Любимый зять нашего бывшего премьера сам приводит такую цитату о себе из журнала «Science» за 1969 г., где была опубликована статья под названием: «Советы и Запад обсуждают „мозговой центр“»: «Гвишиани широко известен как приверженец идеи „наведения мостов“ между Востоком и Западом»[57].

Исследуемая система всегда такой же природы, такого же иерархического ранга и проч., что и сама внешняя среда системы. Иначе если это как-то рассогласовано, то они имели бы малое отношение друг к другу. Хотя взгляд на это рассогласование можно внести и искусственно. При этом очень важное значение имеет то, как вы сами видите взаимоотношения системы и внешней среды. Если все факторы вами вычислены верно, то можно и предусмотреть угрозы изменения их свойств. Значит, и система «СССР», и внешняя среда «Запад» (скажем) имеют много общего. Но это не признавалось, а строго наоборот писалось, что социализм по самой своей природе не способен превратиться в капитализм. Как будто СССР был на Луне! Надо было превратить — и превратили. Как это было сделано, ныне хорошо известно. И если опять рассуждать о том, что касается системы и внешней среды (которая есть не что иное, как набор таких же систем), то суть механизма проникновения проста для понимания: нужны системы разной плотности — более однородная и плотная проникает в менее однородную (острие проникающей системы будет искать слабые места!) и более рыхлую, более моноцентричная будет проникать в более полицентричную, более устойчивая в менее устойчивую и так далее. Понимаем, что если такой ситуации нет и нынешний объект проникновения обладает обратными и/или нейтральными свойствами, то задачей номер один становится доведение жертвы до состояния ее готовности. Что и было сделано в контексте нашего исследования с СССР в 1950-1980-е годы.

Но политически важным было именно налаживание каналов для взаимодействия друг с другом (как для той, так и для другой стороны). Найти эти каналы можно было в любой точке взаимопроникновения, как по официальной, так и по конспиративной линии: «Мария Васильевна Рязанова (жена писателя и бывшего политзэка Андрея Синявского) рассказала, как она отправилась в КГБ добиваться сокращения семилетнего срока осуждения своего мужа. Аргументы ее были примерно такими: мол, сейчас у нас с вами одна цель, чтобы Синявский вышел на свободу. Почему я этого хочу, объяснять не надо. А вы должны этого хотеть, потому что не разобрались, кого схватили: пока Синявский будет сидеть, Запад станет склонять вас каждый день, и вы уже сами будете не рады, что связались. Кроме того, он уже в лагере написал и передал мне лагерную книгу. Если муж выйдет в день окончания срока, он уже ничего не будет вам должен, и рукопись, которая сегодня лежит в парижском сейфе, будет издана. Если с Синявским что-то случится в лагере — тоже»[58].

Даже такой педераст, как С. Параджанов, который в соответствии с нормами советского законодательства был определен в тюрьму по ст. УК 122 и 211 Украинской ССР (распространение порнографической продукции и мужеложество соответственно), был досрочно освобожден после шумной кампании на Западе во главе с таким же Луи Арагоном[59].

Имея у себя прочный тыл в виде враждебно настроенного Запада, ты можешь смело шантажировать любую самую страшную спецслужбу, быть на равных с государством и зажимать его в прочные тиски.

Но не только на диссидентов с улицы влияли американцы. Под прицелом были и «номенклатурные работники среднего звена, являющиеся сотрудниками внешнеполитического аппарата, играют важную роль в анализе событий за границей и разработке конкретных рекомендаций для Политбюро. Сейчас обнаружилось, что многие из этих сановников доступны для людей с Запада и можно многое узнать об их образе мыслей»[60].

Войны нынешнего поколения не только используют координацию и взаимодействие, они в принципе становятся бессмысленными, если не будет «пятой колонны» и «моста», связывающего «Большую землю» с ними, без применения совместных ударов извне и изнутри. «…Диссиденты работали в системном взаимодействии с пропагандистской машиной Запада. А это была такая мощная служба психологической войны, что нам и представить себе трудно. Без участия диссидентов — „наших“, изнутри советского общества, пропаганда „оттуда“ потеряла бы большую часть своей силы. Диссиденты с „Голосом Америки“ вместе составили систему с сильнейшим кооперативным эффектом, а в такой системе бессмысленно оценивать силу по количественным размерам отдельных элементов»[61].

В США великолепно была налажена наука уничтожения сложных социальных систем. Среди диссидентов нашелся только один — некто Л. Лубман, который смог именно так сформулировать свою задачу и сочинил в 1976–1977 гг. некий «труд», озаглавленный «Экспромт для ведомства г-на Тернера, ЦРУ. Книга о том, как правильно уничтожить Советскую власть», в 248 листов. И нашел способ выслать это за границу. Однако сочинение было перехвачено и Л. Лубмана посадили. Досидел он аж до 1991 г.[62]. Так что в перестройку обошлись как-то без него!..

КГБ, в конце концов, принял оборонительную позу, и им манипулировали. У каждого из высокопоставленных чиновников были свои аргументы, когда они отстаивали мягкий вариант во внешней политике. Председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов говаривал: «А здесь мы ведем свою линию от противника»; министр иностранных дел A.A. Громыко придумал «непотопляемый» аргумент: «А стоит ли нам понапрасну раздражать американцев?»[63].

Диссиденты на каком-то этапе это проведали и учитывали, что любая их акция будет заранее выигрышной: «Я был на грани взрыва, боялся сорваться на любой мелочи. И тогда я решил: за ерунду я сидеть больше не буду. Если уж сяду, то за что-то стоящее. И вот вместе со своими будущими подельниками мы надумали следующее: страна нуждается в твердой валюте, в западной технологии. Готовился так называемый „детант“. Спасти Россию, как мы полагали в то время, мог только Запад. В момент главного соглашения Союз будет готов пойти на уступки, если Запад этого потребует, рассуждали мы. В качестве уступки мы поставим проблему выезда, эмиграции. В те годы на Запад выезжали лишь единицы. Мало того, мы понимали, что вот-вот людей снова начнут сажать. Перебрали массу вариантов акций протеста: голодовку на Красной площади, имитацию побега за рубеж на Ту-104 с заявлением о наших требованиях. Наконец выбрали такой вариант: имитация захвата шестнадцатью „заговорщиками“ первого секретаря Ленинградского обкома партии Толстикова. Он, кстати, пострадал из-за нас, сослали его послом в Китай. Одного мы не рассчитали: наверняка из шестнадцати один или заложит, или проговорится. Стукачество тогда цвело пышным цветом. И точно. Мы поняли, что за нами следят, и начали хитрую игру: делали вид, что слежки не замечаем, а подготовку к акции тем временем продолжали. Я говорил ребятам: „Нас все равно засекли, вот-вот арестуют, а мы еще ничего не сделали. Надо сделать так, чтобы нас арестовали в аэропорту“. Как ни странно, интересы КГБ и наши интересы совпадали. Оказывается, они тоже хотели арестовать нас именно в аэропорту, чтобы показать всему миру, какие мы бандиты. Когда мы шли к аэропорту, за каждым кустом с биноклями сидели чекисты. Нас взяли, что называется, тепленькими. Судом, широко освещавшимся в печати, смертными приговорами, высокими сроками хотели запугать эмигрантское движение в СССР. Вышло же все наоборот. Начались демонстрации протеста в совершенно невиданных масштабах. Говорят, Никсон звонил Брежневу. Главы девятнадцати государств послали протесты против приговоров»[64].

КГБ окончательно запутался в этих делах. Для засылки агентуры в эмигрантские организации на Западе требовалось залегендировать появление там того или иного нового человека. И вот приходилось его внедрять для начала в Союзе в диссидентские круги, где он всячески должен был проявить себя, в том числе и нанеся реально исчисляемый (западными разведками по своей системе индикации) ущерб советской системе, а уж потом на следующем этапе оказаться где-нибудь на Западе. Комитет, таким образом, обслуживал и сам себя, обеспечивая фронт работы, и чем дальше, тем больше.

Как видим, движение по этому мосту было налажено в обе стороны, что обеспечивало этой операции ее успех.

Отравленные корни

В большой игре Запада против Советов ему предстояло играть три роли одновременно: душить коммунистов внутри себя и в странах третьего мира, всячески подавлять Кремль и пестовать диссидентское движение и своих сторонников внутри правящей верхушки. На первый взгляд задача архисложная. Но решалась она именно через взаимосвязанность. Коммунисты на Западе могли успешно действовать тогда, когда у них была крепкая опора в Москве. Но когда Кремль все больше и больше захватывался прозападными кругами, то и задача борцов с коммунизмом облегчалась. Теперь уже со стороны Кремля в спину союзникам СССР направлялся свой удар, и зачастую он был скооперирован с западным.

И постепенно — по мере успехов антикоммунистов — на Западе вместо прежних искренних коммунистов все больше и больше появились люди, которые думали только о своем, личном. Миллионы долларов из кремлевских кормушек, из кармана русских людей, перекочевавших в их карманы, шли на зарплату руководству и активистам коммунистических и рабочих партий, редакторов и журналистов прессы, агентов влияния Международного отдела ЦК КПСС. О реальных весомых результатах никто и не спрашивал. Шла обычная рутина: чья-то задумка провести ту или иную акцию — договоренность — оплата — проведение мероприятия — отчет — списание средств и… дело сдается в архив. Если прежде горели идеей мировой революции для блага всего человечества, ради чего шли на эшафот, то после какого-то поворотного пункта коммунизм превратился в неплохой бизнес, как и для всех буржуа западных стран. Ничем не лучше и не хуже других грязных методов зарабатывания околополитических денег.

Уже в 50-е годы были случаи, когда встречался убежденный коммунист из Союза со своими «друзьями» из стран Запада и в разговоре ему говорилось такое: «Революцию делать совсем не обязательно. Ваш Ленин — фанатик. А нашим рабочим и так неплохо живется…» Таковы плоды еврокоммунизма, который охватил многих, если не всех. Удар со стороны империалистов здесь был нанесен очень изящно в сфере информационной. В СССР еврокоммунизм изучить не дали. Догматики из Международного отдела, возглавляемого Б.Н. Пономаревым, вынесли свой короткий вердикт: «отрава, и все тут, что там читать», и вся эта литература быстренько упряталась в спецхраны.

А в Компартии США, которая должна была быть под постоянным контролем, ибо только исключительно она могла быть гарантом паритета с Америкой по взаимопроникновению, дела шли с каждым годом все хуже: «В 1945 г. Элизабет Бентли, любовница генерального секретаря Коммунистической партии США Браундера, осуществлявшая связь между ним и резидентурой советской разведки, явилась с повинной в ФБР. Бентли выдала контрразведке имена нескольких десятков агентов НКВД»[65]. Дальше — еще больше: Чайлдс Моррис (он же Мойша Шиковский) (1902–1991), второй секретарь ЦК КП США, оказался агентом ФБР. О чем стало известно довольно поздно[66].

И как итог: «Мы знаем, что на сторону противника СССР в холодной войне перешла верхушка почти всех компартий Запада»[67]. В самом деле, сторонники СССР на Западе не пострадали после перестройки — искренних наших друзей там почти и не было. Массовая «охота на ведьм» прошла значительно раньше. Она позволила укрепить внутренние позиции империализма и начать встречное свое распространение по всему миру в пику коммунизму. Впрочем, винить Запад в перевербовке тех или иных коммунистов нельзя. Тут видную роль сыграла вся изменившаяся атмосфера. Если в 1930-е годы западная профессура, как правило, была на просоветских позициях (знакомилась сама с марксистской литературой, вставляла в лекции некоторые ее положения, пропагандировала советский образ жизни на зримых примерах успехов строительства сталинского социализма в СССР — причем это было повсеместно: знаменитая кембриджская «пятерка» начала свою работу на нашу разведку именно под влиянием такого «образования»), то со временем это положение сильно изменилось, и не столько западная интеллигенция была перепропагандирована своими СМИ, сколько под влиянием попарного взаимодействия: ЦРУ — диссиденты. «Один из видных американских либералов, человек талантливый и безукоризненно честный, сказал мне, что он начал серьезно разочаровываться в советской системе в конце 60-х годов, когда услышал голоса недовольства оттуда, т. е. голоса советских диссидентов»[68]. Таких случаев было множество.

Московские коммунисты были готовы предать своих контрагентов за рубежом, а у тех без поддержки не могло ничего выйти, ибо «на каждого Сальвадора Альенде был готов Пиночет»[69].

Единство подходов было как внутри СССР, так и за его пределами: «…Шла работа над „перевоспитанием“ элиты левых всего мира (включая КПСС). Стипендии для обучения в лучших университетах, непрерывные симпозиумы и круглые столы, приглашения прочесть лекцию в самом Гарварде! И везде случилось, в разных вариантах, одно и то же: верхушка левых оторвалась от своей социальной базы, от массы. Левые интеллектуалы нового поколения стали частью университетского истеблишмента, а в рабочее движение ходили, как на службу»[70].

Прежде чем встречаться с «чужими» М. Тэтчер и Р. Рейганом, такие, как М.С. Горбачев, много контактировали со «своими», типа генсека Итальянской компартии Э. Берлингуэра. Чужой с чужим или свой со своим? Об этом мы говорили, описывая операцию «Размывание границ».

Измена союзникам

После 1917 г. центр мирового коммунистического, рабочего и прочего революционного движения переместился в другие страны. СССР превратился в тыл. Но и при И.В. Сталине для коммунистов этот тыл не был надежен: война спецслужб в 1937 г. уничтожила многих, но после могло быть всякое. Н.С. Хрущев затравил наших союзников Ракоши (Венгрия) и Захариадиса (Греция)[71].

Предательскую практику продолжил Ю.В. Андропов. «Когда Юрий Владимирович Андропов стал Генеральным секретарем ЦК, то через два месяца он вызвал Кармаля, вернее, пригласил, и сказал ему: „Дорогой товарищ Кармаль, мы через год выводим наши войска из Афганистана“. Это было в 1982 году. Кармаль в это не поверил. Он сказал: „Это неправда. Юрий Владимирович, ты не сможешь этого сделать“»[72].

По какой-то причине, то ли оттого, что действительно большое видится на расстоянии, то ли оттого, что именно во внешнем мире пролегала передовая линия наступления коммунизма, но именно из-за рубежа стали поступать первые тревожные слухи о настоящей роли М.С. Горбачева и Кº. Ан. А. Громыко вспоминает в своих мемуарах об одном таком эпизоде. Приведем эту сцену полностью, она того стоит: «В 1986 году меня вызвали в ЦК и поручили работать на XXVII съезде партии с делегацией Южноафриканской коммунистической партии. Ее возглавлял всемирно известный революционер, член руководства Африканского национального конгресса (АНК) Джо Слово. Он был одним из немногих белых в руководстве АНК. Расисты его ненавидели, либералы опасались, коренные жители Южной Африки, черное население, боготворили. Нельсон Мандела, Оливер Тамбо доверяли Слово как самим себе. Стремясь сломить его дух, спецслужбы ЮАР послали ему по почте письмо, начиненное взрывчаткой, которое попало в руки его жены. Бомба взорвалась, и Слово остался вдовцом. Он, однако, с утроенной энергией руководил борьбой АНК против апартеида.

Я еду в цековской „Чайке“ с этим человеком-легендой, среднего роста, худощавым, глаза молодые и веселые. Узнав, что я сын Андрея Громыко и буду с ним работать, берет мою руку в свою и несколько раз крепко пожимает.

— О, Андрея Андреевича, — тщательно выговаривая имя и отчество отца, сказал он, — мы уважаем. Вы нам помогали в самые трудные времена, никогда мы этого не забудем. Сейчас ситуация иная. Режим апартеида рушится, мы идем к власти, нас уже ничто не остановит, население ЮАР против апартеида, расистского государства. Опыт Советского Союза нам пригодится. У меня к вам есть вопрос. Можно откровенно?

— Да, конечно, — ответил я, предчувствуя, что Слово начнет задавать непростые вопросы. Удивило меня другое: видел он меня в первый раз и сразу затевает серьезную беседу. На переднем месте, рядом с водителем, сидел сопровождающий из ЦК, он сразу навострил уши.

— Что у вас происходит, что это за „новое мышление“, почему вы так резко ругаете свое прошлое? Оно у вас достойное. У нас есть товарищи, считающие, что Советский Союз отворачивается от революционных режимов, в том числе и от нас — АНК. Говорю вам об этом откровенно. Скажу об этом и другим товарищам.

— Мы строим демократический социализм, новое мышление не отменяет марксизм, а призвано творчески его развивать. По отношению к АНК наша позиция не изменилась. Мы вас поддерживаем и будем поддерживать. Мы, однако, считаем, что для демократизации общества должны использоваться политические средства.

— Только политические или наряду с другими?

— Институт Африки, — ответил я ему, — совместно с учеными Южной Африки провел в Англии конференцию о путях развития ЮАР. Мы решительно выступили за ликвидацию апартеида с использованием политических средств.

— А если политические методы не дают результата? Если режим объявляет АНК террористической организацией и запрещает нас, то как тогда действовать? Я знаю про конференцию под Лондоном, английские газеты об этом писали и сделали вывод, что Советский Союз отказывается от поддержки АНК, — задиристо сказал Слово.

— Товарищ Слово, — ответил я, — мне пришлось возглавлять нашу делегацию на этой встрече, я выступил на ней с докладом. С полной ответственностью говорю вам, что наша позиция была совсем другой, мы заявили о неизменной поддержке нами АНК. Более того, мы подчеркнули, что конгресс борется за свободу не только черного, но и белого населения ЮАР. Английская газета „Санди экспресс“ затем опубликовала статью, в которой работа конференции была искажена до неузнаваемости. Это была заказная статья с целью вбить клин между нами и АНК.

— Это они делают часто, — примирительно согласился Слово. — И все-таки я вам откровенно скажу, новое мышление, как оно у вас сейчас излагается, не помогает, а мешает революционной борьбе, оно начисто забывает о борьбе классовой, о том, что на Земле еще немало народов подавляется империализмом, в том числе и в ЮАР.

На этом наша беседа закончилась. Я понимал, что ответить на все вопросы, заданные Слово в машине на пути от аэропорта в гостиницу, не представляется возможным. Во время съезда Слово несколько раз увозили на беседы в ЦК КПСС, на них меня не приглашали»[73].

Итак, идет февраль 1986 года. Во внешней политике еще мало перемен. А.Н. Яковлев еще только переехал из Оттавы, во главе Международного отдела ЦК КПСС все еще стоит Б.Н. Пономарев, Э.А. Шеварднадзе еще только чуть более полугода — министр иностранных дел, а из далекой Южной Африки приезжает человек, который открыто заявляет: «Товарищи, а у вас — измена!» — и это еще только первый сигнал о том, что не все гладко в Датском королевстве, а сколько их будет потом? И на все эти острые вопросы советские чиновники давали гладкие ответы, что все хорошо, прекрасная маркиза…

Чтобы уж не выглядеть на этом фоне совсем полными дураками, дополним эту картину хотя бы одним внутренним примером: «Один пожилой партиец из Смоленска рассказывал мне о посещении этого города в конце 80-х годов членом Политбюро, секретарем ЦК КПСС Е. Лигачевым. Мы уже тогда чуяли неладное, видели, куда гнет Горбачев, и поделились с сановным москвичом своими сомнениями. „Что вы, что вы, — прозвучало в ответ, — ведь это второй Ленин“»[74]. Ну, учитывая, что В.И. Ленин тоже брал от вражеской разведки, надо согласиться с Егором Кузьмичом.

Итак, наш эмиссариат относился к числу людей, чья деятельность только в малой мере финансировалась со Старой площади, но при этом они слабо и/или совершенно независимые от управления из Кремля. Они оставляли за собой право говорить, что им вздумается, или действовать вопреки воле М.С. Горбачева и Кº. Отсюда с ними было гораздо больше проблем, чем со своими, на которых можно было еще найти какую-то управу. Посему их нужно было держать на большом удалении. От предательских деяний М.С. Горбачева, Э.А. Шеварднадзе, А.Н. Яковлева, В.А. Крючкова и В.М. Фалина пострадали вчерашние союзники: Даниель Ортега Сааведра (Никарагуа), Ладислав Адамец и Микеш Якеш (Чехословакия), Тодор Живков (Болгария), Эрих Хоннекер (ГДР), Николае Чаушеску (Румыния), Войцех Ярузельский (Польша), Наджиб (Афганистан).

Лорд Пальмерстон говорил, что у Англии нет постоянных союзников и врагов, но есть только постоянные интересы. Все с ним на словах соглашаются. За те годы мы потеряли своих друзей (обретя вместо них врагов), и теперь мы потеряли и свои интересы. А «демократы» по этому поводу зубоскалили: «Товарищи в замешательстве!» Теперь обо всем этом можно только сожалеть…

* * *

Мы попытались очень схематично набросать эскизы для большого полотна, которое бы охватывало все стороны той сложной и кипучей политической жизни, каковой являлась вторая половина существования Советского Союза. Пока что нам удалось лишь собрать несколько примеров из политической практики и сгруппировать их по нескольким, хотя и далеко не случайным основаниям. Здесь есть еще большое поле для дальнейшей научной деятельности.

Так или примерно так советская система оказалась зажата между двумя жерновами: спереди был Запад, а в тылу — тесно взаимодействующий с ним и координирующий свои усилия слой диссидентов. Уловить эти тенденции было довольно сложно в силу целого ряда объективных и субъективных причин — это тема сама по себе отдельная, но прежде всего я бы назвал отсутствие в советском обществе высокой политической культуры, там просто никому и в голову не приходило, что кроме власти Советов на политическом пространстве СССР может находиться кто-то еще. Разобраться с этим было невозможно, потому что успех или провал тех или иных операций — это всегда предельно сложная интеллектуальная задача. Перед ее решением часто пасуют и люди, специально подготовленные. СССР не был свободен в том, чтобы внутри страны действовать без оглядки. Заботливо опекаемые со стороны КГБ («садовники из 5-го управления КГБ и их контрагенты из ЦРУ с помощью этой диссидентской культуры управляли внутренней политикой советской империи»[75]), диссиденты (как уличные, так и системные — в эшелонах власти) сковывали любую инициативу из Кремля. И это распространялось на все сферы: промышленность, культуру и литературу, науку… Особенно науку.

Вот о последней мы и расскажем ниже.

Шаг второй, интеллектуальный:

Идеологические штучки против науки

Без полной и правдивой информации у нас нет ни глаз, ни ушей, ни рук.

В. И. Ленин в письме Е.С. Варге

Это раньше информация обслуживала реальные дела.

Сегодня она и есть реальное дело.

Т. Стюарт

Точка отсчета — 2: диалектика внутри диалектики

Тема настоящей главы — это некоторые вопросы, касающиеся науки, теории, методологии и отдельных методов образования и сознания. Причем мы обращаем внимание на диалектическую составляющую того, что происходит в сфере знания. Нас вновь интересует информационная война, но далеко не все ее аспекты, а весьма узкие: преимущественно в тех областях, которые имеют прикладное значение для управления государством. То есть, суммируя, можно сказать, что нас занимает удар по интеллекту государства. В 1920-1930-е годы такого рода борьба получила название теоретический фронт; называют еще интеллектуальная диверсия[76]; разряд методологических дезориентаций[77]; или же «утеря научной, технической или социальной идеи, которая единственно способна решить назревшую проблему»[78].

В чем вообще особая сущность этого явления? Вся жизнь человечества, собственно говоря, имеет две огромные сферы: реальный мир и его отражение. Люди стараются так или иначе отобразить свою деятельность, научить других, провести исследования по каким-то научным вопросам, оставить после себя память, увековечить свое время так, чтобы на основе их знания и опыта учились следующие поколения. Поэтому тезаурус («Тезаурус — 1. В общем смысле — совокупность знаний, накопленных человеком, коллективом. 2. В узком смысле — нормативный словарь-справочник, в котором перечислены все лексические единицы дескриптивного информационно-поискового языка с синонимическими им словами и словосочетаниями естественного языка, а также выражены важнейшие смысловые сочетания между дескрипторами. 3. Сборник терминов и их понятий в определенной области знаний»[79]; «Будем понимать под тезаурусом некоторое множество („словарь“) понятий (терминов, описательных выражений), заключенных в данном документе (множестве документов) или хранящихся в памяти данной системы и (или) предполагаемых „понятным“ и ей. В общем случае принимается, что между понятиями (терминами, дескриптами) установлены смысловые (в частности логические) связи. Это естественно, так как в реальных текстах такие связи всегда имеются. Фактически тезаурусы представляют собой смысловые словари, состоящие из слов (более общо — выражений) определенной, причем часто стандартизованной, лексики, определенного фрагмента естественного языка, которые сгруппированы в рубрики, включающие синонимы или слова (выражения), близкие по значению…»[80]) имеет огромное значение. Потому что все наши действия так или иначе основаны на каких-то учебниках, документах, инструкциях и проч. и проч., элементарном здравом смысле, наконец, если выполняются совсем несложные или не требующие скоординированности действий. Каждому известно из практики, что какие бы действия вы ни собирались произвести, сначала требуется «прокрутить» это в мыслях: задумать, соотнести с уже имеющимся опытом, выполнить еще какие-то интеллектуальные задачи, спланировать и лишь потом приступать к воплощению на практике.

Такова общая картина. Но только в отличие от всего общества в целом в государстве она имеет свое, особенное. Там на первую позицию выступает не столько достаточно большая общественно-политическая идея или же отдельная удачная мысль, а прежде всего та или иная бумага. Но несколько однотипных документов, изготовленных по одному методу, при их исполнении уже способны давать некий важный эффект. А в том случае, если они будут повторяться достаточно часто, то эффект возрастает многократно.

Тема эта бесконечная, но нас это интересует под углом зрения динамики и противоречий.

Если в свете всего сказанного применить диалектику, то мы увидим одно важнейшее свойство — подобно тому как действует в реальном мире добро и зло, так же в сфере информационном поступает правда и ложь. Они тесно взаимосвязаны и попарно совпадают в виде дихотомии добро + правда и зло + ложь, эти пары не могут существовать раздельно — они всегда вместе, и одна пара борется против другой. Они не расстаются: как известно, прогресс и регресс идут рука об руку, нога в ногу ступают они на зыбком историческом пути. Но ведут они себя по-разному: один тянет вперед и в небо, другой толкает в зыбучие пески, в топкие болота, в пропасти. Но ложь и правда не существуют в отрыве от людей. И когда вторая, скажем, проигрывает, то и людям достается по полной программе. Носителей правдивой информации часто уничтожают. Кровь Лаокоона до сих пор вопиет в наших сердцах. Потом были приговор для Сократа, славянские волхвы, костры инквизиции для Джордано Бруно, Колыма для С.П. Королева… Такова цена истины, а мы за ценой не постоим.

Поражения тезауруса происходят повсеместно и связаны не только со сферой чисто политической, такое также бывает и вообще во всей науке. Это прекрасно понимают те, кто хотя бы однажды сталкивался с противодействием в своей научной деятельности. Великий русский ученый Н.И. Вавилов, например, которого уморили в тюрьме в 1943 г., понимал это при своей жизни отлично: «Как всегда в жизни, здесь в науке действуют два начала — созидательное и разрушающее, и всегда они будут действовать, пока будет мир существовать!»[81]

И надо признать, что наука — это и есть прежде всего та сторона, которая в силу одного только своего наличия уже подвержена такого рода коллизиям. Ложь часто рядится в тогу непререкаемой истины. А как раз ругают, высмеивают, шельмуют именно светлые головы, уничтожают суть их идей, набивают содержание словесной требухой и так далее; все делают только, чтобы не знали, забыли, не умели, жили в зашоренном мире, тянут назад. Причем делают это как умышленно (враги), так и в силу недопонимания (дураки). Борьба в интеллектуальной сфере зачастую протекает именно на двух фронтах: против собственно «чужого» врага по фронту и «своего» дурака в тылу. Общая информационно-психологическая война и призвана в первую очередь увеличивать число болванов в стане противника, плодить их, чтобы они сами по своему недомыслию наносили ущерб в других областях и вторично(!) множили ряды себе подобных.

И.В. Сталин, политический опыт которого был чрезвычайно высок во всех областях, не пропускал ложь ни от кого, ни в каких масштабах и ни по какому поводу. Многим это стало заметно со временем, а кому-то никогда не освоить: «…На первый взгляд маленькая неточность или уступка в методологии со временем может вырасти в гигантский просчет всемирно-исторического масштаба, способный поставить под вопрос существование целой общественной системы.

Понимал ли это Сталин? Несомненно! Бывший член Президиума ЦК КПСС Дмитрий Иванович Чесноков, которого Сталин считал одной из перспективных молодых партийных сил и которого Н. Хрущев поспешил „задвинуть“ в провинцию уже в марте 1953 года, рассказывал мне о звонке Иосифа Виссарионовича за день-два до кончины. „Вы должны в ближайшее время, — сказал Сталин Чеснокову, — заняться вопросами ближайшего развития теории. Мы можем что-то напутать в хозяйстве. Но так или иначе мы выправим положение. Если мы напутаем в теории, то загубим все дело. Без теории нам смерть, смерть, смерть!..“ — с нажимом закончил Сталин и положил трубку…»[82].

Его последователи, которые уловили этот и все другие моменты, после решений XX и XXII съездов партии вообще были вынуждены раскавычивать его цитаты и не ссылаться на авторство. Да и «диссертации на сталинскую тему были запрещены»[83]. Так нам перекрыли «интеллектуальный кислород». Так мы напутали в теории и загубили все дело.

Н.С. Хрущев был недалеким человеком, это признается всеми. Некоторая природная сметка и глубокая проработанность научных вопросов — в этом есть большая разница и как результат: «Его тогдашние советники подсунули ему слегка подновленную теорию Л.Д. Троцкого об общем кризисе капитализма (три этапа), и он включил ее в Программу партии 1961 года. Туда же попал и тезис Бухарина о мирном сосуществовании и культурном сотрудничестве как особой форме классовой борьбы между двумя лагерями — социализма и капитализма. (Бухарин Н.Н Избранные произведения. С. 423, 427.) Наконец, из арсенала мировой революции в речи Хрущева попала и конечная цель его политики: „нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме“»[84].

В результате признают, что «после смерти Сталина была утеряна глубина теоретических проработок проблем общественного развития. Мы марксизм-ленинизм (…) свели до выступлений генерального секретаря, (…) да еще старались объяснить, что это новый вклад в теорию»[85]. Вот из-за этого-то мы и поплатились…

…Такова некоторая часть общей истории. Засим перейдем к деталям.

Операция «Свертывание»

Горе вам, законникам, что взяли вы ключи разумения, сами не вошли и входящим воспрепятствовали.

Евангелие от Луки, глава 11, стих 52

По моему мнению, для широкого читателя будет несколько затруднительно понимать: что это за явление и как вообще такое может быть? Однако если указать всем хорошо известный пример, описывающий ситуацию полностью, со всеми звеньями, то всякие затруднения отпадут. Поэтому мы это делаем, но пусть меня простят все те читатели, которые привыкли к тому, чтобы автор точной книги не позволял себе отвлекаться на беллетристику — мы вынуждены пойти на такое единственный раз, но мы это сделаем. Итак, принеся наши извинения таким читателям, начинаем с примера не документального, но зато всем неплохо известного. А взят он из романа «Семнадцать мгновений весны» Ю.С. Семенова. Опять же я не могу указать только на один какой-то фрагмент, а речь идет там о целой сюжетной линии, но такой, которая является линией самого дальнего плана.

В книге, по-моему, прослеживаются четыре сюжетные линии, довольно тесно переплетенные между собой. Первая линия: Штирлиц получает задание из Центра сорвать переговоры Гиммлера с Алленом Даллесом и выполняет его через гиммлеровского конкурента М. Бормана; вторая линия: проверка Холтоффом всех дел Штирлица по приказу начальника гестапо Мюллера; третья линия: разоблачение радистки, ее арест самим Штирлицем, ее случайное спасение и счастливый вывоз через Швейцарию; четвертая линия (нас интересующая!) начинается несколько ранее основных событий: в 1944 году гестапо арестовало физика-ядерщика Рунге, как избравшего «вражеский путь развития физики», да еще и человека с примесью еврейской крови! Штирлиц занялся «делом физиков» по поручению своего шефа Шелленберга, он постарался, чтобы Рунге остался в тюрьме и, таким образом, атомная бомба не была создана фашистской Германией. Холтофф по поручению Мюллера провоцировал Штирлица на уход на Запад через окно на швейцарской границе, за что «глупый, доверчивый» Холтофф и получил бутылкой коньяка по голове и был доставлен в кабинет начальника гестапо. Когда Мюллер устроил Штирлицу допрос (это как бы финал второй сюжетной линии), первые вопросы касались именно «дела физиков», а уж потом Мюллер начал игру вокруг чемодана с рацией и шифровкой в Берне. Вот так это выглядит вкратце, но здесь есть кое-какие красноречивые детали, и мне было бы нужно их напомнить[86]. Больше ничего в книге по «делу физиков» нет.

Стоит, разумеется, прокомментировать эту сюжетную линию и все то, что с ней связано; тем более что в этом художественном произведении отражено многообразие методов, которое мы не сможем найти в реальности: «нашими» «Штирлицами» все надежно упрятано так, что и концов не сыскать — так что, повторяю, не найдя описания ни одного реального явления во всей полноте, я вынужден был пойти по пути беллетристики.

Итак, если описать весь ход этой линии в хронологическом порядке, то события происходят так: Рунге делает важное открытие — это открытие противоречит всему тому, что «понаоткрывали» другие, — но у этих других хорошие отношения с сильными мира сего — от них следует донос на Рунге — анализ доноса и положительная санкция шефа гестапо Мюллера — арест физика Рунге — информация об этом «доходит» до Штирлица — обработка втемную Штирлицем Шелленберга — получение Штирлицем задания курировать разведывательную сторону «дела физика Рунге» — Штирлиц убеждается в том, что методологически прав Рунге, и оставляет последнего сидеть в лагере — Штирлиц постоянно работает по прикрытию своей игры — Штирлица раскрывают, но доказать ничего не могут: позиция этого «вредителя» по-своему безупречна, прежде всего потому, что заранее продумана и надежно подстрахована, а как только его прижал Холтофф, он сразу же выдает свое безупречное алиби: я-де поверил «старым членам движения, проверенным арийцам и физикам, которых лично награждал сам фюрер». Какие после этого могут быть претензии лично к нему? Именно это стоит выделить — здесь у Штирлица и ему подобных идеальное прикрытие, и ни одну операцию такие люди не начинают, не имея такого рода алиби: «Холтофф ходил вокруг самых уязвимых узлов в его операции с физиками. Однако Холтофф был недостаточно подготовлен, чтобы сформулировать обвинение, а каждый пункт, к которому он выходил — скорее интуитивно, чем доказуемо, — мог быть опровергнут или, во всяком случае, имел два толкования». И позиция самого Штирлица настолько безупречна, что даже шеф гестапо Мюллер, совершивший ошибку в самом начале интриги, вынужден признать «правоту» Штирлица и перейти на его сторону. Штирлиц находится в очень выгодном положении — он воспользовался заранее проигрышной для гестапо ситуацией, продумал дальнейшую игру и, даже вроде бы обороняясь, все равно имеет шансы на победу. Он в такой ситуации, когда прикрывается мнением либо изначально глупого, либо обработанного начальника, в том числе и самого высокого ранга. Итак, надо иметь как минимум две трактовки своих действий, и тогда никто не придерется. Обратите внимание, что система доказательств Штирлица строится на идеологемах. Он начинает говорить точь-в-точь, как доктор Геббельс. Он («дока Штирлиц», как о нем говорится) строит свои доказательства не на логике, а на разного рода терминологических мистификациях, которые вносят дополнительные сложности в неустоявшийся понятийный аппарат и затуманивают существо рассматриваемой проблемы. Воистину: ай да Штирлиц, ай да сукин сын!

Рассказать обо всех операциях типа «Дело Штирлица против Рунге», проведенных в позднем СССР, немыслимо, и мы только сможем отметить некоторые. Итак, под свертыванием мы будем понимать усилия по остановке развития передовой науки и уничтожение научных школ; закрытие, сокращение и прекращение деятельности организационно-функциональных структур, игнорирование мирового опыта, отказ от лучших методов в пользу набора бессмысленных идеологических штампов, увольнение, снятие, перевод и/или арест научных кадров и тех, кто поддерживает их в администрации, — так всегда создаются на первый взгляд неадекватные системы, за которыми замаскированы замыслы нанести подлинный ущерб. Наши поиски по-своему не упорядочены и будут касаться не только общественных или естественных наук, но и общих моментов, связанных с наукой и техникой.

Пленум ЦК КПСС по научно-технической революции

На первый взгляд это дело имеет сугубо субъективные корни — не устраивал человек, которому было поручено возглавить это дело. И «форум завалили»…

Так об этом говорится в воспоминаниях Е.К. Лигачева: «Вообще говоря, Пленум по НТР намечался еще при Брежневе: многие в партии понимали, что в дверь стучится очередная научно-техническая революция, которая во многом обновит представления о производительных силах и производственных отношениях. В то время развитые страны Запада только-только приступили к перестройке своей промышленности, сельского хозяйства, и мы с нашим громадным научно-техническим и интеллектуальным потенциалом могли бы успеть на мировой поезд НТР, мчавшийся в третье тысячелетие.

Однако год шел за годом, а Пленум все откладывали и откладывали. (…) Только в 1984 году, уже в период Черненко, Политбюро назначило такой Пленум. Докладчиком на нем утвердили Горбачева. Это была большая ответственность, но и честь. В партии издавна сложилась традиция: тот, кто выступает с докладом на Пленуме ЦК, становится одной из влиятельных фигур в КПСС. С учетом слабого здоровья Черненко и в связи с этим общей неустойчивости в высшем эшелоне власти такое поручение рассматривалось как усиление политического веса Горбачева в партии, обществе. Михаил Сергеевич начал усиленно готовиться к Пленуму. Подняли материалы, накопившиеся в ЦК за прошлые годы, начались консультации с учеными, производственниками. Активно помогал в этом деле секретарь ЦК Н.И. Рыжков. Главный стержень доклада сразу обрисовывался весьма четко: необходимо быстро завершить технологический прорыв к новым достижениям НТР. И вдруг, по-моему, в декабре 1984 года, незадолго до очередного Пленума ЦК Горбачев сказал мне:

— Знаешь, Егор, начинает формироваться мнение о том, чтобы отложить Пленум по НТР. В общем, заваливают Пленум…

Эту новую тенденцию мы расценили однозначно: кто-то боится усиления позиций Горбачева. Помню, Михаил Сергеевич в тот раз в сердцах воскликнул:

— Надо же! Завалить такое важное для страны дело! Коренной вопрос!

А ларчик открывался просто. Горбачев знал, что это делается в угоду чьим-то личным политическим амбициям. Мы оба хорошо понимали, что происходит.

Вскоре на заседании Политбюро Черненко объявил:

— Высказывается мысль, что Пленум по научно-техническому прогрессу сейчас проводить не стоит. Чем объясняют? Скоро съезд партии, и такой большой вопрос обсуждать, видимо, нецелесообразно, поговорим о нем на съезде. (…)

Так была похоронена еще одна попытка всерьез, с привлечением большого интеллектуального потенциала поговорить о проблемах НТР, которые все сильнее стучались в двери страны. И только в середине 1985 года состоялось, наконец, в Кремле всепартийное совещание по проблемам науки, техники, производства»[87].

Впрочем, отметим, что главное было не в том, чтобы преградить путь М.С. Горбачеву к возвышению, потому что 10 декабря 1984 г. состоялась довольно-таки широкая научно-практическая конференция по вопросам идеологии. И там-то как раз выступал М.С. Горбачев. Конечно же, не Пленум, но если по вопросам идеологии — то тогда можно…

Звезда и смерть советских компьютеров

В 1969 г. странам Варшавского договора была навязана организационно-компьютерная технология ЕС, списанная с типа ІВМ-360, ЭВМ 3-го поколения, после этого на Западе сразу же от нее отказались и перешли на «персоналки». При этом были загублены советские системы «Сетунь» и «Эльбрус»[88].

«В этой связи вспоминаю статью из журнала „Плановое хозяйство“ (май 1975 г.), написанную академиком Г.А. Арбатовым (…)

О чем же в ней шла речь?

В частности, о том, что в США накоплен богатый опыт ошибок, неудач и просчетов в управлении и нам следует эти американские ошибки учесть. Одна из серьезных ошибок общего характера, по мнению Арбатова, состояла в следующем: это „наблюдавшаяся в течение ряда лет чрезмерная переоценка роли ЭВМ в управлении — „электронный бум“, заслонивший, оттеснивший на второй план организационные структуры управления, методы принятия решений, „человеческий элемент“ в управлении и т. д“. И далее автор писал: „Анализ отечественного и мирового опыта позволяет сделать вывод, что АСУ (автоматизированная система управления) является подчиненным элементом по отношению к организационному механизму управления“.

Не берусь дискутировать с академиком по части специфических, научных проблем управления. (Вполне можно было бы это сделать хотя бы потому, что директор Института США и Канады АН СССР Г.А. Арбатов не является специалистом в области управления.)

Но не могу не напомнить, что страна наша к тому времени уже вложила в развитие АСУ миллиарды рублей — они отдельной строкой проходили в „Основных направлениях“, принимавшихся несколькими съездами КПСС.

Но, увы, внимание к АСУ постепенно стало ослабевать — ведь их провозгласили „подчиненным элементом“ по отношению к управленческим структурам. Этот тезис, кстати, давал огромный простор для реорганизаторского зуда, который очень мил сердцу некоторых наших руководителей, потому-то АСУ им и мешали. В результате громадные вложенные средства не дали отдачи. А что касается чрезмерной переоценки „электронного бума“ в США, то здесь комментарии и вовсе излишни.

Я далек от мысли, что одна статья академика могла серьезно повлиять на отношение к перспективам развития АСУ в целом. Но ведь эти мнения высказывались и „наверху“»[89]. Попытки решить вопрос традиционно для советской системы, т. е. создать отдельное министерство, не проходили из-за позиции Д.Ф. Устинова: в этом случае из курируемых им оборонных отраслей ушли бы лучшие предприятия. Только при Ю.В. Андропове был создан Госкомитет. Но компьютерную революцию к тому времени мы прозевали.

Общегосударственная автоматизированная система сбора и обработки информации

Наряду с компьютерами не получила развития и общегосударственная система АСУ, которая получила название «ОГАС». Что она собой должна была представлять, мы видим из названия. Учет, планирование и управление народным хозяйством — по аналогии с современностью назовем ее коротко так: Советский Интернет. В то время она должна была быть всеобщей компьютерной сетью для всего государственного и народно-хозяйственного аппарата. Именно так это замышлялось ее инициатором и активным пропагандистом директором Института кибернетики АН Украинской ССР, академиком, Героем Соцтруда, лауреатом, депутатом и проч. В.М. Глушковым, который занимался ею с 1962 г. Система требовала 15 лет работы и значительных капвложений. Предполагался ее универсальный характер: помимо прочего она должна была и обеспечивать расчеты с населением в безналичной форме. Но все материалы по этой, даже самой невинной части заставили уничтожить.

Окончательно проект В.М. Глушкова «зарубался» на заседании Политбюро ЦК, и все, как и всегда в таких случаях, выглядело благопристойно: председательствующий М.А. Суслов спросил мнения его членов:

— Товарищи, может быть, мы совершаем ошибку сейчас, что не принимаем проект в полной мере, но это настолько революционные преобразования, что нам трудно сейчас. Может, давайте пока попробуем вот так, а потом видно будет, как быть. (Обращаясь к В.М. Глушкову.) Как вы думаете?

— Михаил Андреевич, я могу вам только одно сказать, что если мы сегодня этого не сделаем, то во второй половине 70-х годов советская экономика столкнется с такими трудностями, что все равно придется вернуться.

И те штирлицы, которые «зарубали» проект, отлично понимали, что делали. Они знали, что это надо давить: подсказка шла из-за рубежа, где некий В. Зорза писал, что «царь советской кибернетики В.М. Глушков предлагает заменить кремлевских руководителей вычислительными машинами»[90].

И это были коммунисты, люди, которые по своему определению должны были запускать проекты будущего, иначе непонятно, на чем они хотели считать при своем коммунизме: на счетах, в лаптях и при свечках?

Академик умер на 60-м году жизни в 1982 г., и идея заглохла, оставив после себя только несколько книжек. В области общественных наук со временем предполагалось создать нечто близкое: САЦНИОН — сеть автоматизированных центров научной информации по общественным наукам[91].

Конъюнктурный институт

Он существовал в 1920–1929 гг. Им руководил Н.Д. Кондратьев. Как пишут, первым начал громить его некий P.E. Вайсберг, опубликовав статью в центральном журнале. Да и сам выход статьи там подразумевал ее директивный характер. Н.Д. Кондратьев был арестован в 1931 г., расстрелян в 1938 г. Такова же была судьба и A.B. Чаянова: началось с критики Г. Зиновьева, потом, как ни странно, закрепил этот погром И.В. Сталин, который в своей речи «К вопросам аграрной политики в СССР на конференции марксистов-аграрников» 27 декабря 1929 г., назвав их воззрения «теорией „устойчивости“ мелкобуржуазного хозяйства», в частности, сказал: «Непонятно только, почему антинаучные теории „советских“ экономистов типа Чаяновых должны иметь свободное хождение в нашей печати?»[92]. Для самого A.B. Чаянова это кончилось весьма печально. 21 июля 1930 г. он был арестован, а 26 января 1932 г. осужден с группой коллег и выслан в Казахстан, в 1937 г. ему были предъявлены новые обвинения, и 3 октября того же года он был расстрелян. В 1987 г. он был посмертно реабилитирован.

Институт мирового хозяйства и мировой политики