворительным. Вот как их оценивает доктор исторических наук С.В. Цукасов: «На июньском (1983 г. — А.Ш.) Пленуме ЦК КПСС отмечалось, что надо переходить от оценок состояния идеологических процессов к их прогнозированию, от разрозненных исследований общественного мнения — к систематическим. Такие исследования должны исходить из реальностей общественной жизни, „улавливать“ существующие и назревающие тенденции — не только созидательные, но и негативные (…). Однако исходящие принципы, типовая методика системных социологических исследований до сих пор не разработаны»[126]. Роль СМИ в годы перестройки была слишком велика, и это не требует доказательств. Недоработки нам аукнулись, а партаппарат без такого механизма был просто слеп.

Социальная стратификация

Как знает продвинутый читатель, социальная стратификация — это область социологии, в которой изучаются общественные классы и социальные группы. Как ни странно, но жалоб на зажим в этой области я не нашел и могу только высказать предположения, что социологам было довольно трудно вести исследования в этой области: давно была утверждена стратификационная тройка, состоящая из двух классов рабочих и крестьян и прослойки интеллигенции, поэтому речь можно было вести только в этих рамках, а действительность еще включала и лиц с девиантным поведением, да и городское население все больше усложнялось. Тут еще и установки о том, что все пути ведут к коммунизму, который есть не что иное, как бесклассовое общество…

Прогнозирование

В СССР были свои неплохие возможности этой науки, ее развивали и в Восточной Европе. В Болгарии, например, и в ГДР. Там вопросы социального прогнозирования получили значительное развитие. В материалах VI (1963 г.) и особенно VII (1967 г.) съездов правящей Социалистической единой партии Германии имелись специальные решения о развитии научно-технического и социально-экономического прогнозирования. На протяжении 1967–1968 гг. в ГДР была сложена своеобразная государственно-партийная служба прогнозирования. На многих предприятиях и в учреждениях наряду с отделами планирования были параллельно созданы отделы прогнозирования, а в ЦК и окружных комитетах — специальные комиссии по прогнозированию. Для обеспечения соответствующего научного уровня работы были учреждены специальные центры, прежде всего кафедра социального прогнозирования в Институте общественных наук при ЦК СЕПГ и отдел прогнозирования в Институте философии Германской академии наук в Берлине. Была выпущена соответствующая литература, в том числе и переведенная на русский язык[127]. В докладе В. Ульбрихта на VII съезде СЕПГ, в частности, говорилось: «Общественное прогнозирование, базирующееся на учении марксизма-ленинизма, является для партии решающим оружием, отвечающим современным требованиям научно обоснованной руководящей деятельности. Являясь авангардом рабочего класса и его союзников в ГДР, наша партия вносит ясность в вопрос о путях и целях нашего общественного развития. Разработка прогнозов предъявляет высокие требования к научному руководству, к квалификации трудящихся, особенно руководящих кадров.

Что нам необходимо — это новый образ мышления. Он характеризуется прежде всего тем, что все задачи надо ставить, начинать и решать, исходя из необходимости построения развитой общественной системы социализма. Ни один вопрос нельзя рассматривать в отрыве от других. Нашим исходным пунктом должно всегда быть развитие всей системы социализма»[128].

В СССР с прогнозированием случалось всякое. Е.М. Примаков описывает следующий, как он считает, «курьезный случай из практики 70-х годов. ИМЭМО всерьез занимался долгосрочными прогнозами развития мировой экономики. Различные сценарии публиковались в нашем журнале (имеется в виду „Мировая экономика и международные отношения“. — А.Ш.). Один из его читателей — отставной генерал НКВД — пожаловался в ЦК на то, что во всех этих сценариях, содержащих прогнозные оценки до 2000 года, фигурирует „еще не отправленный на историческую свалку“ капиталистический мир. Нас обвиняли в ревизионизме, и пришлось по этому поводу писать объяснительную записку в отдел науки ЦК»[129]. По другим сведениям, письмо было адресовано лично М.А. Суслову[130].

Да, наука не располагала хоть какими-то данными и не давала четкого ответа на вопрос: будет или нет в 2000 году полный коммунизм на земле или останутся какие-то государства капиталистического характера (в отличие от идеологии, которая об этом просто трубила!)? Это так, но можно ли себе представить, чтобы какой-нибудь отставной генерал ЦРУ позвонил в Белый дом и попросил дать четкий ответ на вопрос противоположного характера: будет или не будет существовать СССР в таком-то году?.. Но и не это самое страшное в прогнозировании, самое важное — это то, что не давали раскрыть сущность возможных кризисов в стране, которые могли бы грянуть, этим должны были заниматься именно прогнозисты, составляя прогнозы-предупреждения. Ниже мы еще вернемся к этой теме.

Логика

И эта наука, казалось бы, далекая от политики, тоже претерпела на своем веку. Согласно постановлению ЦК от 4 декабря 1946 г. «О преподавании логики и психологии в средней школе»[131] на философском факультете МГУ по прямому указанию И.В. Сталина создали отделение логики, которого не было с дореволюционного времени[132].

Были выпущены учебники для студентов: М.С. Строговича (1946 г., изд. 3-е в 1949 г.), В.Ф. Асмуса (1947 г.), К.С. Бакрадзе (1951 г.), Д.П. Горского (1954 г.), Н.И. Кондакова (два изд. в 1954 г.), под ред. Д.П. Горского и П.В. Таванца (1956 г.), Л.П. Гокиели (1965 г.); для средней школы: в 1946 г. — старый гимназический учебник Г.И. Челпаова, в 1947 г. — С.Н. Виноградова (переиздание 1914 г.), в 1949 г. — М.С. Строговича. Последнее издание (8-е) С.Н. Виноградова и А.Ф. Кузьмина в 1954 г.

То были годы расцвета и для всей общественно-политической науки: с июля 1947 г. выходит журнал «Вопросы философии»; тогда же была проведена последняя общесоюзная дискуссия (по книге Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии»); было образовано Общество политических и общественных знаний, в декабре 1953 г. — марте 1954 г. прошла дискуссия по проблемам логики[133], был учрежден сектор логики в Институте философии. После смерти И.В. Сталина прошла ревизия его указов. Преподавание логики в школе было закрыто.

Научная организация труда и научная организация управления

Мы не предлагаем здесь вашему вниманию никакого определения для той науки, что здесь будет рассматриваться: то, что она собой представляет, следует из самого названия. Ее основателем принято считать автора книги «Научный менеджмент» американца Ф.У. Тейлора (1856–1915). Сам термин «научная организация труда» (НОТ) возник после того, как французский ученый, иностранный член Петербургской АН А.Л. Лe Шателье (1850–1936) перевел на свой родной язык эту книгу[134].

Причем нечто подобное НОТовскому движению зародилось в России значительно раньше, чем в какой-либо другой стране мира. «В Московском высшем техническом училище еще в 1860–1870 гг. разрабатывались и внедрялись рациональные методы обучения токарному, кузнечному, слесарному и другим „искусствам“. Методы эти, кстати сказать, были настолько эффективными, что в Массачусетсом технологическом институте (США) задолго до появления на сцене тейлоровских методов научной организации труда было построено специальное здание для учебных мастерских, в которых „трудоведение“ должно было преподаваться „по русской системе“, а москвичи „по высочайшему разрешению“ изготовили и послали в дар Массачусетскому институту набор своих учебных пособий на сумму 2500 руб. В 1884 г. в Чикаго, Балтиморе и Толедо, а в 1885 г. в Филадельфии и Омахе были организованы школы по типу Массачусетса для обучения рабочих „московским методом“. В России раньше, чем в Европе и Америке, началось и теоретическое изучение рабочих движений человека И.М. Сеченовым»[135].

Идеи же Ф. Тейлора появились в России в 1904 г.[136] После революции в России появились и развивались научные школы, НОТ отмечался лидерами страны, и состоявшийся в апреле 1923 г. XII съезд РКП(б) значительную часть своей работы посвятил вопросам НОТ и управления. Съезд принял решение о создании органа ЦКК-РКИ и возложении на него всего дела рационализации[137]. «В.И. Ленин тщательно подбирал вышедшую в стране и за рубежом литературу по НОТ. Он встречался с видными деятелями НОТ, поручал советским людям подбор литературы за границей и изучал там постановки НОТ, предлагал организовать в России изучение и преподавание системы Тейлора, объявить конкурс на составление учебников по НОТ. В.И. Ленин рецензировал некоторые работы по НОТ. Возглавляемый В.И. Лениным Совет труда и обороны принял декрет о Центральном институте труда.

Преждевременная смерть Владимира Ильича не позволила ему завершить многие замыслы. Осталась ненаписанной и задуманная В.И. Лениным работа о научной организации труда. Однако, несмотря на тяжелую болезнь, в последние месяцы своей жизни Владимир Ильич усиленно занимался проблемами научной организации труда, особенно в области государственного управления»[138].

XIV съезд ВКП(б) (18–31 декабря 1925 г.) признал наиболее совершенной формой рационализации управления создание на предприятиях (в учреждениях) оргбюро, специальных отделов рационализации[139].

Массовое движение НОТ и НОУ — это огромная, сложная и разветвленная система. Она развивалась в самых различных организационных формах, называют, как правило, пять ее видов: 1) научно-исследовательские институты и лаборатории; 2) ведомственные организации; 3) рационализаторские органы учреждений и предприятий; 4) самодеятельно-общественные организации; 5) Центральные органы, играющие роль административно-координационного центра[140]. И потому просто так с ней справиться было невозможно. Такую махину не свернешь в одночасье. Мы по вполне понятным обстоятельствам не будем раскрывать все аспекты ее полезности — это тема специальной литературы, а отметим лишь только то, что безжалостно уничтожалось.

Центральный институт труда (ЦИТ). Как уже говорилось, был создан по постановлению Совета труда и обороны в мае 1921 г. при ВЦСПС. Его руководителем был самый знаменитый специалист в этой области А. К. Гастев (1882–1941). Институт, как и хотелось его основателю, сочетал в себе как научно-исследовательские, так и педагогические функции. Как и всегда в научном мире, и у А.К. Гастева были свои противники. Их имена: П. Керженцев, Я. Шатуновский, И. Бурдянский. Особая опасность для А. К. Гастева и его детища состояла в том, что он был в отличие от своих оппонентов беспартийным. Заступничество даже председателя ВЦСПС и члена Политбюро М.М. Томского мало что давало[141]. ЦИТ передавался в Наркомат тяжелой промышленности, оттуда в Наркомат оборонной промышленности, потом 11 января 1939 г., когда состоялось разукрупнение, — в Наркомат авиационной промышленности. От ЦИТ отпочковали ЦИТ Наркомата легкой промышленности и потом окончательно закрыли с формулировкой «как организация, тормозящая своей работой развитие стахановского движения в легкой промышленности»[142], Гастев работал в ЦИТ до 1938 г.

Казанский институт научной организации труда (КИНОТ). Основан 1 апреля 1921 г. при Татпрофсовете как бюро, через год обрел название института. Директор — И.М. Бурдянский. Вначале бюро состояло из музея и четырех отделов. КИНОТ с 1936 г. изменил направление и был превращен в Институт охраны труда.

Таганрогский институт научной организации производства (ТИНОП) — первое научное учреждение в области менеджмента. Возник еще в начале 1920 г. Председателем был член Украинской академии наук П.М. Есманский. Закрыт в 1927 г. главным образом из-за отсутствия финансирования[143].

Институт техники управления (ИТУ). Его директор Е. Розмирович отличалась не качеством своих разработок (она так следовала своей идее упрощения управления, что договаривалась до абсурда, слепо и догматически развивала формулировки типа ленинской о кухарке), а тем, что была женой прокурора республики Н. Крыленко, чем пользовалась в борьбе с научными оппонентами. Так, ею была ликвидирована научная школа Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции (руководитель — H.A. Витке)[144].

Потом прошло закрытие журналов, которые публиковали материалы на эту тему: «На плановом фронте», «Система и организация», «Хозяйство и управление», и издательства «Техника управления» и ЦИТ. Перед самой войной последней была выпущена одна и та же книга в двух разных издательствах[145].

НИИ труда Госкомитета Совета Министров СССР по вопросам труда и зарплаты, который в дальнейшем занимался этой проблематикой наряду с другими вопросами, был создан в 1955 г. Такова собственно общая картина, которая характеризует все коллизии, и это весьма для нас важно, ибо до сих пор встречались только неточные обобщенные оценки, которые мало соответствуют действительности: «Однако научная организация труда, за которую так страстно ратовали Ленин и его соратники, в годы культа личности была подменена директивами и циркулярами. Исследовательские организации постепенно были закрыты, научная деятельность в области НОТ, по существу, Прекратилась. Некоторых организаторов и руководителей Этого участка научного фронта клеветнически объявили Врагами народа, а на саму научную организацию труда была брошена тень недоверия и подозрительности»[146]. Опять у этих во всем Сталин виноват. Толком никто не хочет разбираться — накладно, и гораздо лучше пропустят обобщенные фразы. От всего этого такое впечатление, что только один человек и действовал в 30-е годы и до всего у него доходили руки. Наверное, для того, чтобы все переделать, тов. Сталину потребовалось бы десять жизней, или, может быть, в 30-е годы было десять Сталиных. При этом не суть важно, какие дела ему приписываются.

Система НОТ была столь огромна, что ее не удалось превратить в полный нуль. Она трансформировалась и некоторое время больше рассматривала частные вопросы, велась работа в отдельных отраслях, больше всего применялась в стахановском движении, при изучении и передаче передового опыта. В соответствующем справочнике[147] приводятся названия статей и книг за два с половиной десятка лет: с конца 1930-х по начало 1960-х.

Тем же, кто пытался рассказывать о менеджменте в эти и последующие годы, было нелегко. Академик В.Г. Афанасьев вспоминал, что начало его карьеры было далеко не безоблачным: «В конце 50-х годов я написал книжку „Об интенсификации развития социалистического производства“. Ее не хотели печатать из-за широкого распространения тейлоровской „буржуазной“ идеи „выжимания пота“. К тому же в книжке приводилась идея о том, что одним из главных факторов интенсификации является научная организация управления производством. И управление вызвало волну протестов. Какое там управление, если у нас политика партии, научное политическое руководство, а экономическое управление — западное „буржуазное“ изобретение. И незачем его тянуть в наше плановое централизованное хозяйство»[148].

Да что там какой-то никому до поры не известный ученый, которому еще только предстояло обрести мировое имя, когда зять самого А.Н. Косыгина в свое время наслушался подобных замечаний: «В 1959–1960 годах при обсуждении на философском факультете МГУ и в Институте философии АН СССР подготовленной мной кандидатской диссертации, посвященной критическому анализу американской социологии бизнеса, некоторые очень доброжелательно относившиеся ко мне люди советовали исключить из текста всякое упоминание о возможности позитивной оценки буржуазных теорий бизнеса, утверждая, что такая постановка вопроса опасна и идеологически несостоятельна. (…)

…Я в течение 60-х годов продолжал работу, постепенно смещая акценты. В стране назревала экономическая реформа, одним из главных направлений которой должна была стать перестройка системы управления. Поэтому от критического анализа западных теорий надо было переходить к разработке научной программы наших собственных практических действий. Естественно, возникла необходимость поставить вопрос о решительной децентрализации управления и передаче на уровень предприятий решения главных экономических вопросов. Однако это не нашло понимания в планирующих организациях, у многих экономистов, политэкономов, долгое время отстаивавших преимущества социалистического централизованного планового хозяйства. На мне, моих коллегах и единомышленниках повисло обвинение в стремлении внедрить на социалистическом предприятии капиталистическую систему управления, несколько возмущенных писем пришло в ЦК КПСС… Пришлось заняться активной пропагандой и широким разъяснением основ научного подхода к управлению, публикацией статей в газетах и журналах, раскрывающих сущность функции управления (…).

Мы особо подчеркивали, что эта проблема нашла глубокое отражение в работах классиков марксизма»[149].

Но и много лет спустя ортодоксы не хотели ничего и слышать о науке управления. В. Тарасов, который широко применял методы менеджмента, был раскритикован в статье «Школа бизнеса» в газете «Молодежь Эстонии» примерно в таких выражениях: откуда у молодых людей с комсомольскими значками страсть к менеджменту?[150]

Старт возрождения состоялся только осенью 1962 года, когда в центральной и московской прессе появились две заметки о А.К. Гастеве[151]. Причем последний раз его вспоминали больше как поэта, чем как ученого и практика. Как хорошо, оказывается, быть разносторонне развитой личностью — не так помянут, так этак!

Затем о НОТ заговорили на прошедшем в сентябре 1965 г. Пленуме ЦК КПСС, после чего выпустили сборники из отрывков старых книг и статей. Дальше началось внедрение на предприятиях и в учреждениях. В 1967 г. прошло Всесоюзное совещание по организации труда, принято постановление ЦК КПСС от 29 августа 1967 г. «Настойчиво внедрять научную организацию труда, повышать культуру производства». Причем, как это ни парадоксально, но все же можно смело сказать, что главную роль в возрождении НОТ сыграл человек, которого в то время… не было в живых. Это В.И. Ленин, о чем мы говорили выше, факт его увлечения был на руку тем, кто возрождал НОТ. Наверное, не менее чем в двадцати различных работах (докладах, статьях, брошюрах, рецензиях) В.И. Ленин так или иначе останавливался на вопросах НОТ. Этот факт невозможно было замолчать и не заметить. Ибо даже на школьном уровне задавалось изучение (чтение и конспектирование) статей «Очередные задачи советской власти» и «Как нам реорганизовать Рабкрин?» Достаточно было сослаться на его авторитет, и была обеспечена зеленая дорожка. Ну хоть так, раз иначе нельзя!

В энциклопедиях статья «Научная организация труда» встречается с переменой: то она есть, то ее нет. В 1930 г.[152] она еще есть, а в первом и втором издании Большой Советской энциклопедии ее нет, зато в третьем[153] уже снова появляется.

Политэкономия

По рекомендации И.В. Сталина был создан только один учебник по политэкономии. Причем начали до войны, а закончить смогли только после нее. В 1960-е годы чуть ли не каждая кафедра считала для себя возможным выпустить свой учебник[154].

Глупости под видом блага продолжались: «Многочисленные предложения о внедрении научной системы хозяйствования, основанные на труде, исходили от практических работников всех уровней — от предприятия до Госплана, а гасились в Овальном зале и на Старой площади в Экономическом отделе ЦК КПСС. Наиболее серьезной попыткой такого перехода я считаю „Типовую методику Госплана СССР по разработке пятилетнего плана производственного объединения (комбината), предприятия на 1976–1980 годы“. (…) Если бы она была полностью реализована на практике, то пятилетка эффективности и качества стала бы реальностью. Кто и почему ее „похоронил“? Найти крайнего в нашей системе так трудно, как и выпить на брудершафт с поручиком… Киже»[155].

Метод поточно-скоростного производства и строительства

Он был применен еще перед самой войной: в 1939 г. при сооружении многоэтажных зданий (Москва, Калужское шоссе)[156].

А в годы войны им занимались очень плотно. Суть его в том, что он «предполагает расчленение производственного процесса на отдельные операции и закрепление за рабочим одной определенной операции, расположение рабочих мест в порядке последовательности технологического процесса; непрерывное движение изделия от одной операции к другой; применение специальных приспособлений (…); строгую последовательность и ритмичность всего процесса производства»[157].

Во время войны он, естественно, обрел совершенно новое звучание. В Москве, например, его начали применять на Первом шарикоподшипниковом заводе, на заводах «Красный пролетарий», «Борец», «Фрезер». Некий завод выпускает боеприпасы. Применяют расстановку станков, которая осуществлена по принципу вдоль линии материального потока; происходит устранение технологических издержек изделий; правильная расстановка станков вела к резкому снижению транспортировки заготовок от одного рабочего места к следующему; на созданных линиях устанавливался контроль от одной цепи к другой, что вело к снижению брака; мастер более оперативно получал информацию и мог упреждать появление узких мест и избегать простоев[158].

Первая конференция по применению поточных методов производства была созвана 20–22 июля 1943 г. при Наркомате боеприпасов. Чуть позднее констатировалось, что на отдельных заводах выпуск снарядов увеличивался вдвое[159]. Были выпущены книги[160].

Поточно-скоростные методы начали применять в металлургической, угольной, энергетической, строительной и других отраслях промышленности. Но особое распространение они получили в Наркоматавиапроме (нарком А.И. Шахурин). Тому, конечно, много объяснений: Вторая мировая война была борьбой за выигрыш воздушного пространства, и потребовалось очень много самолетов. Директор завода, выпускающего агрегаты для самолетов, рассказывает, как они расшивали «узкие места» (потом этот термин надолго войдет в профессиональный язык директоров и технологов): «В одну общую линию попадают станки разной мощности, различной пропускной способности. Тут еще более резко, чем в обычных условиях, обнаруживаются „узкие места“. Не устранить их заблаговременно, не привести к общему высокому знаменателю — значит заранее сорвать единый ритм, нарушить поток. (…) Иными словами, произойдет то, что возле одного станка будет лежать груда деталей, дело может застопориться, а дальше станки будут простаивать в ожидании работы. Вот почему, оборудуя поток у себя на заводе, мы самое серьезное внимание обратили на увеличение производительности „отстающих“ станков»[161].

Другой случай: корпусной цех карбюраторного завода. До потока: длина пути одного изделия — свыше 2 км; после рассредоточения — 130 метров[162].

Поэтому не только благодаря «героизму в тылу», но и прежде всего с помощью ума удалось за годы Великой Отечественной войны произвести самолетов: Як-1 — 8721, ЛаГГ — 6528, МиГ-3 — 5753, Ил-2 — 36 163, Пе-2 — 11 427, Ил-4 — 5256, Пе-8 — 79, Ла-5 — 10 000, Ла-7 — 5753, Як-7 — 6399, Як-9 — 16 769, Як-3 — 4848, Ту-2 — 2527 штук; танков — 102 800 единиц; 21 000 самоходных артиллерийских установок различных марок; 482 200 орудий различных калибров; винтовок и карабинов — более 12 миллионов, пистолетов-пулеметов — 6 миллионов, пулеметов — 1,5 миллиона[163]. Снаряды считали миллионами, патроны — миллиардами, а общий вес залпа, приходящегося на одного солдата врага, насчитывал в конце 1943 г. полтонны. Противник хоть и отставал, но не намного, а на отдельных направлениях и превосходил: на каждого из защитников «Малой земли», где воевал Л.И. Брежнев, пришлось по 1250 кг металла и взрывчатки.

После войны эта технология не получила своего дальнейшего развития и как-то понемногу угасла: восстанавливали разрушенное в первые послевоенные годы еще ускоренными темпами. Промышленность больше не производила боеприпасов в таких объемах. В авиационной промышленности, возможно, поток был уничтожен после ареста народного комиссара А.И. Шахурина по знаменитому делу «авиаторов», которое разворачивалось по целому сценарию: арест маршала С.А. Худякова — декабрь 1945 г., 4 марта 1946 г. — главком ВВС A.A. Новиков отстранен от должности. 16 марта 1946 г. работает Государственная комиссия по ВВС, на которой прозвучало кое-что важное для нас. «Чтобы читатель мог нагляднее представить себе, как фабриковалось „вредительство“, приведу один из эпизодов. Идет очередное заседание комиссии, кто-то из генералов зачитывает приказ теперь уже бывшего командующего ВВС, запрещающий какие-либо самостоятельные переделки в конструкции самолетов. (Не только командующий ВВС, но и нарком, и сам И.В. Сталин отдает подобный приказ. Именно по инициативе последнего был введен приказ Народного комиссариата авиационной промышленности от 2 октября 1940 г. № 518: если самолет (или мотор) прошел государственные испытания и принят в серийное производство, то изменения в технологию его производства могут быть внесены только с санкции самого наркома, а изменения в конструкцию самолета (мотора) — только с разрешения Правительства[164]. Трактовка приказа: зажим народной инициативы. Все молчат. Понимают, о чем идет речь, и молчат. И вдруг срывается с места Руденко — не выдерживает: „Товарищи, позвольте, но ведь самолет — это вам не телега! Если каждый будет ковыряться в нем и вносить поправки, какие кому вздумается, то ведь люди гробиться будут“»[165]. 23 апреля 1946 г. — арест самого А.И. Шахурина. 10–11 мая 1946 г. — приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР.

Дольше всего поток сохранялся в строительстве: именно поэтому удалось столь стремительно отстроить разрушенное за годы войны. Потом и здесь он иссяк.

Партруководство об этих вещах не знало — оно тоже предпочитало учиться марксизму по учебникам, но никак не деловитости и часто само себе задавало вопросы: почему это в годы войны справились со всеми задачами, а теперь не в состоянии решить ни одной? Рассказывают, что сразу же после XXVII съезда штаб-квартиру советской разведки в Ясенево посетил первый секретарь Свердловского обкома партии. «Петров очень просто и умно рассказал о съезде, о своей области, третьей, подчеркнул он, в стране по производству промышленной продукции, о своих товарищах по работе. Потом стал говорить о планах на 1986–1990 годы, раскладывать задания по годам и сказал буквально следующее: „Нам здесь все ясно, но вот как добиться выполнения этих цифр, мы не знаем“. (…) У меня почти перехватило дыхание… Если не знает он, первый секретарь крупнейшей партийной организации, то что же знает многоликий безответственный съезд, поставивший нереальные задачи?

Петров как будто понял по прошедшей волне в зале, что он сильно смутил слушателей таким признанием. Он стал вспоминать годы войны, когда производительность возросла в 7 раз за три года, когда родилось „советское чудо из чудес“, но этим самым как бы подчеркнул беспомощность сравнения»[166].

Политология

Очевидцы рассказывали, что М.А. Суслов в своем выступлении на XIX съезде ВКП(б) — КПСС сказал, что у нас есть недостатки в политическом просвещении. Сталин его перебил: «Товарищ Суслов, не недостатки, а очень плохо, очень плохо!» Суслов обернулся и говорит в президиум: «Товарищ Сталин, правильно: очень плохо, очень плохо!» (В стенограмму этот момент не попал.) Так оно и оказалось…

Только со стороны было заметно, что в СССР «политология как наука не признавалась»[167]. О том, как это происходило, теперь вспоминают неоднократно. Доктор политических наук из Института США и Канады начинает свою статью о мытарствах этой науки с того, как он принес одному редактору в солидный московский журнал материал. Тот ему говорит: «Вы пишете „политология“. Эта штука не пройдет. Надо или добавить „буржуазная“, или вообще выбросьте это слово»[168].

Другая подобная ситуация: «Помню заседание Института мировой экономики и международных отношений, когда Евгений Максимович был уже его директором. Речь шла о политологии — науке, тогда наряду с кибернетикой и генетикой находившейся в ряду „буржуазных лженаук“.

— Какая еще политология? — воскликнул один из участников заседания. — У нас есть марксизм-ленинизм и незачем его подменять всякими новомодными штуками.