Зина покраснела.

— Вы на работе, — сказал я Турчанинову, — замечания ваши будете делать в лагере. — Потом я сказал Зине, чтобы она передала Вениамину Иезекильевичу остеологический материал из раскопа и подготовилась, так как в 7 часов вечера будет обсуждение ее дневника.

Получив свои любимые кости — за два года мы выкопали очень много костей животных, — Вениамин Иезекильевич с помощью двух рабочих перетащил их в лагерь, вынул блокнот, ручку, штангель, рулетку и засел за работу. Мы с Георге осмотрели раскопки вала и рва, где все шло, как и предполагалось. Ров шириною более 20 метров и глубиною до 4 метров был прорезан траншеей до самого дна. В основе вала лежала конструкция из толстых дубовых бревен и плотная, как камень, масса, получившаяся в результате армирования слоя жидкой глины дубовыми ветвями. Кроме того, на вершине вала находились остатки городен — бревенчатых срубов, заполненных землей и камнями. Очевидно, на городнях было установлено еще и забороло — крытая галерея, под защитой которой стояли часовые. От дна рва и до заборола возвышалась крутая стена до 15 метров высотой. Все вместе это было очень сильное укрепление, кольцом опоясывающее городище.

По дороге в лагерь я спросил у Георге:

— Ну, как Зина ведет раскоп? Ведь это первый в ее жизни.

— Хорошо.

— И с рабочими справляется?

— Да. Вот только Турчанинов этот... Придраться не к чему, а только есть в нем какая-то неточность...

Когда я пришел в лагерь, то уже не застал корреспондента. Он очень спешил и на попутной машине уехал в районный центр.

К 7 часам вечера все население лагеря собралось в столовую для обсуждения дневника. Зина к этому времени развесила уже все чертежи на фанерных щитах и сидела за столом. Она заметно волновалась. Не меньше волновался и я, хотя это, наверное, не так бросалось в глаза. Эта девушка в прошлом году была впервые направлена на практику в экспедицию по окончании первого курса истфака одного из северных институтов. Она поразила нас своей удивительной необразованностью, наивностью в сочетании с ненасытной жаждой знания и природным умом. Много раз бывало так, что я впадал в отчаяние от ее дремучего невежества, но всегда мне возвращали надежду Зинино трудолюбие и наблюдательность. Она очень много успела узнать и понять за первый сезон работы в экспедиции. Как-то незаметно борьба за "бессмертную душу" Зины стала кровным делом всех археологов экспедиции. И вот на второй год она вопреки всем установившимся правилам была назначена начальником раскопа, да еще и нелегкого.

Упрямо наклонив голову, медленно и четко выговаривая каждое слово, Зина читала дневник, время от времени показывая нужный рисунок или чертеж. Она ни разу не оторвала глаз от дневника, пока не кончила. В дневнике попадались иногда мелкие ошибки и неточности, но их не хотелось замечать. Это была работа профессионального археолога, поэтому у нас она не вызывала никаких лирических или покровительственных чувств, а только желание обсудить кое-что я поспорить. Неожиданным был основной вывод: в раскопе открыты не остатки донжона, а какого-то другого сооружения.

Георге, автор гипотезы о донжоне, потребовал повторить доказательства.

Зина, волнуясь, сказала:

— Камней слишком мало для фундамента башни, хотя они и лежали по кругу. Сегодня сняли последний слой — под камнями чистая глина.

— Как с точки зрения архитектуры, Саня? — спросил я.

— Похоже на правду...

— Камни могли выбрать позже крестьяне окрестных сел для хозяйственных надобностей, — горячо вступился за свою гипотезу Георге, — что ты на это скажешь?

Зина задумалась и медлила с ответом.

Георге подошел к щиту с чертежами, внимательно посмотрел на него и вдруг сказал:

— Нет, не могли разобрать камни позже... — Почему? — с радостным удивлением спросила Зина.

— А вот смотри. Над слоем камней слой серого суглинка, а над ним слой ила с молдавской керамикой XIV-XVII веков, в это время здесь и был водоем. Оба слоя без всяких следов перекопов и ям. Значит, начиная с XIV века никто не выбирал отсюда камни. Никто не мог этого сделать и до XIV века. Городище было покинуто в начале XII века под напором кочевников, и до XIV века ни здесь, ни в окрестностях никто не жил.

— А что же это тогда такое? — заинтересованно спросил Турчанинов. — И что нам делать дальше?

— Что это, мы еще не знаем, — ответил я, — безусловно, остатки какого-то общественного сооружения. А дальше — надо продолжать раскопки.

И раскопки продолжались. Под слоем камней показались толстые дубовые бревна. Грунт стал опять глинистым и твердым, как камень. День шел за днем, а Корчедар упорно цеплялся за свою последнюю тайну.

Как-то меня пригласил к обеду давний приятель, председатель колхоза Иван Михайлович. Придя к нему, я не без некоторого удивления увидел благообразного старика Попеску — отставного священника. Попеску был человеком довольно образованным и занятным и уже несколько десятилетий весь свой досуг посвящал поискам водных источников. В Молдавии, как и во всякой южной стране, питьевая вода — особенно важная проблема. По старинному обычаю многие люди, в семье которых произошло какое-нибудь событие, в память о нем находили источник, заключали его в том месте, где он вытекает из земли, в обрезок железной трубы, делали небольшой бассейн из камней и цемента, сбоку нишу, в которую ставили кружку, рядом вкапывали скамейку и большой крест, который покрывали резьбой, подчас очень талантливой и интересной. Этот трогательный обычай был и глубоко рационален. Когда едешь по степи, крест виден издалека. Увидишь крест — значит, там вода. Подъезжай, напейся, напои лошадей, залей воды в радиатор. И вот пришло же в голову каким-то умникам под видом борьбы с религиозными пережитками сломать все кресты. Так уничтожили многие старинные, красочные и своеобразные произведения народного молдавского искусства. Да и труднее стало находить в дороге воду.

Не один десяток источников в районе Корчедара носит имя их открывателя и называется "Извоарэ (источник) Попеску". Я не мог понять, зачем пригласил среди бела дня вечно занятый Иван Михайлович Попеску и меня. Загадка разрешилась после первого же бокала вина.

— Вода нужна, — сдвинув выгоревшие добела брови, сказал Иван Михайлович. — В той долине, где городище, должна быть большая животноводческая ферма. Все там есть для этого, одного мало — воды. Ручеек, ползущий по дну лощины, да источник у подножия городища.

— А производили ли вы поиски вокруг, достопочтенный Иван Михайлович? — спросил Попеску.

— Искали, — махнул рукой председатель, — сколько трудодней на шурфы потратили... Нигде нет воды. Может, вы поможете?

— А чем же наша экспедиция может быть вам полезна? — поинтересовался я.

— Скажите, людям, которые жили на древнем городище и вокруг него, могло хватать воды из ручья и источника?

— Нет, — подумав, сказал я, — даже если ручей и был намного полноводнее тысячу лет назад, все равно не могло. На поселении жило несколько тысяч человек. Той воды, что есть сейчас, даже для питья и умывания не хватило бы. А ведь здесь жили сотни ремесленников — металлурги, гончары, литейщики. Им для производства нужно было очень много воды. Должна быть здесь вода. Ищите еще.

— Ищущий да обрящет! — сказал Попеску и поднял вверх толстый указательный палец.

Иван Михайлович приободрился было, но потом развел руками.

— Да где же искать? Уж сколько искали! Специалистов из района вызывали.

— Помнится мне, — задумчиво сказал Попеску, — лет 40 назад, когда нашел я источник у подножия читацуи — городища, по-вашему, — и источник этот оформил, первое время в бассейне сильный отстой был — частицы голубой водоносной глины. Она бывает там, где издавна много воды.

— Водоносный слой? — спросил Иван Михайлович. — Как же это может быть? Ведь за источником крутой склон?

— Да и мне было удивительно, — сказал Попеску, — искал я тогда и на городище и выше его, да ничего не нашел.

— А вы ничего не обнаружили на городище? — спросил меня Иван Михайлович.

— Нет. Во впадине в нижней части городища была вода в XIV-XVII веках, да только, видимо, стоячая — из весенних вод. А потом, когда впадина заполнилась илом, этой воде негде было собираться. Ведь на городище с XII века никто не жил, некому было и чистить впадину.

— Ну, ладно, — вздохнул Иван Михайлович, — подумайте, может, чего и надумаете. А теперь, — улыбаясь, продолжал он, — хочу вас повеселить, Георгий Борисович. Изрядные шутники, видно, работают в вашей экспедиции.

И он протянул мне свежую газету. С листа на меня глядела улыбающаяся физиономия Турчанинова, за ним раскоп. Очерк занимал почти целый подвал. Можно было подумать, что это описывается не работа экспедиции, а опереточный спектакль. Я, например, был изображен в каком-то развевающемся на ветру голубом плаще. В довершение всего в очерке было рассказано, как во время пожара в колхозной овчарне архитектор экспедиции тов. Барабанов вынес на своих плечах около 60 колхозных баранов. Это было самой бессовестной ложью, которую мне приходилось когда-либо читать.

— Да вы не расстраивайтесь, — сказал, улыбаясь, Иван Михайлович, — если бы вызнали, что иногда про нас пишут...

По дороге в лагерь я проклинал собственное легкомыслие. Видел же я, как Турчанинов морочит голову этому доверчивому корреспонденту. Тот еще восхищался турчаниновским простодушием и наивностью. А бараны — это, конечно, страшная месть за первый трудовой подвиг, который Барабанов заставил совершить Турчанинова в день знакомства. "Надо будет немедленно выгнать его из экспедиции", — размышлял я.

Когда я вернулся в лагерь, все грелись вокруг костра: надвигалась осень. Глубокий и сдержанный голос Турчанинова звучал в темноте: "Река раскинулась. Течет, грустит лениво и моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва в степи грустят стога..."

Я поневоле заслушался.

Когда Турчанинов кончил, Зина тихо спросила:

— Что это, Гриша?

— Блок, — коротко ответил Турчанинов.

— Блок...

Турчанинов ласково продолжал:

— Ты в своем Пучеже только один блок и знаешь: механизм в форме колеса с желобком по окружности, а был еще, между прочим, и другой Блок — Александр. Как и я, он родился в семье профессора и сначала учился на юридическом факультете. Правда, в дальнейшем наши пути несколько разошлись. Он стал великим русским поэтом, а я копаю землю под твоим очаровательным руководством.

Обаяние поэзии кончилось. "Нет, — подумал я мстительно, — тебя надо не просто выгнать из экспедиции, а сначала посмеяться над тобой хорошенько".

— У-у-у-ж-и-и-ин! — раздался неожиданный вопль Митриевны. Вениамин Иезекильевич подскочил на своем брезентовом стуле, чуть не угодив ногами в костер. Все невольно засмеялись.

— Что вы так испугались, Вениамин Иезекильевич, это кричала Митриевна, а не снежный человек, — сказал Барабанов и искоса поглядел на Турчанинова.

— Видите ли, мой друг, между снежным человеком и Митриевной ведь все же существенная разница: снежный человек — выдумка досужих фантазеров, а наша Митриевна — воплощенная реальность.

— Почему же снежный человек — выдумка? — вступил в разговор Турчанинов. — Это тоже реальность.

— А вы откуда знаете? — быстро спросил я.

— Да я сам член Всесоюзной комиссии по снежному человеку, — запальчиво ответил Турчанинов и тут же прикусил язык, но было уже поздно.

"Наконец-то, — с торжеством подумал я, — прекрасный повод, да и тонус у отряда поднимется", — и, взяв Турчанинова под руку, повел его к столу.

— Вы знаете, — сказал я, подражая ласковым интонациям Турчанинова в разговоре с Зиной, — что у нас принято каждую субботу перед вечерним костром читать лекции. А вы пока что ни о чем не рассказывали. Снежный человек — какая захватывающая тема! А ведь вы член Международного бюро...

— Всесоюзной комиссии, — жалким голосом поправил Турчанинов, — я не буду читать этой лекции.

— Почему же не будете? Будете. Через три дня суббота. Не теряйте времени — готовьтесь.

— Не буду я читать в такой аудитории да еще в присутствии Вениамина Иезекильевича! — нервно воскликнул Турчанинов.

— Вы знаете, что такое дисциплина в экспедиции? — строго спросил я. — Либо вы будете читать лекцию, либо уедете.

Турчанинов сел за стол и за время ужина не произнес ни одного слова. Зина, которая была дежурной, несколько раз предлагала ему добавку, но он даже не отвечал.

Перед сном я пригласил к себе в палатку Барабанова и молча протянул ему газету со статьей вдохновленного Турчаниновым корреспондента.

Читая, Барабанов все больше и больше мрачнел, а когда дошел до описания пожара в овчарне, то даже при свете "летучей мыши" было видно, как у нею побагровела шея и заходили желваки на скулах.

— Вот что, Саня, — сказал я ему, — я знаю твои босяцкие привычки. Но у нас экспедиция Академии наук, никакой физической расправы я не допущу. А вот в субботу Турчанинов будет читать лекцию о снежном человеке. Подумай, как лучше подготовить это культурное мероприятие.

Турчанинов все свободное время трудился не покладая рук. В субботу, сразу же после работы, на деревьях появились многочисленные плакаты и рисунки со смешными изображениями снежного человека. У него были все характерные признаки, описанные "очевидцами": оттопыренные большие пальцы ног и мохнатая спина. Лозунг гласил: "У каждого из нас должен быть свой снежный человек!".

После ужина все расселись около костра, и Турчанинов начал читать свою лекцию. Нужно отдать ему должное — он проявил изрядное хитроумие. Лекция была построена как некий симбиоз поэзии и иронии. Неважно, дескать, есть ли снежный человек или нет его, важно, что у людей есть мечта о чем-то необычном, удивительном.

Я уже начал было беспокоиться, но потом сообразил, что ему придется сказать и что-то позитивное. Иначе чем оправдать высокую комиссию, членом которой он состоит. Турчанинов хотел было кончить на милой шутке, но Георге тут же спросил его, есть ли хоть какие-нибудь доказательства существования снежного человека.

Турчанинов затравленно оглядел аудиторию, махнул рукой и пустился во все тяжкие. Посыпались свидетельства "очевидцев": знатного чабана-орденоносца, которого снежный человек треснул дубинкой по голове, когда он расположился в горах поужинать; секретаря райкома, которому снежный человек перебежал дорогу, когда тот возвращался на "газике" домой; каких-то иностранных ученых с очень звучными, но незнакомыми фамилиями. Я жалел, что был вынужден сохранять нейтралитет, но знал, что Турчанинов находится в руках товарищей по отряду и что это опытные и надежные руки. Выступили почти все. Георге и Гармаш разбили всю логику докладчика. Неожиданно взявшая слово Митриевна, стараясь сдержать раскаты своего могучего голоса, произнесла что-то жалостливое, от чего положение Турчанинова еще ухудшилось. Но все было бы ничего, если бы не Вениамин Иезекильевич. Сохраняя обычную вежливость и корректность, он, даже не отрицая теоретически возможность существования снежного человека, ясно показал весь дилетантизм доклада, всю смехотворность приведенных примеров...

Когда Вениамин Иезекильевич закончил, слово попросил упорно молчавший до этого Барабанов:

— Это все тоскливые рассуждения. Возражаю. У меня есть реальные и наглядные доказательства существования снежного человека.

Аудитория заволновалась. И тут на самодельном экране показалась надпись: "Приключения снежного человека в ПДЭ" — то есть в нашей Прутско-Днестровской экспедиции. Затем появился сам снежный человек. Он имел оттопыренные в стороны большие пальцы ног, волосатую спину и руки, спускавшиеся ниже колен, и в то же время это был, несомненно, Турчанинов. По мере того, как разматывался рулон, показывалась безжалостно осмеянная история пребывания Турчанинова в ПДЭ. Тут был и первый его "трудовой подвиг" и другие еще неизвестные мне страницы его биографии. Не успел замолкнуть общий смех, как Турчанинов молча и яростно прыгнул на Барабанова. Они покатились по земле. Но потом Барабанов, видно, пришел в себя: он встал и, зажав Турчанинова в огромных ручищах, легко поднял его над головой. Я ужаснулся, думая, что он сейчас швырнет Турчанинова в огонь, и в то же время я чувствовал в этой сцене что-то эпическое. Зажатый в тиски, Турчанинов тщетно извивался, стараясь вырваться. Но тут Барабанов опустил Турчанинова на землю, демонстративно сдул у него с плеча невидимую пылинку, махнул рукой и, насвистывая, пошел к себе в палатку.

Огромные раскопы вала и рва были закончены. Завершены были и исследования гетского и славянского могильников. Оставался один только Зинин раскоп, непонятный и вместе с тем не слишком интересный. Зина нервничала. Она чувствовала себя виноватой в задержке всего отряда, хотя это и было несправедливо.

Все устали. Становилось все холоднее, все труднее работать. Резкие колебания температуры на протяжении суток особенно тяжело переносил Вениамин Иезекильевич. Но он отклонил мое предложение уехать на базу и вместе с нами переносил все трудности работы и быта. А их хватало. Если вечер выдавался теплый, — это предвещало ночью дождь, значит, на другой день придется ждать, пока высохнут раскопы, а в следующую ночь даже в спальном мешке от сырости будет ломить все кости. Если сутки выдавились ясные, то утром на палатках лежал иней. Работать начинали в ватниках. Зажигали маленькие костры возле раскопов. И все равно пальцы коченели. Трудно было даже делать записи в полевой дневник. У чертежников застывала тушь. Постепенно теплело, и к полудню работали даже без рубашек. А потом снова начинало холодать, и к вечеру все опять надевали ватники. Все это было бы еще нестрашно, если бы не надвигался период многодневных проливных дождей, когда хочешь, не хочешь, а полевые работы заканчиваются. Все понимали, что это время близко. Неужели опять тайна Корчедара не будет до конца раскрыта и придется в будущем году снова начинать раскопки? А потом, ведь это первый в жизни раскоп Зины. От результатов этой работы, может быть, зависит все ее будущее. Конечно, раскоп с интересными находками — самое лучшее, на худой конец, пусть даже пустой, но законченный. А сейчас... И почти пустой и незаконченный... Хуже не придумаешь... Выходя ночью покурить, часто видел я слабый оранжевый круг на брезентовом пологе Зининой палатки. Я понимал, что она мучается, думает, но посоветовать мог ей только одно: продолжать работать, искать, — а это она и сама знала.

Однажды вечером внезапно откинулся полог палатки и показалось круглое лицо Митриевны. Вениамин Иезекильевич быстро юркнул в спальный мешок, накрывшись с головой. Митриевна, видимо, от стремления идти бесшумно очень устала, вперевалку она подошла к раскладушке Вениамина Иезекильевича и села прямо на его ноги. Он не подал никаких признаков жизни. Я пододвинул ей стул.

— Здесь вам будет удобнее. Что так поздно, Митриевна? Что случилось?

Отдышавшись, Митриевна прохрипела паровозным шепотом:

— Зинка-то извелась вся...

— Сам вижу, что же тут поделаешь...

— А вот праздник устроить. Именины. Осемнадцатого аккурат ей девятнадцать будет лет.

— Что ж, идея хорошая... А вы как думаете, Вениамин Иезекильевич?

Из мешка послышался слабый голос:

— Весьма целесообразное и тонкое предложение.

В это время в палатку влез голый по пояс Барабанов и сел прямо на пол.

— Молодец, Митриевна, — сказал он.

— А как же ты услышал? — спросил я.

— Такой шепот, наверное, и на городище слышно... Хорошо хоть Зинина палатка на отшибе.

Тут полог палатки снова приоткрылся. Появились заспанный Георге, Турчанинов в своих неизменных джинсах и рыжие лохмы Гармаша.

— Вот что, — сказал я, — все, по-моему, уже ясно. Давайте только распределим обязанности. Ты, Саня, должен взять на себя оформление: плакаты, приветствия, праздничный приказ.

— Ладно, нацарапаю, — как всегда, буркнул Барабанов.

— Ты, Семен Абрамович, обеспечишь продукты и вечернюю иллюминацию — повесишь третью фару на дерево.

Гармаш кивнул головой.

— У меня еще четыре фальшфейера разноцветных осталось, и залп из ружей дадим — салют, как в городе-герое.

— Вы, Митриевна, обеспечиваете стол...