— Банкет, как в лучших домах Филадельфии, — добавил Турчанинов.
— А вы, — подхватил я, обращаясь к Турчанинову, — как испытанный лектор, прочтете короткую лекцию о жизненном и творческом пути Зины. Название сами придумаете.
— Хорошо, — отозвался Турчанинов, — кроме того, я организую музей подарков Зине Малышевой от трудящихся. И буду его директором и экскурсоводом.
— А я, — сказал Георге, — буду заведовать музыкальной частью.
И все же, сколько бы мы ни изощрялись в выдумках, жизнь приготовила Зине куда более ценный и неожиданный подарок.
В тот день утро выдалось ясное и теплое. Мы с Вениамином Иезекильевичем работали в лагере, когда вдруг со стороны городища послышался сильный шум и крики. Потом на гребне вала показалась Зина. Она бежала к лагерю, раскинув руки, и вот уже стало видно ее торжествующее, радостное лицо. Руки ее как бы прорывали тень от листьев, впуская в лагерь все новые потоки солнечных лучей.
— Вода, — кричала она, — вода!
Мы с Вениамином Иезекильевичем пошли ей навстречу.
— Какая вода, Зина? —-спросил я.
— Живая, — задыхаясь от быстрого бега, ответила Зина, — настоящая живая вода.
Когда мы трое поднялись на вал, я увидел на дне раскопа, под полностью снятой коркой из глины и дерева, огромный двойной сруб из темных дубовых бревен. Внутри сруба, постепенно заполняя его, клокотала и пенилась ярко-голубая вода.
— Колодец, — закричал Георге, увидев меня, — да не простой, какой-то огромный, двухкамерный!
Внезапно из глубины колодца вынырнул по пояс какой-то мощный человек, вдохнул воздух и снова ушел под воду.
— Кто это? — спросил я с изумлением.
— Да это же Саня Барабанов! Он без очков, вот вы и не узнали. Он венцы считает, пока совсем не залило.
— А ведь заливает все быстрее, — жалобно воскликнула Зина, — что же делать?!
— Едем в колхоз за подмогой, — сказал я и оглянулся, ища глазами Гармаша. Его не было, зато внизу, у подножия вала, стояла заведенная машина.
Ивана Михайловича я застал в правлении.
— Одолжите самую мощную моторную помпу, какая у вас есть, и трактор, — попросил я.
— А что такое? — осведомился Иван Михайлович.
— Вода. Вода на городище. Та самая, которую вы искали, и много.
Через полчаса мощный ЧТЗ, лязгая гусеницами, пошел на штурм вала, волоча за собой помпу. Но не тут-то было! Наши предки строили этот вал с запасом прочности в 800 лет и с запасом мощности в 200 лошадиных сил. Трактор порычал, порыскал из стороны в сторону и заглох. А вода все прибывала и прибывала. Она уже вышла за пределы сруба и затопляла раскоп.
— Вкопаем столб на валу, зацепим тросом помпу, трос за столб, а другой конец к трактору и втянем помпу, — предложил Георге.
— Иди ты со своими выдумками! — зло отозвался Гармаш. — А ну, возьмем, ребята.
Он ухватился за один из поручней помпы и, напружинившись так, что все веснушки на лице и плечах стали объемными, сдвинул помпу с места. За второй поручень взялся Турчанинов, сзади навалился мокрый Барабанов, а затем и все население лагеря и рабочие. Помпа медленно пошла вверх по валу, а потом вниз по склону и остановилась, прочно закрепленная камнями, у края раскопа. Впускной шланг опустили в раскоп, выпускной перекинули через вал, чихнул мотор несколько раз и заработал. Голубая вода сильной струей потекла через дорогу вниз к ручью. Прошло несколько минут, послышалось фырканье председательского "газика", и Иван Михайлович присоединился к нам.
— Вот это да! Если поперек лощины поставить дамбу, тут такое озеро натечет! Выручили вы меня, товарищи археологи. А где же эта вода раньше была?
— Подождите, дайте раскопать до конца. Ну, а пока что можно сказать? Здесь был большой водоразборный бассейн. Чтобы он не переполнялся, излишек воды сбрасывался сквозь отверстие у подошвы вала в ров. Это создавало дополнительные трудности при штурме городища врагами. Потом, когда люди покидали городище, тут был пожар. Упавшие обугленные бревна, обожженная огнем глина образовали поверх бассейна плотную пробку. Вода нашла много мелких выходов — один из них, должно быть, "Извоарэ Попеску", а другой под землей впадает в ручей на дне лощины...
Помпа не справлялась: едва-едва откачивала она воду, как та набиралась снова и снова. И все же раскопки можно было продолжать. Мы нашли в колодце посуду, наконечники копий, стрел, а главное, части сложного водоподъемного механизма из твердого, как камень, мореного дуба: огромные подшипники, вал, храповик, слеги. Это было удивительной удачей. Вот в Новгороде, там во влажной, заболоченной почве дерево сохраняется веками, в Молдавии же, если оно не обуглено, то истлевает в течение нескольких лет, а здесь, внутри водоема, оно сохранилось 10 столетий. Подобные древнерусские сооружения X-XI веков еще не попадались во время раскопок.
На другое утро бассейн снова был полон водой. Она была все такой же голубой от взвешенных частиц водоносной глины. Как назло, что-то заело в помпе. Пока Гармаш и Георге чинили ее, нетерпеливый Барабанов, а вслед за ним и Турчанинов снова стали нырять в ледяную воду, пытаясь достать что-нибудь со дна. Турчанинов вынырнул, вылез из бассейна и с торжеством показал, раскрыв кулак, потемневший серебряный перстень с резной византийской монограммой.
— Вот, — сказал он Георге, — видал! Это тебе не "воздушный донжон".
— А я тебе говорю, что ты просто осел! — взъерепенился Георге. — Вот теперь мы не сможем определить, где точно находился перстень "in siti"!
Зина, отложив планшет, подбежала к дрожащему от холода Турчанинову и взяла у него перстень.
— Я заметила квадрат, в котором он нырял, а уровень залегания не изменился со вчерашнего вечера. — А потом, обернувшись к Георге, насмешливо добавила: — Читала я, что у древних славян и германцев был институт лаяния, когда можно было поносить должника или оскорбителя самыми последними словами. Вот если бы ты тогда жил, ты был бы обязательно директором этого института.
— Так это же институт в другом смысле, — пытался отпарировать Георге.
— Спасибо за разъяснение, — снисходительно улыбнулась Зина и стала составлять паспорт на перстень.
— Только что был красивый серебряный перстень, — грустно вздохнул Турчанинов, — а теперь индивидуальная находка номер такой-то...
— Интересно все-таки, как же сюда попал византийский перстень? — задумчиво сказал Георге.
В это время затрещала налаженная Гармашем помпа.
Следующие дни были посвящены раскопкам водоразборного бассейна, классификации и изучению найденной в нем керамики и других вещей. Сруб был врыт в материковую почву без каких-либо следов человеческой деятельности. И вдруг, расчищая площадь раскопа, примыкающую к валу, мы открыли под насыпью каменную вымостку. Что это? Может быть, каменная подушка для придания жесткости всей конструкции? Нет. Ее протяженность слишком мала, она ограничена несколькими метрами. Для того, чтобы это выяснить, пришлось вскрыть большой участок насыпи. Трудоемкая и неблагодарная работа. Она требовала второго дыхания терпения. И оно пришло, это второе дыхание. Все ждали, что еще приготовил Корчедар.
В это время меня вызвали в другой отряд экспедиции, а когда я вернулся, раскопки подходили к концу. Под вымосткой оказался забитый камнями и глиной дубовый сруб еще одного большого колодца. Внутри него нашли целый скелет косули и славянскую керамику. На первый-взгляд все это казалось абсурдом: зачем нужно было рыть колодец, чтобы потом засыпать его, забутовывать, над ним возводить насыпь вала, а после этого делать рядом новое водоразборное сооружение? Однако анализ и сопоставление керамики из общих колодцев и учет результатов раскопок прежних лет позволили разгадать и эту последнюю загадку. Славяне поселились на этом месте еще в VI веке, а цитадель городища была сооружена лишь на рубеже IX-X веков. В первый период существования поселения и использовался этот засыпанный потом колодец. Строителям городища выгодно было его засыпать, так как он находился на самой стрелке мыса. А после сооружения вала был сделан новый, более совершенный колодец — целый водоразборный бассейн.
Раскопки закончились, наступило время; упаковки и заколачивания ящиков. Накануне дня рождения Зины все было готово к отъезду. Мы сидели у костра и слушали молдавские песни, которые пел Георге вместе с рабочими.
— Зина, — сказал я ей тихо, — завтра по случаю твоего дня рождения все в лагере будет делаться по твоему, распоряжению. До вечера ты хозяйка. Идет?
Зина улыбнулась, кивнула и скрывая смущение, пошла за хворостом для костра. В это время ко мне подсел Турчанинов.
— Можно задать один вопрос?
— Вы ведь не в армии, Турчанинов, и отлично это знаете. Чего же вы притворяетесь?
— Так вот, — как-то напряженно заговорил он, — я ведь точно знаю: вы хотели выгнать меня из экспедиции. Почему вы этого не сделали?
— Как вам сказать?.. Поверхностному наблюдателю люди, работающие в экспедиции, настоящие экспедиционщики могут показаться односторонними, даже примитивными. Это, конечно, не так. Непрерывное, круглосуточное общение и на раскопках, и в лагере, добровольно принятая необходимость подчинить все свои действия интересам экспедиции, если понимать их в широком смысле, — все это требует предельной простоты и точности отношений. Во всяком случае, их внешних проявлений, какими бы путями человек ни приходил к этой простоте и точности. Тот, кто этого не поймет и этому не следует, должен уйти из экспедиции сам или с посторонней помощью. Вы в конце концов это поняли, потому и остались. Хотя, конечно, за ваши хулиганские штучки, например, за выходку с корреспондентом, вам надо было бы намылить шею!
— Спасибо, — медленно ответил Турчанинов, — спасибо! А теперь хочу вам кое-что сказать. Я ведь чувствовал, что все относятся ко мне по-особому. Не плохо, но по-особому. И от этого я несколько раз порывался уехать. Знаете, что меня удерживало? Материальность, очевидность открытия нового, сопутствующая вашей работе. А потом, помните стихотворение "Прапамять"? О том, как в кружении жизни проносится отражение потерянного навсегда. Кончается стихотворение такой строфой: "Когда же наконец, восставши ото сна, я буду снова я — простой индеец, задремавший в священный вечер у ручья?"
— Знаю это стихотворение.
— Так вот, — продолжал он, — о людях, которые до старости, до тех пор, пока хватит сил, месяцами живут в лесу в палатках, сидят у костров, пристально всматриваясь и вслушиваясь в природу, многие судили бы как не о совсем нормальных субъектах с сильно затянувшимся инфантилизмом. А для вас и для некоторых других специальностей это входит в круг профессиональных обязанностей.
— Думаю, что есть и еще одна причина...
— Вы это серьезно говорите? — спросил Турчанинов.
— Степень серьезности соответствует мере нашего взаимопонимания...
На другой день Зина поднялась с рассветом, но, как ни рано она проснулась, мы встали еще раньше. Когда она вышла из палатки, весь лагерь был уже украшен. На большом столе с надписью "Музей подарков" стояли первые экспонаты. Между деревьями висели бумажные ленты с шутливыми приветствиями и поздравлениями. Над обеденным столом был прибит фанерный щит с огромным — метр на метр — фотопортретом Зины. Перед завтраком Георге прочел праздничный приказ, а потом, когда все вдоволь напоздравлялись, дежурный Саня Барабанов осведомился:
— Зина, вечером будут серенады, вручения подарков и вся программа, а что теперь делать? Ты хозяйка...
— Пойдемте на городище, — сказала Зина.
Вот уже несколько дней как не работала помпа, Зинин раскоп был залит голубоватой водой. Она сквозь траншею, пробитую в толще вала, стекала вниз, ко дну лощины. С городища видно было, как вдалеке возятся колхозные строители, перекрывая дамбой ручей. Мы спустились к самому раскопу. Вот она, живая вода, столетиями скрытая от людей, обреченная течь где-то под землей! Теперь она снова вырвалась на дневную поверхность, она играет и бежит, отражая солнце и небо, и это мы помогли ей.
А потом Зина неожиданно поднялась на гребень вала и стала читать:
Она прочла все стихотворение, и ее звонкий голос, подхваченный порывами ветра, был слышен далеко вокруг. Турчанинов не сразу и каким-то осипшим голосом спросил:
— Откуда ты знаешь эти стихи?
— Да у нас тут прошлый год работал один землекоп, вот он и написал.
— Врешь ты все, — нахмурившись, отрезал Турчанинов, — я знаю эти стихи. Их написал один московский поэт. — И он назвал фамилию.
— Ну, значит, он и работал у нас землекопом, — отпарировала Зина, — не веришь, спроси у кого хочешь из отряда, или у него самого, когда будешь в Москве [1].
Темнело рано, и уже вскоре после обеда по распоряжению Зины мы собрались возле костра. Когда огонь разгорелся и видимый мир сдвинулся, ограниченный отсветами пламени, Зина сказала:
— Скоро мы вернемся, будем анализировать материалы, изучать, сравнивать, писать отчеты... Давайте сегодня пофантазируем... Давайте по очереди придумывать, что было, когда на древнем поселении кипела жизнь, как попал сюда византийский перстень, — словом, обо всем... Вы не против, Георгий Борисович? — обратилась она ко мне.
— Совсем не против. Ведь если факты — это воздух науки, то воображение — ее живая вода. Без воображения факты оставались бы мертвой и неосмысленной грудой информации.
— Ну что ж, — сказала Зина, — вот вам и начинать.
— Это было в середине X века, — неуверенно проговорил я. — Столица Византийской империи Константинополь, глубокая ночь. Тёмные окна императорского дворца. Только в одном из них горит свет. Третий император македонской династии, мыслитель и историк Константин Багрянородный, принимает вызванного среди ночи во дворец молодого аристократа Стилиона.
Император задумчиво говорит:
— Никогда еще со времен самого Юстиниана Великого так не восхваляли империю и императора художники, поэты, музыканты и риторы. Но я не обманываюсь. Подобно тому, как кузнечики в поле стрекочут особенно яростно перед бурей, так хор льстецов поет особенно громко перед катастрофой. Да. Это именно так, — твердо проговорил он. — Империя процветает, но неодолимо зреют внешние и внутренние силы, ведущие ее к гибели.
Стилион слушал молча, не двигаясь. Этот тридцатилетний патриций принадлежал к старинному знатному роду, насчитывающему с десяток поколений. Среди его предков были послы, генералы, главы провинций, магистры и другие высшие чиновники империи. Среди них был даже один "логофет дрома" — чиновник, ведавший государственной почтой и приемом послов. Сам Стилион в свои тридцать лет успел уже, состоя в свите посла, побывать в Персии; он воевал в Египте, Сицилии и Болгарии. Став "протокарабом" — капитаном корабля, — принимал участие в нападении на гнездо арабских корсаров — остров Крит.
Образованный и циничный, изнеженный и мужественный, он одинаково равнодушно мог спать и на камнях, и на бархатном ложе, с насмешливым безразличием принимал как победу, так и поражение.
Поэтому он не дал себе труда поволноваться, когда, разбуженный посреди ночи самим начальником императорской гвардии, он был тайно приведен во дворец и выслушивал здесь то, чего не должен слышать никто. Между тем Константин продолжал:
— Империя окружена могущественными врагами. Еще Юстиниан Великий говорил, что для победы над врагом надо его знать. Мы же знаем о многих из варваров только то, что они хотят. Послы, которых я направляю в разные страны, вместо того чтобы находить и подкупать соглядатаев, сами оказываются подкупленными. Ты знаешь об этом.
— Государь! Вы говорите со мной так откровенно, как говорят либо с очень близкими друзьями, либо с осужденными на казнь.
— Как знать, — с легкой, печальной полуулыбкой ответил император, — может быть, тебе предстоит именно этот выбор.
Стилион, хотя ничем не выдал себя, внутренне содрогнулся. Он хорошо знал эту печальную полуулыбку, с которой император, не задумываясь, отправлял на гибель тысячи людей, как это было во время памятной экспедиции на Крит в прошлом году.
— Что ты знаешь о pyccaх? — внезапно спросил император.
— Почти ничего, — пожал плечами Стилион. — В прошлом году шестьсот руссов, служивших в твоей армии, высадились вместе с нами на Крите. Сражались они храбро и почти все погибли.
— Так вот слушай. Мне было всего два года, когда русский архонт Олег едва не взял Константинополь и прибил свой щит на Золотых воротах, а еще через четыре года нам пришлось заключить унизительный договор с Русью. Девять лет назад, когда мы разорвали этот договор, новый русский архонт, Игорь, на множестве кораблей подошел к Босфору. Мы сожгли эти корабли греческим огнем, но варвары перебрались насушу и провели в империи еще два месяца, грабя Вифинию.
— Об этом я кое-что знаю, — процедил Стилион. — Тогда был убит мой отец.
— Через три года, — словно не слыша слов Стилиона, продолжал император, — Игорь направился в новый поход, и только ценой дорогого откупа и нового договора удалось остановить его войска в низовьях Дуная. Теперь на Руси правит архонтесса Ольга. Она благосклонно внимает канонам нашей святой веры, но я не думаю, чтобы это могло помешать новому вторжению. Руссы — опасный противник. Они мужественны и храбры. Особенно опасны руссы тем, что о них мы мало что знаем.
Ты будешь моим послом в стране руссов, но послом тайным. Ты будешь жить одной жизнью с ними и изучишь все: их военную мощь, их религию, их экономику. Ты узнаешь, как они строят и любят, воюют и ненавидят. Возвращайся через год. Если ты будешь ранен, болен или попадешь в плен, пришли мне донесение и запечатай его вот этим перстнем.
Император снял с пальца тяжелый серебряный перстень с печаткой.
— Готов ли ты? Запомни! У нас нет сил для победы в открытом бою. Зло, преступление, смерть во имя процветания и могущества империи есть благо.
Оставаясь все так же равнодушно-бесстрастным, Стилион сказал:
— Я готов.
Через несколько месяцев после этого разговора в погожий летний вечер на утлой лодке пересёк один из рукавов Дуная высокий человек в темном плаще, заколотом у плеча круглой железной фибулой. Из-под плаща его виднелся кожаный передник и висевшие на широком поясе клещи, молоток, напильник, волочило. Обутый в сыромятные постолы, он шел неспешной, развалистой походкой простолюдина. Так вступил византийский патриций Стилион на берег дунайской старицы, где возвышались каменные стены крепости ромеев, где вспомогательные войска состояли из воинов-печенегов, а оружие для византийского гарнизона ковали болгарские кузнецы.
"Дамиан, кузнец из Фессалоник" — так назвал он себя старосте общины болгарских оружейников и в тот же день приступил к работе, получив в помощники русского пленного Горислава.
Следующие две недели кузнец и его помощник работали с утра до вечера до полного изнеможения, перебрасываясь лишь короткими фразами, необходимыми для дела. Но все же Дамиан узнал, что Горислав происходит из русского города Корчедара, неподалеку от Днестра (Тираса). Вместе с другими своими соплеменниками-тиверцами в составе большого русского войска под командованием самого киевского князя Игоря Горислав принимал участие в походе на Константинополь. Здесь, в низовьях Дуная, во время стычки небольшого передового отряда с византийцами он был тяжело ранен и попал в плен. Когда князь, получив откуп от Византии золотом, драгоценными камнями и заключив выгодный договор, повернул восвояси, о Гориславе, да и не только о нем, наверное, просто забыли.
Дамиан тоже рассказал, как вырос он в болгарской общине славного ромейского города Фессалоники. Как во время нападения арабских пиратов была убита его мать, отец увезен в рабство на Крит. Он поделился с Гориславом и своей мечтой заработать деньги на выкуп отца, а потом...
— Я пойду с тобой, — сказал Горислав, — одному трудно. А на Данастре, в земле руссов, моя родина. Я еще пригожусь тебе там.
И настал день, когда все было готово к побегу. Кандалы Горислава надпилены так, что еле-еле держались, запасены продукты, два крепких лука и стрелы, откованы засапожные ножи. Горислав взял несколько высоких камышинок, вытащил из них сердцевину, а возле султанчиков сделал по небольшому надрезу, чтобы в случае надобности дышать, спрятавшись под водой. Дождавшись вечера, когда частый здесь густой туман плотно закрыл все вокруг, Дамиан и Горислав переплыли на левый берег Дуная и, спрятав лодку в камышах, отправились дальше пешком. Они благополучно миновали раскинувшиеся на десятки километров плавни, где болота чередовались с заросшими осокой старицами, и трясины с открытой черной водой, и вышли наконец в степь. По степи пришлось пробираться ночами, далеко обходя дымный пламень костров у печенежских юрт. Впрочем, путникам все же удалось пополнить запасы продовольствия в одной из болгарских деревень, жавшихся к берегам больших озер с густыми зарослями ив. Степь сменилась постепенно лиственным лесом. Он обступил путников со всех сторон. Плотные кроны дубов и буков надежно скрывали не только от палящих солнечных лучей, но и от вражеского глаза. В зыбкой лесной тишине слышалось только пение птиц да журчание родников. Горислав уверенно вел Дамиана сквозь чащу.
Неожиданно рельеф опять изменился. Местность стала холмистой. Поднимаясь на вершины, путники видели внизу в просветах между деревьями изгибающиеся черно-зеленые волны леса, многочисленные разбросанные в долинах села. Когда же они спускались вниз, их поглощал золотистый сумрак.
— Это Русь, — сказал Горислав, жадно вдыхая острый свежий запах листвы и влажной плодородной почвы.
Здесь шли уже не таясь, и к утру шестого дня Горислав вывел Дамиана на вершину холма, где сразу оборвался лес. Внизу, на обоих склонах неширокой лощины, как на двух сложенных вместе гигантских ладонях, лежало большое поселение, целый город!
Оба путника, взволнованные, хотя и каждый по-своему, молча смотрели вниз. По дну лощины протекала речка. Сотни невысоких двускатных крыш, обложенных сверху дерном, то большими, то меньшими кругами — по 3-5 домов в каждом — были разбросаны по всему поселению. Возле многих домов возвышались легкие наземные здания — сараи или мастерские. То там, то здесь белым жарким пламенем полыхали печи, в которые рослые люди мехами накачивали воздух; взмахивали, блестя на солнце, молоты, слышался звон металла. На одном из уклонов лощины, там, где ее пересекали два небольших оврага, помещался детинец. Широкий, наполненный водой ров опоясывал его. Второе защитное кольцо составлял крутой высокий вал, поверх которого находились дубовые городни, а на них забороло. Внутри на плато виднелись расположенные по кругу жилища, блестела в большом прямоугольном бассейне вода. В детинце было два входа. Один внизу, где через речку и ров были переброшены деревянные мостки, которые вели к узким воротам. Над ними на четырех столбах возвышалась островерхая бревенчатая башня. С двух сторон от нее находились две мощные катапульты. Второй проход, еще более узкий, виднелся с противоположной, напольной стороны детинца.
Поделиться книгой: