Для галереи города Линца планировалось приобрести около 10 000 картин. Я как-то спросил Гитлера, почему он оказывает столь большое внимание именно этой галерее.
«Может быть, тут дело в моих личных воспоминаниях о том времени, что я провел там в молодости, — ответил он. — Но самое главное в том, что я не согласен с тем, что монополия на сокровища искусства должна принадлежать только крупнейшим столицам мира».
Гитлер весьма любил показывать мне свои архитектурные эскизы, и, должен признаться, меня просто поражало увиденное. И я был не одинок в своем восхищении; многие знаменитые архитекторы находили их потрясающими. Огромное впечатление производили на всех его проекты триумфальных арок, выполненные им в 20-летнем возрасте. «Когда-нибудь они будут возведены по всей Германии!» — заверил меня Гитлер…
Во время строительства Коричневого дома в Мюнхене Гитлер проявил себя как жесткий и требовательный прораб. Он зорко следил за исполнением каждой детали, и все, что ему не нравилось, безжалостно сносилось.
Однажды я спросил его: «Герр Гитлер, почему Вы не стали архитектором? Вы были бы одним из самых лучших!»
«Потому, — ответил он, — что вместо этого я решил стать архитектором Третьего рейха!»
(Читая эти строки из книги Гофмана, трудно избавиться (и в который раз!) от невольной мысли о том, что история XX века могла быть совсем иной, если бы «глупые учителя» не отвергли талантливого 18-летнего юношу и приняли его в Венскую академию искусств. Необычная судьба Гитлера, на мой взгляд, способствует также укреплению веры в предопределение. — В. П.).
Если вкусы большинства европейской элиты и так называемых образованных людей в начале XX века обратились к импрессионизму и частично даже к экспрессионизму и абстракционизму, то с Гитлером подобного поворота не произошло. Он неизменно любил «старых мастеров» и был всегда убежден, что искусство древней Греции и Рима представляло собой кульминацию живописи и скульптуры. Что касается популярности современной живописи, то он полностью относил ее за счет «еврейских проделок». Античность, романтизм и барокко казались ему эпохами истинного искусства. Он особенно гордился тем, что приобрел, например, «Чуму во Флоренции» Ганса Макарта, а также — при содействии Муссолини — копию знаменитого «Дискобола» греческого скульптора Мирона из Элевфер, относящегося к 450 году до н. э. Реннесанс он считал родственным христианскому культу, готику — слишком сильно пропитанной безжизненной средневековой мистикой. И немецкая современная живопись была не в его вкусе, однако он ее покупал, чтобы заставить художников работать. По его мнению, искусство, нуждающееся в интерпретации, — знак деградации и всё того же еврейского влияния, стремящегося подорвать и исказить «арийские ценности».
Сердцем Гитлер оставался художником, человеком искусства всю жизнь. «Против моей воли, — говорил он ночью с 25 на 26 января 1942 года, — я стал политиком. Политика для меня лишь средство для достижения цели. Есть люди, которые думают, что мне будет когда-то трудно не быть таким деятельным, как сейчас. Нет! Тот день должен стать самым прекрасным днем в моей жизни, когда я уйду из политической жизни и оставлю все заботы, мучения и неприятности. Я хочу это сделать, как только после окончания войны выполню все мои политические задачи. Так, 5–6 лет я хотел бы попредаваться своим мыслям и изложить их на бумаге. Войны приходят и уходят. Единственное, что остается, так это культурные ценности. Отсюда и моя любовь к искусству.
Музыка, архитектура — разве это не те силы, которые указы вают путь будущему человечеству?»
До последнего дня жизни на его письменном столе лежали карандаши и бумага для эскизов.
Читайте и слушайте Вагнера!
На встрече с иностранными журналистами в 1935 году Гитлер сказал им: «Каждый, кто хочет понять национал-социалистическую Германию, должен знать Вагнера». Ранее же, еще в 20-е годы, он признавался: «Я чувствую мистическую связь между мной и Вагнером». Надо сказать, что в данном случае вряд ли стоит подозревать фюрера в лукавстве, неискренности, либо в преувеличении: действительно (может быть, лишь за исключением Эккарта! — В. П.), никто не оказал большего влияния на формирование взглядов Гитлера и даже на саму его жизнь, чем этот великий немецкий композитор и мыслитель.
В «Майн кампф» читаем: «В возрасте 12 лет я познакомился с первой оперой в моей жизни. Это был «Лоэнгрин» Вагнера. Я был увлечен до последней степени. Мой юный энтузиазм не знал границ. К его произведениям меня продолжает тянуть всю жизнь…
Все это укрепило во мне глубокое отвращение к той профессии, которую выбрал для меня мой отец… Теперь уже ни просьбы, ни угрозы не могли ничего изменить. Я хотел стать художником, и никакая сила в мире не заставила бы меня стать чиновником». По утверждению Геббельса, только одного вагнеровского «Мейстерзингера» Гитлер видел более сотни раз!
Но еще больше, чем музыкальные произведения, будущего фюрера привлекали политические работы «чародея из Байрейта». На вопрос, что является его любимым чтением, он прямо говорил: «политические сочинения Рихарда Вагнера». И это нисколько не удивляет, ибо, по сути дела, всю свою идеологическую базу — германский национализм, расизм, социализм (не марксистский, а «подлинный»!), превосходство интуиции над разумом, «фюрерпринцип», стремление к созданию «органического» национального государства без классовых различий, ненависть к парламентской демократии и «международным финансистам», мысли о вырождении и путях возрождения, как и многое другое, Гитлер довольно откровенно позаимствовал у создателя «Кольца Нибелунга». Ряд исследователей даже в стиле «Майн кампф» обнаруживают влияние прозы Вагнера.
В связи с тем, что, за исключением, пожалуй, лишь статьи «Иудаизм в музыке», наши современники мало знакомы с политическими трудами «самого великого немца второй половины XIX столетия» (Геббельс), будет, очевидно, совсем нелишне, хотя бы вкратце и в самых общих чертах, рассказать о его мировоззрении, оказавшем, пусть и косвенно, определенное воздействие на события мировой истории в XX веке.
Согласно Вагнеру, две причины привели к нынешней «дегенерации белой расы»: неправильное питание, сделавшее плодоядного вначале человека плотоядным, и смешение рас, глубоко испортившее первобытный характер и наследственные качества древних арийцев. Эти две причины имели следствием порчу самой крови у современных народов и, в частности, у германского народа, — порчу, на которую нужно смотреть как на главную вину в том глубоком разрушении, которое отчетливо замечается теперь среди европейских народов.
Воображение Вагнера очаровывал ариец (индус первобытных времен), — человек, смягченный умиротворяющей религией: «Плодородная и щедрая природа сама предлагала им то, что было нужно им для удовлетворения их жизненных нужд; созерцательная жизнь, серьезное размышление могли привести этих людей, свободных от всякой заботы о пище, к глубокой мысли об этом мире, где, как показал им их долгий опыт, царствуют нужда, забота, жестокая необходимость труда, а также распря и борьба за обладание материальными благами. Брамину, исполненному того чувства, что он, так сказать, был возвращен к новой жизни, воин представлялся необходимым как охранитель внешней безопасности и вследствие этого также — достойным жалости; зато охотник внушал ему глубокий ужас, а истязатель домашних животных казался ему совсем непонятным». Эти люди с такими кроткими нравами умели, однако, доказать несравненную силу своего духа: никакая пытка, никакое обещание никогда не могли заставить их отречься от своих религиозных убеждений. Вагнер потрясен историей трех миллионов индусов, позволивших себе во время голода, устроенного англичанами-спекулянтами, скорее умереть голодной смертью, чем дотронуться до своих домашних животных. Но первобытный человек, кроткий вегетарианец, отказавшийся пролить кровь своих ближних и своих меньших братьев-животных, мало-помалу, под давлением внешних условий вырождается. Занесенный во время своих переселений в менее щедрый климат, он, во избежание голода, становится охотником и плотоядным; он привыкает питаться мясом домашних животных. Так, он постепенно превращается в хищное, кровожадное животное и, в конце концов, находит удовольствие в умерщвлении не только ради удовлетворения голода, но ради самого удовольствия умерщвления.
«Равно как хищный зверь не процветает, — писал Вагнер, — так, видим мы, и хищный человек-победитель медленно чахнет. Вследствие употребления противоестественной пищи он становится жертвою болезней, обнаруживающихся только у него, и никогда уже не достигает нормального конца своих дней и сладкой смерти: под тяжестью только ему одному известных страданий и пыток, которые терзают как тело его, так и душу, он спешит через жизнь тщетных волнений к всегда ужасному концу».
Но как первобытный человек, помещенный в неблагоприятные условия, вынужден был переменить растительную пищу на мясную, так, когда он осознает свое жалкое положение и научится признавать все страдания людей и животных за свои страдания, он может усилием воли возвратиться к исключительно растительной пище. Только при таком условии он может надеяться на возрождение. Но он не должен позволять себе опускать руки при какой бы то ни было трудности практического характера в этом предприятии. Вагнер считал экспериментально доказанной истиной то, что человек может приспособляться к вегетарианскому режиму в любом климате. Гитлер был полностью согласен со своим кумиром и учителем и, как известно, был вегетарианцем. Солидаризировался фюрер с ним и в отношении алкоголя — «отравы, умело используемой евреями в своих целях», и говорил, что мечтает о том дне, когда человечество раз и навсегда освободится от «гнусной тирании алкоголя».
Вторая причина наблюдающегося вырождения, утверждал Вагнер, — смешение рас. Вместе с графом Гобино, изложившем свои идеи в «Опыте о неравенстве человеческих рас», совсем недавно, между прочим, вышедшем на русском языке, Вагнер полагал, что человечество состоит из известного числа совершенно неравных рас: более высокие расы могут господствовать над низшими; только, смешиваясь с последними, они не поднимают на свой уровень низшие расы, а, напротив, дряхлеют и, соединяясь с ними, теряют свое благородство. Нет ничего химеричнее мнимого закона прогресса. Естественное и нормальное явление, открываемое нам всеобщей историей, на самом деле есть вырождение высших рас. Белая раса, великие свершения которой наполняют историю мира, не избавилась от этого общего закона. Смешавшись с желтыми и черными расами, она дала им некоторые из своих качеств и ввела их в историю; но, утратив из-за смешения первоначальную чистоту, она потеряла больше, чем приобрели через соприкосновение с ней низшие расы.
Одна раса, в особенности, представляет собой исключительную опасность для белой расы: это — еврейская раса. «Еврейская опасность», указанная Вагнером в 1850 году в его известной брошюре «Иудаизм в музыке», не переставала тревожить его ум до последних дней жизни. Следует объективно и без предубеждений разобрать теоретические положения Вагнера относительно «еврейского вопроса», ибо они, как представляется, во многом определили бескомпромиссную позицию Гитлера к «главному врагу человечества — мировому еврейству».
Ни одна раса, убежденно поучал Вагнер, не сумела сохранить до такой степени неприкосновенными основные черты своего характера, как еврейская раса. Без отечества, без национального языка еврей остается евреем во всех странах, где бы он ни пребывал, и говорит на их языке. Самые различные скрещивания никогда не делают ему никакого вреда: потомки его воспроизводят всегда еврейский тип. Прежде всего, в духовном отношении. Он не поддается влиянию ни одной из окружающих его религий, «ибо, в действительности, у него нет религии, а есть только вера в известные обетования своего бога; эти обетования не имеют, как во всякой настоящей религии, своего исполнения во вневременной жизни, по ту сторону нашего земного существования, а относятся единственно к нашей земной, настоящей жизни: здесь, в самом деле, призывается еврей властвовать над всеми одушевленными тварями». Закостенелый реалист, приученный долгой наследственностью довольствоваться всяким идеалом, еврей в борьбе за жизнь обнаруживает несравнимые качества. Непроизводительный сам по себе во всех областях, он превосходно умеет извлекать пользу из всех изобретений других, строит своекорыстные спекуляции на всех нуждах и на всех человеческих способностях, торгует даже самыми святыми вещами, как, например, стремлением к идеалу и художественным творчеством. Он — превосходный представитель эгоистической воли к жизни, тип расчетливого хищного зверя, в тысячу раз более опасного и жестокого, чем воинственный хищный зверь; он — воплощенный торжествующий демон человеческого вырождения.
Между семитской расой и расой арийской — полный контраст, Ариец, по своей сущности, идеалист. В созданных им религиях — в брахманизме, как и в христианстве, — всегда заметна основная черта: убеждение в том, что эта жизнь есть зло и что человек должен научиться отрекаться от мира. (К слову сказать, и ислам, пусть и не так откровенно, и в значительно меньшей степени, говорит о том же. Как говорил последний пророк: «жизнь эта лишь игра и забава…». И не потому ли, кстати, Гитлер как-то заметил: «Магометанство могло бы еще меня вдохновить на небо» — В.П) Поэтому ариец чистой расы, в силу своих могущественнейших инстинктов, стремится к победоносной борьбе с падением, к отречению от эгоистической воли. Но он смешивается с окружающими его расами, и это скрещивание печально сказывается на его физическом и моральном состоянии. (В то же время Гитлер никогда не уставал внушать; «Мы никогда не прекратим бороться за арийскую составляющую любого метиса!». Кое-кто и по сию пору усматривает в этом его неуверенность в собственном происхождении.-В. П.).
Из двух великих европейских цивилизаций — латинской и германской — одна, латинская, является на самом деле почти неарийской. По крайней мере, так говорил Вагнер. Раса, наложившая свой отпечаток на эту сложную цивилизацию, — раса семитская, к которой принадлежат также и евреи. Семитский дух глубоко и прочно изменил характер древних цивилизаций, — эллинской и римской; с религиозной точки зрения, — католическая церковь есть произведение латинской расы, в которой еврейский дух глубоко проник в истинную религию Христа. (Практически то же самое говорил и Альфред Розенберг в «Мифе XX века». — В. П.) Раса же германская, как опять-таки убеждали впоследствии Гитлер, Розенберг и другие нацистские идеологи, остается сравнительно более чистой, чем латинские расы, и, может быть, еще можно отыскать среди старинного немецкого дворянства подлинные экземпляры чистой, свободной от всякой примеси расы. Но и она также не сумела оградить себя от чужеземных влияний: такие катастрофы, как, например, Тридцатилетняя война, истощили и глубоко испортили немецкую кровь; так что в настоящее время нельзя сказать, что расовый инстинкт у германцев сохранился в той же мере, в какой этот инстинкт является у евреев. Равно как в былое время семитский дух проник в римский мир, так и теперь можно опасаться, как бы Европу не заполонил еврейский дух. Германцы же, (а ныне и русские! — В. П.), потеряли чувство того, что полезно и что вредно им: они не умеют защищаться от нашествия евреев. Во имя религиозной терпимости и равенства всех исповеданий пред законом, они поставили иудейскую религию, которая вообще не является религией, а лишь идеологией национального выживания и национального господства, на один уровень с различными христианскими исповеданиями. Во имя какого-то абстрактного принципа равенства они пожаловали евреям те же самые права гражданства, что и христианам, не заметив тех громадных опасностей, которым подвергло их подобное безумное решение. Они не заметили, что уже с некоторых пор в современном обществе господствует еврей и еврейский дух. (Представляется необходимым отметить, что Вагнер писал об этом еще в XIX веке! — В. П.). Теперь же идет дело об «эмансипации евреев»; но стоит ли, ведь она уже давно готова! В настоящее время вопрос лишь в том, сумеют ли христиане эмансипироваться от власти евреев.
Как можно в таких условиях сохранять надежду на возрождение? Для того чтобы остановить вырождение человечества, нужно ли белой расе собрать последние силы и выбросить угрожающие ей чужеземные элементы? Если высшая раса роковым образом разрушается при соприкосновении с низшими расами, то не означает ли это, что самим ходом истории человечество обречено на падение и уничтожение?
Вагнер, как и Гобино, были, во многом, лишь теоретиками, поставившими диагноз болезни, но всегда избегавшими крайних выводов и не предлагавшими кардинальных мер лечения. В отличие от них, Гитлер являлся, прежде всего, практиком, наметившим широкомасштабную и долгосрочную программу по оздоровлению белой расы и не брезговавшим применять хирургические средства. Однако, к счастью для большинства человечества, он проиграл войну, и его планы остались погребенными под руинами Третьего рейха…
Существует весьма резкий контраст между взглядами, которых Вагнер придерживался в молодости и в последние годы жизни. Это касается как его религиозных, так и социально-политических воззрений.
В старости он отказался от язычества, проповедовавшегося им в юности, и называл себя христианином, за что, как известно, его резко осуждал Ницше. Гитлер также часто говорил о своей приверженности к «позитивному христианству». Но церковники им не верили и относились к обоим с большой подозрительностью. И правильно делали! Как верно заметил один высокопоставленный служитель римской Церкви: «В основе любого расизма лежит нехристианское поклонение национальному духу», и потому расизм и христианство понятия взаимоисключающие.
У Вагнера есть незаконченная и малоизвестная драма «Иисус из Назарета», по которой, думается, можно составить правильное представление, как об его понимании Христа, так и об его революционном кредо.
Иисус Христос для него — вдохновенный пророк будущего общества, представитель идеального человечества, чистого от всякой грязи и от всякого греха, который сходит в среду выродившихся людей, снимает личину с пороков развращенной цивилизации (Гитлер бы непременно сказал: еврейской цивилизации! — В. П.), и проповедует возвращение к добру, возрождение любовью. «Я освобождаю вас от греха и возвещаю вам вечный закон духа; этот закон — любовь: если вы будете поступать по любви, вы никогда не согрешите». Эти слова, которые Вагнер влагает в уста Христа, вкратце передают всю философскую идею драмы. Вагнер допускает, что Бог и человек вначале составляли одно, что первые люди поэтому жили бессознательно невинными по божественному закону, или, что то же самое, по закону природы. Постепенно к ним пришло сознание, они стали различать полезное от вредного и назвали полезное добром, вредное — злом. Тогда они противопоставили добро злу; они уверовали, что от Бога исходит только добро, что зло происходит от несовершенства человеческой природы, и вместо того, чтобы следовать божественному закону, который бы вел их к самому высокому блаженству, они основали человеческие законы, по которым захотели точно определить добро и зло, справедливое и несправедливое; они создали государство, которое бы следило за соблюдением этих законов. Но эти законы, неполные и несовершенные, сделались причиной горчайших скорбей человечества, ибо ослабили в людях сознание божественного закона, с которым они часто шли вразрез, и дали, таким образом, понятие греха.
Согласно Вагнеру, одним из самых беззаконных законов общества является закон собственности. Каждый человек, по божескому закону, имеет право пользоваться природой и искать в ней удовлетворения своих нужд; но закон собственности освящает только право исключительного пользования, а это — преступление против божеского закона. «Хороший закон: не укради и не пожелай добра ближнего твоего. Кто преступает его, тот совершает грех; а я предостерегаю вас от греха, уча вас: люби твоего ближнего, как самого себя, а потому не старайся копить богатства, и тем самым обирать своего ближнего, вводить его в нужду; ибо, помещая свое богатство под защиту закона людского, ты подстрекаешь ближнего твоего согрешить против закона… Кто копит богатства, которые могут украсть воры, тот первый преступил закон, ибо он взял у своего ближнего то, что было необходимо ему. Кто же тогда вор? Тот ли, кто снял со своего ближнего последнюю рубашку, или тот, кто взял у богатого то, без чего тот может легко обойтись?»
Так человеческие законы внесли в мир соблазн и грех. За тем и пришел Христос, чтобы отменить их, чтобы уничтожить грех и возвестить закон любви. «Мир не осквернен грехом; он совершенен, как Бог, создавший и хранящий его; чисто и всякое создание, живущее во вселенной, ибо его жизнь — любовь Бога, и закон, по которому оно живет — закон любви. Так и жил человек в былое время своей невинности, но познание добра и зла, полезного и вредного разлучило его с самим собой, и он начал жить по законам, созданным им для себя на свою же погибель. И теперь я хочу вернуть человека человеку, уча его снова искать Бога в себе самом, а уже не вне себя; но Бог есть закон любви; и когда мы осознаем это и будем поступать по этому закону так, как бессознательно поступает каждое создание, то будем самим Богом, ибо Бог есть осознание себя».
Ясно, что все это весьма далеко от церковного христианства, но Вагнер утверждал, что именно таков был закон, принесенный людям Иисусом. Однако человечество, закостеневшее во зле, не послушалось его и извратило его учение. Судьба Иисуса в незавершенной драме Вагнера — это история праведника, который возмущается против упрямства и глупости своих современников, но который, один против всех, обязательно должен погибнуть в борьбе и, в конце концов, желать смерти не из отвращения к жизни, а потому, что смерть — единственный протест, который одинокий индивид может противопоставить торжествующему злу. В «Лоэнгрине», столь близком молодому Гитлеру, Вагнер воспел тоску одинокого, непонятого артиста, напрасно ищущего у людей доверчивой любви и понимания. В «Иисусе из Назарета» он говорит о своих реформаторских разочарованиях, о своей скорби при виде лжи и лицемерия, о тяжелом чувстве своего одиночества, о своем бессилии без посторонней помощи возродить общество, «погрязшее в мерзком грехе и разврате», и о своем желании смерти, казавшейся в мрачные часы единственно возможной развязкой. По воспоминаниям близких соратников Гитлера, подобные настроения часто одолевали и его.
Когда Вагнера называют христианином, не нужно всё же забывать, что он был масоном (очень возможно, что масоном был и Гитлер, и преследования при его власти масонов здесь ровным счетом ничего не значат. В конце концов, всем известный и откровенный «вольный каменщик» Ялмар Шахт был министром экономики Третьего рейха, и никто его никогда не преследовал. Всё же, на мой взгляд, недостаточно сведений, чтобы с уверенностью говорить о масонстве самого фюрера. — В. П.), что он не принадлежал ни к какой церкви, и что его религия не носила характер вероисповедания. Католицизм он упрекал за его внешнюю, бессмысленную помпу, за его догматическую узость, за его культ святых, за его искусную организацию, рассчитанную на приобретение материальной власти; протестантство он упрекал за его слепую веру в Библию, которую Лютер, несмотря на свою ненависть к евреям, считал с начала до конца вдохновенной Богом, тогда как весь Ветхий завет, в отдельности, является чисто еврейским и не заслуживает никакого вида благоговения. Он был полон самого глубокого презрения к официальному христианству, к «оскопленной церковной религии», которую он считал столь же испорченной, ленивой и несостоятельной, как и современное государство. Он, подобно Гете, который так же принадлежал к «братьям», был враждебен к официальным религиям и с неумолимой строгостью критиковал историческую эволюцию христианства, потому что хотел любой ценой сохранить чистым и неприкосновенным высокий образ Христа, который он носил запечатленным в своем сердце. Историческое же христианство с его явно материальными установлениями не только не внушало ему никакого благоговения, но оно даже было противно ему. Его мысль оставалась автономной с начала до конца жизни; она развивалась по законам своей внутренней логики, никогда не поддаваясь в своей эволюции никаким внешним влияниям.
Бесспорно, имеется существенная разница между революционной верой Вагнера 1848 года и его «идеальным консерватизмом» в закатные годы. Однако, в основных убеждениях, как представляется, он всегда проявлял достаточное постоянство и неизменность: главные враги «нашей расы» и источник всех зол — «еврейство и изобретенный им капитализм», а современная цивилизация — глубоко безнравственна, лжива, лицемерна, холодно расчетлива и представляет собой легальную организацию для убийства и грабежа.
Как же наша, европейская цивилизация дошла до жизни такой? Вагнер не уставал повторять, что это произошло из-за «страшной инфильтрации еврейского духа», извратившего «подлинное христианство». Еврей, объяснял он, во все времена поклонялся своему национальному, воинственному и завистливому богу, который ненавидел всех чужеземных богов и обещал своему избранному народу владычество над другими народами. Спаситель же «нищих духом» родился в Галилее, в самом презренном уголке столь презираемой народами Востока Иудеи. Его первые апостолы не поняли всего того, что было высокого в этом низком происхождении: они уверовали в величие Иисуса, сделав из него потомка Давида, преемника пророков, сына еврея Иосифа. И таким образом еврейский дух захватил христианство: он глубоко извратил догму, он сделал из церкви политическую силу, иногда враждебную, но чаще союзную с государством. Теперь главная обязанность её — служить помощницей государству в трудной задаче поддержания равновесия эгоизмов в споре одних с другими: христианская религия делается орудием светской власти. И бог нашей современной цивилизации, основанной на ненависти и войне, — бог, которому поклонялись пуритане во времена Кромвеля и к которому совсем еще недавно взывали пред сражениями военные проповедники, ничего не имеет общего с богом любви и жалости, с милосердным Иисусом: это — бог Моисея, Гидеона; это — завистливый бог евреев. Равно как арийская цивилизация загажена семитским и еврейским вторжением, так и наша религия перестала быть христианской, а превратилась в еврейско-христиа некую.
Можно ли повернуть историю вспять? Можно ли вновь вернуться на преданную забвению божественную стезю? Вагнер, как уже было сказано выше, не давал конкретных ответов. Он лишь во все периоды жизни громко провозглашал свою патетическую, порой даже доходящую до исступления, веру в идеал, свои стремления к превышающей эту краткую, временную жизнь цели, свое презрение к настоящей действительности и к «крысиным бегам» за материальными благами. Что бы ни говорили о нем друзья или враги, он всегда и во всем, как в музыке, так и в напряженных социально-политических раздумьях, был, прежде всего, художником, обладавшим пламенной, религиозной натурой. Отсюда все его взлеты и падения, успехи и поражения. Возможно, то же можно сказать и о Гитлере… (Любопытно, что когда почерк фюрера подвергли психографологической экспертизе, не сказав, разумеется, о том, кому он принадлежит, то получили следующий ответ: «это властный, исключительно талантливый человек… он окружает себя предметами искусства, потребность в котором изначально заложена в нем». — В. П.).
В последние годы жизни Вагнер пришел к заключению, что для спасения Германии и всего человечества от окончательного падения в «трясину пошлости и материализма» потребуется «новое рыцарство», способное пожертвовать собой ради достижения горнего идеала. Эту страстную мечту о «рыцаре-освободителе» он выразил в своей последней опере «Парсифаль», являющейся, по сути дела, блестящим художественным выражением его учения о возрождении. В ней изображается решительная борьба между двумя противоположными началами — Добра и Зла, между царством Грааля и проклятым замком волшебника Клингзора, символизирующего, по мнению многих критиков, «магическую власть еврейства над этим миром». В самом же рыцаре Парсифале представлен бесстрашный герой отречения, представитель подлинной, «чистой христианской религии, не искаженной тлетворным еврейским духом». (Интересно, что сам Гитлер понимал «Парсифаль» не с религиозных, а исключительно с расовых позиций: «Здесь воспевается… чистота благородной крови… Король Амфортас страдает от неизлечимой болезни: его кровь нечиста. В волшебном саду Клингзора человек, который не принадлежит к посвященным, подвергается искушению предаться сладострастию и разного рода излишествам вместо того, чтобы присоединиться к элите рыцарей, хранящих тайну жизни: чистую кровь… Как нам очистить себя и искупить свою вину? Создать ли нам избранное общество действительно посвященных людей? Это будет Братство людей с чистой кровью, объединившихся вокруг святого Грааля!.. Вечная жизнь, обещанная Граалем, суждена лишь тому, кто действительно чист»). По свидетельству ряда современников, «рыцарем без страха и упрека», сражающимся против «еврейского дракона», любил воображать себя молодой Адольф Гитлер.
В 1881 году, за два года до собственной смерти и за восемь лет до рождения Гитлера, Вагнер сказал: «Мы должны искать героя», — того, кто «объявит войну против разрушителей нашей расы». Противодействуя «расовым загрязнителям», добавил он, «этот герой обретет божественную силу». Кто для Вагнера был героем, что подразумевалось им под этим словом? Можно довольно уверенно сказать, что «величайший пророк Германии», как называл его Гитлер, согласился бы с определением, данным другим великим немцем — Гегелем: «Герои черпают свою волю к действию не из реального течения событий, определяемого существующим порядком вещей, а из скрытого источника, из того внутреннего разума, что прячется под внешней оболочкой, и который, сталкиваясь с реальным миром, разбивает его на осколки, как раковину».
В 1924 году, когда Гитлер предстал перед судом после провала мюнхенского путча, он сравнил себя с «божественным героем в Иерусалиме», которого две тысячи лет тому назад «та же раса обрекла на смерть». Выкрикнув проклятия в адрес «врагов страны и нации», он заметил: «Когда я впервые стоял у могилы Рихарда Вагнера, мое сердце переполнялось гордостью…» Впоследствии Гитлер назовет Вагнера «одним из трех величайших германцев за всю историю» и «самым близким для национального сердца».
«Мы должны искать героя». Через полстолетия после этих вагнеровских слов Германия обрела своего героя — того, кто, по мнению его восторженных последователей, был «Зигфридом и Барбароссой в одном лице».
Различные теории Вагнера часто обвиняли за их «вопиющую ненаучность». Но его критики — «позитивные умы», не учли того, что жизнь склонна развиваться совсем не по науке и не в соответствии с их, чересчур рациональной логикой, и что мифы, как и художественные образы, обладают неодолимой властью над человеческой душой и способны преодолевать любую реальность. Подтверждением чему, в частности, служат многие всем известные эпохальные исторические события XX века. И Вагнер, пожалуй, был абсолютно прав, когда вслед за своим учителем Шопенгауэром полагал, что лишь через интуицию, через самопроизвольное и непосредственное видение истины, внезапно открывающейся в глубине сознания, можно достичь той правды высшего порядка, которую не в состоянии открыть никакие усилия разума.
В заключение же этой главы хотелось бы заметить следующее: нельзя, на мой взгляд, принимать, даже любить музыку Вагнера и отвергать его прозу, переплетающуюся с ней теснейшим образом. Одно неразрывно связано с другим, и совершенно правильно поступили, например, сионисты, запретившие исполнение его музыкальных произведений в своем государстве. Признавая его великим композитором, не стоит отрицать и того, что он был первоклассным мыслителем, повлиявшим на мировую историю и остающимся актуальным и сегодня.
Нелепо и не очень умно выглядят в наши дни те, кто в угоду пресловутой политкорректности, всячески стремятся преуменьшить его значение, ибо Рихард Вагнер, нравится это кому-то или нет, после Гете, — величайшее событие в немецкой культуре.
Расовое мировоззрение
Можно ли, «исправляя несправедливые законы природы, отлить в одну форму» мозги негров, азиатов и европейцев? Так риторически вопрошал в XIX веке известный психолог Густав Лебон, нисколько не сомневаясь, что ответ может быть только отрицательным. Тем не менее, господа-прогрессисты», вопреки реалиям, для понимания которых вовсе не нужно иметь специального образования, упорно продолжали (и продолжают!) твердить о равенстве всего рода человеческого. Хотя, как весьма точно заметил еврейский ученый Аарон Дэвид Гордон в своих «Письмах из Палестины», «человечество, о котором так часто говорят, — всего лишь абстракция, термин, взятый из безвоздушного пространства и не имеющий никаких соответствий с тем, что действительно существует на Земле». Басни о едином человечестве с едиными задачами и общей судьбой — всего лишь либерально-демократический миф, изобретенный торговцами универсальных ценностей.
Между людьми имеются значительные различия, и именно поэтому возникла расовая теория, а не наоборот, как старательно внушают те, кто стремится лишить человека биологического и исторического прошлого. Нравится кому-то или нет, понятие породы и родословной существует не только для животных. Все хорошее и плохое, доставшееся человеку в наследство, он будет нести на протяжении всей жизни. И даже, независимо от ситуации и среды, всё унаследованное будет определять его поступки и судьбу. Как утверждал Карл Юнг, каждый ребенок рождается с высокоразвитым мозгом, в котором уже заложена генетическая память всех его предков, психическая деятельность его расы.
Еще в семнадцатом веке Франсуа Бернье впервые классифицировал человеческие расы. Ученые начали изучать различия между людьми, но католическая церковь, придерживающаяся библейской версии о возникновении всего человечества из одного очага (моногенизм), подозрительно взирала на их исследования, опасаясь нежелательных религиозных и политических последствий. В одной из папских булл говорилось: «Если научные выводы противоречат библии, значит, они неверны…»
Однако окончательно подавить ученых-расологов церковникам не удалось. В восемнадцатом веке великий Карл Линней предложил любопытную классификацию четырех рас. «Бог создал, а Линней классифицировал»:
«Европеец белый —.. хитроумный, изобретательный… Управляется законами.
Американец краснокожий — …довольный своим родом, любящий свободу… смуглый, вспыльчивый… Управляется обычаями.
Азиат желтый —.. гордый, скупой… желтоватый, меланхоличен. Управляется мнением.
Африканский негр — … хитрый, ленивый, невежественный… черный, флегматичен… Управляется произвольными повелениями своих хозяев».
Стоит заметить, что любая классификация, производимая ученым, подразумевает устойчивость классифицируемого. Навряд ли расы изменятся даже в области своих психических особенностей, несмотря на всеобщую принудительную цивилизаторскую кампанию…
В начале XIX столетия, с ростом этнического самосознания у народов Центральной Европы, термин «раса» появляется и в немецком языке. Затем учения Дарвина и Моргана-Вейсмана окончательно придадут термину «раса» его нынешнее значение. И Артур Шопенгауэр четко сформулирует то, что уже начали понимать многие: «Глубочайшей сутью каждого животного, а также человека является вид, к которому он принадлежит. Именно в нем, а не в индивидуальности коренится столь могучая воля к жизни».
А в середине XIX века, когда удушающее влияние католицизма заметно ослабело, стало возможно открыто, а не только в салонах, обсуждать расовые проблемы, важность и жизненность которых больше не оспаривалась. Отцом-основателем современной расовой теории, по общему признанию, стал французский граф Жозеф де Гобино, навсегда вошедший в историю благодаря своему фундаментальному труду «Опыт о неравенстве рас» (1853–1855 гг.), где он предпринял дерзкую попытку интерпретации мировой истории на основе борьбы рас.
Говоря об иерархической ценности рас, Гобино безапелляционно заявлял: «История показывает, что всякая цивилизация берёт начало от белой расы и ничто не может долго продержаться без ее участия, что общество может быть великим и процветать лишь в той мере, в какой оно сохраняет сотворившую ее благородную группу, и что сама эта группа принадлежит к самой развитой ветви нашего рода. Чтобы окончательно прояснить эти истины достаточно перечислить цивилизации, которые существовали на земле, и, уверяю вас, список не будет очень длинным. Белая раса, искусная в главных механических искусствах, пытающаяся превратить воинское дело в настоящее искусство, в отличие от потасовки дикарей, приручившая множество видов животных, стоит на такой высокой степени в сравнении с остальными человеческими семействами, что следует понять раз и навсегда: всякое сравнение бессмысленно по одной лишь причине, что даже в детском возрасте в этой расе не было следов варварства».
Согласно Гобино, наиболее ценной и благородной частью белой расы является «белокурая и голубоглазая германская группа». Культура развивается по мере того, как белая раса устанавливает свое господство над остальными низшими расами. Однако, подчинив себе низшие расы, арийцы сами смешиваются с ними. «Загрязнение» крови ведет к снижению культуры и к неизбежной катастрофе. Такова судьба, которая ждет человечество. Один из продуктов смешения рас и снижения культуры — «демократия». В Германии главным последователем Гобино был натурализовавшийся здесь англичанин Хьюстон Чемберлен (1855–1927 гг.). Его двухтомный труд «Основы девятнадцатого столетия» считается вехой в развитии расовой теории.
В своей книге он дает анализ истории мировой цивилизации с точки зрения вклада в нее определенных расовых типов. «Все выдающиеся люди, выступившие начиная с шестого столетия в качестве истинных творцов судьбы человеческой, а именно: как основатели государств, созидательной мысли и оригинального искусства, — были германского происхождения. Создания арабов отличаются своей кратковременностью; монголы только разрушают, но не создают ничего; гениальные итальянцы средних веков были все выходцами или Севера, пропитанного ломбардской, готской и французской кровью, или германо-эллинского юга; в Испании созидающий элемент представляли собой вестготы. Пробуждение германцев для их всемирно-исторического значения как основателей совсем новой цивилизации и совсем новой культуры образует фундамент европейской истории».
Но арийцам угрожает агрессия со стороны народов, которые не могли создать собственные самодостаточные государства и кормились за счет набегов и разбоев. Говоря о спасении арийской расы, Чемберлен пишет: «Чем же мы можем, чем должны ограждать себя? Как устоять в этой священной и справедливой борьбе, — борьбе за собственное существование? Прежде всего глубоко проникнуться необходимостью этой борьбы, а затем, выработать вдумчивое и сознательное отношение к тому, что собственно нам присуще. Целым столетием пожертвовали мы ради какой-то до нелепости неограниченной терпимости… Мы мчимся прямо к хаосу. Пора, давно пора опомниться! И вовсе не для того, чтобы ограничить чью-нибудь духовную свободу, а чтобы самим стать господами в своем собственном доме, чего у нас все еще нет».
Гитлер, несомненно, был знаком с трудами Гобино, Чемберлена и других расовых теоретиков. С престарелым Чемберленом, вступившим, между прочим, в национал-социалистическую партию, он даже встречался лично. Он был внимательным читателем, научившимся еще в Вене, как и что читать. По своему обыкновению, им было взято из их работ то, что подходило для его определенных политических целей.
История для Гитлера — это история не классовой борьбы, как для марксистов, а расовых войн. Ему с молодости было присуще обостренное, поистине биологическое восприятие действительности: «Вся жизнь должна покупаться кровью… Можно считать ужасным то, как в природе одно съедает другое. Муху убивает стрекоза, стрекозу птица, птицу в свою очередь убивает кто-то побольше ее. Самое большее — это добыча бактерий. Но, наконец, и их настигает судьба… Поэтому единственное, что нужно делать, — исследовать законы природы, чтобы не становиться против нее, иначе… это означает бороться с небосводом!»
Государства для Гитлера — прежде всего, биологические организмы, подчиняющиеся законам природы. Для него история государства заканчивается лишь тогда, когда народ прекращает бороться и, таким образом, пренебрегает законом природы, который гарантирует сохранение. «Пока для идеи находится несколько тысяч человек, готовых идти в тюрьмы, дело не проиграно. Только когда последний человек засомневается в ней, тогда всё… Я здесь холоден как лед: если немецкий народ не готов вступиться за свое самосохранение, хорошо: тогда он должен исчезнуть!»
Об его расовых воззрениях, не отличающихся, впрочем, оригинальностью и несущих явные следы прочитанных им книг, можно вполне ясно и достоверно судить по тому, что он сам пишете «Майн кампф».
«Природа противится спариванию более слабых существ с более сильными. Но в еще большей степени противно ей смешение высокой расы с нижестоящей расой. Такое смешение ставит под вопрос всю тысячелетнюю работу природы над делом усовершенствования человека.
Из опыта истории мы видим тысячи примеров этого. История с ужасающей ясностью доказывает, что каждое смешение крови арийцев с более низко стоящими народами неизбежно приводило к тому, что арийцы теряли свою роль носителей культуры…
… результатом каждого скрещивания рас является:
а) снижение уровня более высокой расы;
б) физический и умственный регресс, а тем самым и начало, хотя и медленного, но систематического вырождения.
Содействовать этакому развитию означает грешить против воли Всевышнего, вечного нашего Творца…
Всё, чему мы изумляемся в этом мире, — наука и искусство, техника и открытия — всё это только продукт творчества немногих народов, а первоначально, быть может, только одной расы. От них и зависит существование всей нашей культуры. Если бы эти немногие народы погибли, то вместе с ними сошло бы в могилу всё прекрасное в этом мире.
Все великие культуры прошлого погибли только в результате того, что творческий народ вымирал в результате отравления крови.
Причина этой гибели всегда в последнем счете лежала в забвении той истины, что всякая культура зависит от человека, а не наоборот; что, таким образом, дабы сохранить культуру, надо сохранить данного творящего эту культуру человека. Но такое сохранение целиком подчинено железному закону необходимости, сохранению права на победу за более сильным и более высоким.
Итак, кто хочет жить, тот должен бороться, а кто в этом мире вечной борьбы не хочет участвовать в драке, тот не заслуживает права на жизнь».
Некоторые гитлеровские пассажи звучат как довольно откровенный плагиат из Гобино или Чемберлена:
«…арийцы явились основоположниками человечества. Ариец является Прометеем человечества. Его ясная голова была одарена божьей искрой гения, ему дано было возжечь первые огоньки человеческого разума, ему первому удалось бросить яркий луч света в темную ночь загадок природы и показать человеку дорогу к культуре, научив его таинству господства над всеми остальными живыми существами на этой земле. Попробуйте устранить роль арийской расы на будущие времена, и, быть может, уже всего через несколько тысячелетий земля опять будет погружена во мрак, человеческая культура погибнет и мир опустеет.
Если мы разделим все человечество на три группы: 1) основателей культуры, 2) носителей культуры и 3) разрушителей культуры, то представителями первых двух групп будут, пожалуй, только арийцы. Именно арийцы создали, так сказать, фундамент и стены всех человеческих творений. Другие народы наложили свой отпечаток только на внешнюю форму и окраску. Все основные планы человеческого прогресса, все самые большие камни, необходимые для постройки, — всё это дал ариец. Другим расам принадлежало только выполнение планов…
В качестве завоевателя ариец подчинял себе завоеванных и заставлял их работать так, как это соответствовало его желанию и его целям. Заставляя их делать полезную, хотя и очень тяжелую работу, он не только сохранял им жизнь, но готовил им судьбу, несравненно более завидную, чем прежняя их, так называемая «свобода». Пока ариец оставался до конца господином над завоеванными, он не просто господствовал над ними, но и приумножал их культуру. Все развитие культуры целиком зависело от способности завоевателя и от сохранения чистоты его расы. Когда покоренные сами начинали подниматься и, по всей вероятности, начинали сближаться с завоевателями также и в смысле языка, резкое разделение между господином и рабом стало ослабевать. Арийцы постепенно стали терять чистоту своей крови и поэтому потеряли впоследствии также и место в раю, который они сами себе создали. Под влиянием смешения рас арийцы постепенно всё больше теряли свои культурные способности, пока в конце концов и умственно и физически стали больше походить на завоеванные ими народы, чем на своих собственных предков. В течение некоторого периода арийцы могли еще пользоваться благами существующей культуры, затем наступал застой, и, наконец, о них терялась память совершенно.
Так гибли целые культуры и целые государства, чтобы уступить место новым образованиям.
Единственной причиной отмирания старых культур было смешение крови и вытекающее отсюда снижение уровня расы. Люди гибнут не в результате проигранных войн, а в результате ослабления силы сопротивляемости, присущей только чистой крови.
Всё в этом мире, что не есть добрая раса, является «мякиной».
Только проявления инстинкта сохранения рас имеют всемирно-историческое значение — как положительное, так и отрицательное».
Главным врагом арийцев и «отравителем» крови, как можно было легко предположить, Гитлер считает евреев.
«Прямую противоположность арийцу представляет еврей. Ни у одного другого народа в мире инстинкт самосохранения не развит в такой степени, как у так называемого избранного народа. Доказательством этому служит один факт существования этой расы на земле. Где вы найдете еще один такой народ, который в течение последних двух тысяч лет претерпел бы так мало изменений в смысле характера, внутреннего мира и т. д.? Какой еще другой народ принимал участие в столь громадных переворотах и, тем не менее, вышел из всех катастроф человечества таким же, каким был и раньше? Что за бесконечно цепкая воля к жизни, к сохранению своего рода и вида! (В последних строках, как отмечали некоторые комментаторы, обнаруживается тайное, подсознательное восхищение евреями. — В. П.).
Интеллектуальные свойства евреев вырабатывались в течение тысячелетий. Еврей считается ныне очень «умным» и умным был он до известной степени во все времена. Но ум его есть не результат собственного развития, а результат наглядных уроков, получаемых им на опыте других народов…
…умственное развитие евреев всегда находилось в зависимости от других народов. Интеллект евреев во все времена развивался за счет работы окружающего его культурного мира. Обратных примеров не было никогда».
В подобных рассуждениях нет ничего оригинального: они неоднократно встречались в прежней антиеврейской литературе, в том числе и русских авторов начала XX столетия. Но что, пожалуй, является личным вкладом Гитлера, так это введение им в «Майн кампф» ряда формулировок, понятий и образов, ранее не попадавшихся в политических книгах: он называет еврея «паразитом», «бациллой», «вампиром», «разъедающим грибком» человечества. Так, он пишет:
«Евреи были и остаются типичными паразитами, они живут за чужой счет. Подобно вредным бациллам, они распространяются туда, где для бацилл создается подходящая питательная среда.
Еврей несет с собой только смерть. Куда ни ступит его нога, там народ, до сих пор живший своим трудом, раньше или позже начнет вымирать…
Так во все времена евреи гнездились в чужих государствах и образовывали внутри них свое собственное государство, маскируя последнее под псевдонимом «религиозная община». Под этим флагом евреи прятались до того момента, пока это казалось им выгодным. Но как только евреи чувствуют себя достаточно сильными, чтобы обойтись без этого прикрытия, они сбрасывают маску и являются перед изумленными людьми тем, чем они всегда были: евреями.
Евреи живут, как паразиты, на теле других наций и государств. Это и вырабатывает в них то свойство, о котором Шопенгауэр должен был сказать, что «евреи являются величайшими виртуозами лжи». Всё существование еврея толкает его непрерывно ко лжи. То же, что для жителя севера теплая одежда, то для еврея ложь.
Длительно жить среди других народов евреи могут лишь до тех пор, пока им удается создавать представление, будто евреи не особый народ, а только особая «религиозная община»…
Евреи всегда представляли собою определенный народ с определенными расовыми свойствами и никогда не являлись просто религиозной общиной. Только условия жизни еврейского народа уже с ранних пор побудили его искать такое средство, которое отвлекало бы чрезмерное внимание от сынов этого народа. Какое же другое средство могло показаться евреям более невинным и вместе с тем более целесообразным, кроме того, чтобы спрятаться под маской религиозной общины? Присвоив себе видимость религиозной общины, евреи опять совершили кражу. На деле евреи не могут представлять собою и религиозной общины, хотя бы потому, что им и для этого не хватает необходимого идеализма, а тем самым не хватает веры в какую бы то ни было загробную жизнь. Между тем, любая религия, как она свойственна арийцам, требует именно известной веры в загробную жизнь. Посмотрите на талмуд. Разве эта книга для загробной жизни? Нет, эта книга посвящена исключительно вопросу о том, как создать себе на практике жизнь получше в этом лучшем из миров…
Теперь господство евреев в государстве уже настолько упрочено, что они не только могут называть себя евреями, но и могут уже открыто признать, какими именно политическими и национальными идеями определяются все их действия. Часть еврейской расы начинает уже открыто признавать себя чужим народом. Однако и тут опять не обходится без лганья. Сионизм доказывает направо и налево, что если евреям удастся образовать в Палестине самостоятельное государство, то это и будет всё, что нужно евреям как нации. Но на деле это только наглая ложь, опять-таки имеющая целью обмануть глупых «гоев». Еврейское государство в Палестине нужно евреям вовсе не для того, чтобы там действительно жить, а только для того, чтобы создать себе там известную самостоятельную базу, не подчиненную какому бы то ни было контролю других государств, с тем, чтобы оттуда можно было еще более невозбранно продолжать политику мирового мошенничества. (Сегодня, когда государство «Израиль» существует в Палестине уже свыше полувека, встречаются люди — от США до России, которые признают правоту последней фразы Гитлера. — Б. П.). Палестина должна стать убежищем для особо важной группы негодяев и университетом для подрастающих мошенников. (А вот уж под этой фразой, помимо европейских националистов, подпишется каждый араб и каждый мусульманин! — В. П.).
В одно и то же время часть евреев нагло признаёт себя особой расой, а другая часть продолжает утверждать, что они немцы, французы, англичане и т. д. В этом новом явлении приходится видеть только лишнее доказательство того, насколько обнаглели евреи, насколько безнаказанными чувствуют они себя».
Далее охваченный неподдельным негодованием автор вдохновенно рисует живую картинку «еврейской опасности»:
Поделиться книгой: