В Линце у евреев был другой вид. Украдкой, осторожно разглядывал я эту фигуру. И чем больше я вглядывался во все его черты, тем больше прежний вопрос принимал в моем мозгу другую формулировку.

И это тоже немец?

Как всегда в этих случаях, я по своему обыкновению стал рыться в книгах, чтобы найти ответ на свои сомнения. За небольшие деньги я купил себе тогда первые антисемитские брошюры, какие я прочитал в своей жизни. К сожалению, все эти книжки считали само собою разумеющимся, что читатель уже в известной степени знаком с еврейским вопросом или, по крайней мере, понимает, в чем состоит эта проблема. Форма и тон изложения были, к сожалению, таковы, что они опять возбудили во мне прежние сомнения: аргументация была слишком уж не научна и местами страшно упрощена только после очень длительной внутренней борьбы разум одержал верх. Спустя два года и чувство последовало за разумом, и с тех пор оно стоит на страже окончательно сложившихся во мне взглядов.

В эту пору тяжелой внутренней борьбы между унаследованным чувством и холодным рассудком неоценимую услугу оказали мне те наглядные уроки, которые я получал на улицах Вены. Пришла пора, когда я уже умел различать на улицах Вены не только красивые строения, как в первые дни моего пребывания в ней, но также и людей.

Опять у меня возникли прежние настроения. Это продолжалось недели, и даже месяцы.

Постановка вопроса казалась мне такой ужасной, обвинения, предъявляемые к еврейству, такими острыми, что мучимый боязнью сделать несправедливость, я опять испугался выводов и заколебался.

Одно было достигнуто. Теперь уж я не мог сомневаться в том, что дело идет вовсе не о немцах, только имеющих другую религию, но о самостоятельном народе. С тех пор как я стал заниматься этим вопросом и начал пристально присматриваться к евреям, я увидел Вену в совершенно новом свете. Куда бы я ни пошел, я встречал евреев. И чем больше я приглядывался к ним, тем рельефнее отделялись они в моих глазах от всех остальных людей. В особенности, центральная часть города и северные кварталы кишели людьми, которые уже по внешности ничего общего не имели с немцами.

Но если бы я продолжал сомневаться в этом, то самое поведение, по крайней мере, части евреев неизбежно должно было бы положить конец моим колебаниям.

В это время возникло движение, которое в Вене имело значительное влияние и которое самым настойчивым образом доказывало, что евреи представляют собою именно самостоятельную нацию. Я говорю о сионизме.

Правда, на первый взгляд могло показаться, что такую позицию занимает только часть евреев, а большинство их осуждает и всем своим существом отвергает ее. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывалось, что это только мыльный пузырь и что эта вторая часть евреев руководится простыми соображениями целесообразности или даже просто сознательно лжет. Еврейство так называемого либерального образа мыслей отвергало сионизм не с точки зрения отказа от еврейства вообще, а лишь исходя из того взгляда, что открытое выставление символа веры непрактично и даже прямо опасно. По сути дела, обе эти части еврейства были заодно.

Эта показная борьба между евреями сионистского и либерального толков в скором времени стала мне прямо противна. Во всяком случае, она мало походила на ту нравственную высоту и чистоту помышлений, которую любят приписывать этой нации.

Что касается нравственной чистоты, да и чистоты вообще, то в применении к евреям об этом можно говорить лишь с большим трудом. Что люди эти не особенно любят мыться, это можно было видеть уже по их внешности и ощущать, к сожалению, часто даже с закрытыми глазами. Меня, по крайней мере, часто начинало тошнить от одного запаха этих господ в длинных кафтанах. Прибавьте к этому неопрятность костюма и мало героическую внешность.

Всё это вместе могло быть очень привлекательно. Но окончательно оттолкнуло меня от евреев, когда я познакомился не только с физической неопрятностью, но и с моральной грязью этого избранного народа.

Ничто не заставило меня в скором времени так резко изменить мнение о них, как мое знакомство с родом деятельности евреев в известных областях.

Разве есть на свете хоть одно нечистое дело, хоть одно бесстыдство, какого бы то ни было сорта, и, прежде всего, в области культурной жизни народов, в которой не был бы замешан, по крайней мере, один еврей? Как в любом гнойнике найдешь червя или личинку его, так в любой грязной истории непременно натолкнешься на еврейчика.

Когда я познакомился с деятельностью еврейства в прессе, в искусстве, в литературе, в театре, это неизбежно должно было усилить мое отрицательное отношение к евреям. Никакие добродетельные заверения тут не могли помочь. Достаточно было подойти к любому киоску, познакомиться с именами духовных отцов всех этих отвратительных пьес для кино и театра, чтобы ожесточиться против этих господ.

Это чума, чума, настоящая духовная чума, хуже той черной смерти, которой когда-то пугали народ. А в каких несметных количествах производился и распространялся этот яд! Конечно, чем ниже умственный и моральный уровень такого фабриканта низостей, тем безграничнее его плодовитость. Этакий субъект плодит такие гадости без конца и забрасывает ими весь город. Подумайте при этом еще о том, как велико количество таких субъектов. Не забудьте, что на одного Гете природа всегда дарит нам 10 тысяч таких пачкунов, а каждый из этих пачкунов разносит худшего вида бациллы на весь мир.

Ужасно было убедиться, что именно евреям природа преопределила эту позорную роль.

Уж не в этом ли следует искать «избранность» этого народа!

Я начал тогда самым старательным образом собирать имена авторов всех этих грязных сочинений. И чем больше увеличивалась моя коллекция, тем хуже было для евреев. Сколько бы мое чувство ни продолжало сопротивляться, разум был вынужден сделать непреклонные выводы. Факт остается фактом, что хотя евреи составляли максимум сотую часть населения этой страны, — среди авторов указанных грязнейших произведений девять десятых евреи.

Теперь я начал с этой точки зрения присматриваться и к моей дорогой «большой прессе».

Чем пристальнее я присматривался к ней, тем резче менялось мое мнение в этой области. Стиль ее становился для меня все более несносным, содержание начинало мне казаться все более пустым и внутренне фальшивым. Под так называемой объективностью изложения я стал обнаруживать не честную правду, а большей частью простую ложь. Авторы же оказались… евреями.

Теперь я стал видеть тысячи вещей, которых я раньше не замечал вовсе. Теперь я научился понимать то, над чем раньше едва задумывался…

.. Даже в их немецком языке было что-то чужое. Всё это вместе взятое настолько должно было отталкивать от всего немецкого, что это могло делаться только сознательно.

Кто же был заинтересован в этом?

Была ли это только случайность?

Так продолжал я размышлять по этому поводу. Но мой окончательный вывод был ускорен рядом других обстоятельств. Нравы и обычаи значительной части евреев настолько беззастенчивы, что их нельзя не заметить. Улица зачастую дает и в этом отношении достаточно наглядные уроки. Например, отношение евреев к проституции и еще больше к торговле девушками можно наблюдать в Вене лучше, чем где бы то ни было в Западной Европе, за исключением, быть может, некоторых портов на юге Франции. Стоило выйти ночью на улицу, чтобы натолкнуться в некоторых кварталах Вены на каждом шагу на отвратительные сцены, которые большинству немецкого народа были совершенно неизвестны вплоть до самой мировой войны, когда часть наших германских солдат на восточном фронте имела возможность или, точнее сказать, вынуждена была познакомиться с таким зрелищем.

А затем пришло и возмущение…

Когда я увидел, что евреи являются и вождями социал-демократии, с глаз моих упала пелена. Тогда пришел конец полосе длительной внутренней борьбы…

…меня часто поражало то хамелеонство, с которым они по одному и тому же вопросу высказывали совершенно разные мнения иногда на протяжении нескольких дней и даже нескольких часов…

Я еще мог понять, что они недовольны своей судьбой; что они проклинают ее за то, что она зачастую обходится с ними довольно жестко; что они ненавидят предпринимателей, в которых видят бессердечных виновников этой судьбы; что они ругают представителей власти, которые в их глазах являются виновниками их положения; что они устраивают демонстрации против роста цен; что они выходят на улицу с провозглашением своих требований… Но что было совершенно непонятно, так это та безграничная ненависть, с которой они относятся к собственной народности, к величию своего народа, та ненависть, с которой они бесчестят историю собственной страны и вываливают в грязи имена ее великих деятелей.

Эта борьба против собственной страны, собственного гнезда, собственного очага бессмысленна и непонятна. Это просто противоестественно.

От этого порока их можно было излечить иногда на несколько дней, максимум на несколько недель. В скором времени при встрече с тем, кто казался тебе излеченным, приходилось убеждаться, что он остался прежним, что он опять во власти противоестественного.

Постепенно я убедился в том, что и социал-демократическая пресса в преобладающей части находится в руках евреев… Начиная с издателя, все до одного были евреи…

Я стал скупать все доступные мне социал-демократические брошюры и добиваться, кто же их авторы. Одни евреи! Я стал приглядываться к именам почти всех вождей. В подавляющем большинстве — тоже сыны «избранного» народа. Кого ни возьми — депутатов рейхстрата, секретарей профсоюзов, председателей местных организаций, уличных агитаторов — все евреи. Куда ни глянешь — всё та же тяжелая картина. Имена всех этих Аустерлицев, Давидов, Адлеров, Эленбогенов навеки останутся в моей памяти.

Одно мне стало теперь совершенно ясным: та партия, с рядовыми представителями которой я в течение ряда месяцев вел упорную борьбу, находилась под полным исключительным руководством чужого народа, ибо, что еврей не является немцем, это я теперь знал окончательно и бесповоротно.

Только теперь я окончательно узнал, кто является обманщиком нашего народа.

Уже одного года моего пребывания в Вене было достаточно, чтобы придти к убеждению: ни один рабочий не является настолько ограниченным, чтобы нельзя было переубедить его, если подойти к нему с лучшим знанием дела и лучшим уменьем объяснить ему суть. Постепенно я хорошо ознакомился с учением социал-демократии, и теперь это знание я мог хорошо использовать в борьбе за свои убеждения.

Почти всегда успех оказывался на моей стороне.

Основную часть массы можно было спасти. Но только ценой долгого времени и терпения.

Еврея же никогда нельзя было отклонить от его взгляда.

В те времена я был еще достаточно наивным, чтобы пытаться доказать им всё безумие их учения….

Чем больше я спорил с ними, тем больше знакомился с их диалектикой. Сначала они считают каждого своего противника дураком. Когда же они убеждаются, что это не так, они начинают сами прикидываться дураками. Если всё это не помогает, они делают вид, что не понимают в чем дело, или перескакивают совсем в другую область. Или они с жаром начинают настаивать на том, что само собою разумеется, и как только вы соглашаетесь с ними в этом, они немедленно применяют это совсем к другому вопросу. Как только вы их поймали на этом, они опять ускользают от сути спора и не желают даже слушать, о чем же в действительности идет речь. Как вы пытаетесь ухватить такого апостола, рука ваша как будто уходит в жидкую грязь. Грязь эта уходит сквозь пальцы и тотчас же каким-то образом опять облегает ваши руки. Но вот вам, хотя и с трудом, удалось побить одного из этаких людей настолько уничтожающе, что ему ничего не остается больше делать, как согласиться с вами. Вы думаете, что вам удалось сделать, по крайней мере, один шаг вперед. Но каково же ваше удивление на следующий день! На завтра же этот еврей всё начинает заново…

Еврей говорит для того, чтобы скрывать свои мысли или, по меньшей мере, для того, чтобы их завуалировать. Его подлинную цель надо искать не в том, что у него сказано или написано, а в том, что тщательно запрятано между строк.

Для меня наступила пора наибольшего внутреннего переворота, какой мне когда-либо пришлось пережить. Из расслабленного «гражданина мира» я стал фанатиком антисемитизма».

Так свершился, если, конечно, верить Гитлеру, — «переворот», после которого, собственно говоря, он и стал Гитлером: политическим деятелем, сделавшим борьбу с еврейством сутью всей своей жизненной миссии. Мифологический призрак «фигура в длинном кафтане и с пейсами», случайно попавшаяся ему на улице Вены, навсегда врезалась в его память, «перевернула» что-то в его мозгах, постепенно превратилась в идею фикс, подчинившую себе все остальное. Эта «фигура» вытеснила из его сознания образы всех евреев, встречавшихся ему в начале жизненного пути и с которыми у него были самые лучшие отношения: тут и домашний врач д-р Эдуард Блох, и адвокат Йозеф Файгольд, и изготовлявший рамки для картин столяр Моргеиштерн, и все те евреи, которые покупали у него акварели и тем самым стимулировали в нем художника, и, например, бывший одно время его соседом по общежитию еврей Нойман, которому, как признавал Гитлер, он был так многим обязан… Как и почему он полностью «переродился»? Можно, наверное, принять его собственное объяснение, приведенное нами выше. Но есть и иная точка зрения, не лишенная оснований.

Кубичек и другие сотоварищи Гитлера по венским годам «мучения» уверяют, что «он уже с раннего утра бывал на ножах со всеми и испытывал ненависть ко всему, что его окружало». Поэтому некоторые историки предполагают, что «его антисемитизм явился сфокусированной формой ненависти, бушевавшей до того впотьмах и нашедшей, наконец, свой объект в еврее». Однако следует заметить, что, несмотря на то, что нет недостатка в различных предположениях, в том числе и откровенно фрейдистских, сегодня уже невозможно однозначно назвать мотив, который бы объяснил всеподавляющую природу антиеврейского комплекса молодого Гитлера. Не лишним будет все же сказать, что, по его собственному признанию, поворот к антиеврейской идеологии произошел у него тогда, когда от родительского наследства уже ничего не осталось и он оказался в весьма стесненных обстоятельствах и опустился в социальном плане куда ниже, чем когда-либо мог это предвидеть в своих страстных мечтах о художественном творчестве, гениальности и восторгах публики.

Вена сделала Гитлера на всю жизнь не только заклятым врагом всего еврейского, но и убежденным расистом (подробно о его расовых взглядах см. главу «Расовое мировоззрение»), верящим в германское превосходство над другими народами. Из австрийской столицы вывез он и ряд других идей и «прозрений», примененных им впоследствии на практике. Например, он понял огромную, ни с чем не сравнимую силу ораторского мастерства, необходимого для политического успеха и «завоевания масс». Какбыло им точно подмечено: «в основе великих религий и политических движений в истории человечества всегда обнаруживается магия разговорного слова…»

Там же, в Вене, он пришел к выводу о том, что в жизни нет ничего лучше и достойнее «войны и победы». Мир, полагал он, плох для людей, ибо безмятежная, однообразная жизнь действует разлагающе и делает их мягкотелыми. Человек призван к борьбе.

Гитлер с детства боялся бедной событиями жизни. Еще подростком он «часто задумывался над тем, что слишком поздно пришел на эту землю» и «в предстоящих временах покоя и порядка видел незаслуженную издевку судьбы». Ему были нужны бури и потрясения. Как каждый человек неудовлетворенный своим положением, он жаждал радикальных перемен.

Весной 1913 года в возрасте 24 лет Гитлер покидает Вену и уезжает в Мюнхен. О причинах отъезда, прежде всего, он скажет: «Всюду евреи, и их становится всё больше». Но у него был, очевидно, даже более весомый довод в пользу смены места жительства: «Я стремился туда, в великий рейх, страну моих снов и моей страстной мечты!»

Художник, ставший политиком

В 18 лет судьба нанесла Гитлеру «чудовищный удар», от которого, можно уверенно сказать, он не оправился до конца жизни. Адольф провалился на вступительных экзаменах в Венскую, академию искусств. Его почти безупречные рисунки, в которых было относительно мало «изображений головы», побудило экзаменовавшего его профессора принять решение не зачислять Гитлера в академию.

Эта неудача явилась сильнейшим потрясением в его жизни. Показательно: до самых последних дней он верил в свое призвание — быть художником, чему помешали «глупые учителя».

Осенью следующего года, в 1908-м, уверенный в своем призвании юноша предпринял попытку сдать экзамен еще раз. Теперь по каким-то причинам не учли его контрольные работы по композиции, и он «не был допущен к испытанию», как говорится в классификационном списке 1908–1909-го учебного года.

Почему же его не приняли? Может быть, он, несмотря на неплохую технику, был безнадежно бездарен? Нет, ни один художник или искусствовед, видевший его портреты и эскизы того времени, сохранившиеся и по сию пору, так не думает. Более того, как сказал автору этих строк Илья Глазунов, «они должны удовлетворять самым высоким требованиям». Возьму на себя смелость сказать, что здесь, как и во многом другом в жизни Гитлера, не обошлось без вмешательства Провидения, предопределившего ему иное призвание…

Тем не менее, он не отказался от своей мечты стать когда-нибудь знаменитым художником или архитектором. Теперь Гитлер рисует красками и карандашом и продает картины в Вене — городе, который он всегда больше ненавидел, чем любил. В 1909–1913 гг. им написано множество картин малого формата; иногда он производил 6–7 картин в неделю. На его картинах и рисунках — церкви, здания парламента, ратуши, городские мосты… Продавая их, он пополняет свой откровенно скудный бюджет.

Интересно, что почти все покупатели работ Гитлера были евреи. Известны имена некоторых из них: инженер Ретшаи, адвокат Файнгольд, торговец и производитель рам для картин Моргенштерн. Охотно приобретали написанные им акварели также владельцы отелей и магазинов. Один из его венских друзей Ганиш вспоминал впоследствии: «Он рисовал картины с видами Вены, которые я продавал торговцам картинами и обойщикам. Иногда я мог получить очень хороший заказ. Так что мы могли кое-как жить… Гитлер особенно восторгался архитектурой. Когда он начинал говорить о Готфри-де Земпере, его можно было слушать часами». Продавал картины молодого Адольфа и венгерский еврей Нойман, а порой и он сам отправлялся к клиентам.

Гитлер продолжает верить, что обязательно наступит день, когда его талант художника будет оценен по-настоящему, но жестокая обида, нанесенная ему Венской академией, уже не забудется никогда. Она будет постоянно бередить его сердце. Так, через 30 лет, в 1942 году он скажет: «Если наши учителя не видят зарождающегося… гения и отвергают его как не имеющего таланта, то, вероятно, все дело в том, что гения, в принципе, узнают только незаурядные личности». Отказ академии в приеме он воспринимает как явную ошибку, тем более что ежедневно видит подтверждение тому, что может существовать на результаты своих даже наспех выполненных работ.

Он чувствует себя вынужденным стать «маленьким художником», как выразится затем о себе в «Майн кампф». Переехав в 1913 году в Мюнхен, Гитлер все еще продолжает мечтать о карьере художника или архитектора. Он рисует в своей комнате на улице Шлейсхеймер, большей частью сидя у окна, выходящего на школьный двор, прежде всего акварели, и весьма удачно продает их в магазине художественных изделий в самом центре города, на Максимилианплац. Не бросит он кисть и в 1914 году, когда отправится на фронт…

Во время Первой мировой войны Гитлер рисовал не только хорошо удававшиеся ему ландшафты, но также карикатуры и портреты. В 1919 году, вернувшись в Мюнхен, он представил для оценки видному академическому художнику Максу Цеперу некоторые из своих работ, в основном, военного периода. Цепер был ошеломлен качеством картин Гитлера настолько, что обратился к своему коллеге Фердинанду Штегеру, чтобы услышать его мнение. Профессор Штегер проверил рисунки Гитлера, акварели, картины, написанные маслом (ландшафты и портреты), и пришел к заключению: «… совершенно незаурядный талант». Всемирно известный английский писатель, искусствовед и режиссер Эдуард Гордон Крейг после изучения гитлеровских акварелей написал, что они являются «значительным творческим достижением». Высокую оценку художественному дарованию фюрера давал и Альфред Розенберг, изучавший в свое время архитектуру в Москве. В своих последних записях в Нюрнберге он напишет об его акварелях: «Они демонстрируют прирожденный талант, акцент на существенном и ярко выраженный художественный смысл». Вряд ли автор «Мифа XX века» лукавил перед смертью: в этом не было никакой необходимости.

Альберт Шпеер, как и великий архитектор Труст и великий скульптор Брекер, видел в Гитлере «коллегу», несостоявшегося художника и архитектора, которому пришлось, «к сожалению, заниматься политикой и вести войну».

Вернер Мазер, которого даже еврейская газета «Юдише рундшау» благодарит за «превосходное жизнеописание» фюрера, очевидно, не без оснований замечает: «Немало великих художников оставили после себя картины и эскизы хуже, чем у Гитлера. То, что Гитлер не создал по-настоящему значительные произведения изобразительного искусства, отличает его, однако, в основном от художников, которые нашли свое прочное место в истории искусства».

Сегодня представляется неоспоримым: талантливый, но непризнанный художник, «ушел в политику». В этом, пожалуй, был не столько его выбор, сколько то, что называется судьбой, — решение высших сил, о смысле которого смертные могут лишь гадать.

Об отношении Гитлера к искусству рассказывается, в частности, в воспоминаниях его личного фотографа Генриха Гофмана «Я был другом Гитлера». В связи с тем, что эта книга практически неизвестна в России, будет, по-видимому, небезынтересным и вполне уместным привести некоторые выдержки из нее.

«В первые, ранние дни нашего знакомства он очень интересовался моей скромной коллекцией картин, среди которых его особенно привлекали произведения Груцнера. «Когда я в молодости жил в Вене, то однажды увидел выставленную в витрине художественного салона картину Груцнера, очень похожую на эту, — говорил Гитлер, указывая на «Портрет старого монаха». — Я вошел и довольно робко спросил цену. Она оказалась совершенно не по карману мне, и я подумал, интересно, удастся ли преуспеть когда-нибудь настолько, чтобы позволить себе приобрести полотно Груцнера».

25 лет спустя в коллекции Гитлера насчитывалось примерно 30 шедевров Груцнера…

После пожара в июне 1931 года в Стеклянном дворце, знаменитом Художественном музее Мюнхена, погубившем множество полотен немецких художников-романтиков, в городе несколько лет не было подходящего здания для демонстрации и хранения предметов искусства. Только в 1937 году на Принцрегентштрассе по проекту профессора Труста построили Дом немецкого искусства, и у мюнхенских художников снова появилось место достойное их творений.

Гитлер поручил мне организацию ежегодной художественной выставки не по моей просьбе, а по собственной инициативе.

Первая выставка в Доме немецкого искусства должна была открыться 18-го июня 1937 года, и в связи с этим назначили комиссию из 12 профессоров для отбора экспонатов из восьми тысяч представленных работ. За несколько дней до открытия выставки Гитлер пригласил меня осмотреть различные залы. Нашим глазам предстало не очень приятное зрелище: картины еще не были развешаны, и везде царил так называемый «организованный беспорядок», который, по-моему, является неотъемлемой принадлежностью любой выставки.

Гитлер ходил по залам, и я видел, что он не впечатлен. К тому же, выяснилось, что 12 профессоров-членов отборочной комиссии собираются повесить на лучших местах свои собственные произведения. Внезапно он воскликнул с разочарованием и гневом: «В этом году выставка отменяется! Все эти работы убедительно доказывают, что в Германии еще нет художников достойных этого великолепного здания. Я распускаю комиссию».

Все оцепенели. «Это будет страшным ударом для мюнхенских художников, — осмелился вымолвить я. — Подумайте о всех разбитых надеждах, repp Гитлер. Вы, наверное, пошутили. На конкурс представлено 8000 работ и из такого количества, наверняка, можно отобрать 15 или 17 сотен для выставки».

Несколько минут он колебался, явно раздумывая над моими словами, затем сказал: «Если вы считаете, что сможете найти достаточно картин достойных той выставки, то позвоните мне в Оберзальцберг, и я приду сам осматривать отобранное. Но не позволяйте никому оказывать на вас давление!»

Таким образом, совершенно неожиданно я оказался ответственным за выставку. Это была не простая задача, которой я был обязан собственным заступничеством за мюнхенских художников. Однако, мне были известны вкусы Гитлера, и я хорошо представлял себе, что ему может понравиться.

Он часто говорил: «Я терпеть не могу неряшливые работы, в которых непонятно, где верх, а где низ, где зад, а где перед. И несчастному изготовителю рамок приходится прикреплять крючки на все четыре стороны, т. к. он тоже не может в этом разобраться!»

Итак, чтобы не подвергать риску успех выставки, я решил действовать строго в соответствии с его мнением и из 8000 работ отобрал примерно 1700, не способные, на мой взгляд, оскорбить его художественный вкус.

Мы могли бы ежегодно заполнять целый зал портретами фюрера — обычно их было до 150 всех размеров и в любых позах, причем большинство было скопировано с фотографий, сделанных мною. В конце концов, Гитлер приказал, чтобы выставлялся лишь один его портрет, отобранный им лично. В 1938 году он выбрал портрет кисти тирольского художника Ланцингера «Гитлер в рыцарских доспехах». Этот портрет был приобретен муниципалитетом Мюнхена и был рекомендован для выставки. И хотя многие критиковали «Адольфа в доспехах», у него хватало и поклонников.

Мне всегда хотелось создать возможность для современной школы художников продемонстрировать свои произведения на выставке, и поэтому с помощью директора Дома немецкого искусства я приготовил сюрприз для Гитлера и посвятил целый зал модернистам.

Когда мы вместе вошли в зал, признаюсь, сердце мое билось быстрее обычного. Гитлер внимательно осмотрел полотно известного мюнхенского живописца, а затем повернулся ко мне:

— Кто это здесь повесил? — спросил он далеко не дружелюбным тоном.

— Я, герр Гитлер.

— А вон ту картину?

— Тоже я. Мною отобраны все работы.

— Снимите все, и чтобы я этого больше не видел, — резко приказал он и сердито вышел из зала.

Это была моя последняя попытка приобщить Гитлера к современному искусству.

Летом 1937 года по инициативе доктора Геббельса организовали одну крупную чистку музеев и картинных галерей. Обозвав картины модернистов «дегенеративным искусством», он убрал все работы, которые, по его мнению, могли быть «неприятны» немецкому народу.

Апогеем этой кампании явилась выставка «дегенеративного искусства», устроенная Геббельсом. Она не пользовалась единодушным одобрением, и многие даже консервативные члены партии считали, он зашел чересчур далеко. Я не побоялся откровенно высказать Гитлеру свою точку зрения, сказав ему, что, по-моему, Геббельс взялся за дело не стой стороны.

Когда Гитлер посетил эту выставку, я сопровождал его и, к неудовольствию Геббельса, фюрер обращал внимание как раз на те работы, которые, на мой взгляд, не заслуживали позора быть включенными в эту экспозицию. Я был счастлив, когда мне удалось убедить Гитлера дать указания Геббельсу снять большое количество произведений. Среди них, помнится, были полотна Ловиса Коринфа, одна картина Рихарда Дикса, совершенная по технике исполнения и ничуть не упадническая, только с легкой склонностью к пацифизму, несколько рисунков Лембрука и другие работы.

«Если Геббельсу так уж хочется провести выставку «дегенеративного искусства», то ему лучше сконцентрировать свою атаку на всяком художественном мусоре и, особенно на том, который производим мы сами, — сказал я Гитлеру. — Из картин, присылаемых в Дом немецкого искусства, примерно треть попадает в эту категорию. Очевидно, многие художники полагают, что наличие в картине государственного флага, свастики, кучи партийных символов и штандартов, толп СА, СС и гитлерюгенда уже само по себе дает право требовать включения в экспозицию!»

Я постоянно вел борьбу с покровителями подобного рода художников. Если я отвергал картину, художник обычно жаловался своему гауляйтеру, а тот, в свою очередь, обращался к Гитлеру и просил принять картину на выставку. Однако, как правило, фюрер предоставлял мне полную свободу действий и никогда не вмешивался…

Величайшим разочарованием в жизни Гитлера была неудача при поступлении в Венскую академию художеств. Надо признать, что его акварели, продажей которых он зарабатывал свой хлеб насущный, были выше среднего уровня…

Конечно, позднее его картины стали продавать по фантастическим ценам. В 1944 году одну из его акварелей купили за 30 000 долларов, но, по-моему, это была скорее дань уважения Гитлеру — государственному деятелю, а не Гитлеру-художнику. Мною был опубликован полный перечень его работ, а в 1936 году известный американский журнал «Эсквайр» опубликовал статью о Гитлере как художнике, с цветными репродукциями его картин.

Даже после крушения Германии американцы продолжали проявлять интерес к Гитлеру-живописцу. Две его акварели «Венский пейзаж» и «Старый двор», принадлежавшие мне, отправили в Америку 29-го июня 1950-го года и, насколько мне известно, они до сих пор находятся в музее Вашингтона…

Гитлер мечтал о том времени, когда у него будет своя собственная картинная галерея. После публикации «Майн кампф» он получил значительный гонорар и постепенно начал претворять свою мечту в жизнь.

Однако коллекционировал он без всякой системы и обычно покупал все, что ему приглянулось.

Однажды во время своего визита к нему Геббельс заметил среди его картин полотно Левита, — мой подарок Гитлеру. Геббельс очень внимательно рассматривал картину. «Отличная работа, мой фюрер, — сказал он, бросив недовольный взгляд в мою сторону. — И неудивительно, ведь Левит был одним из самых талантливых еврейских художников!»

«Вот именно, — со смехом ответил Гитлер. — Потому-то я его и повесил!»

Ценная картина являлась излюбленным подарком Гитлера на день рождения или по какой-либо другой оказии своим ближайшим соратникам и руководителям партии, государства и армии. Из собственной обширной коллекции ему удавалось выбрать произведение, лейтмотив которого в той или иной степени соответствовал характеру, привычкам или личности получателя.

Дорпмюллер, тогдашний министр связи, получил к своему семидесятилетию пейзаж с железной дорогой кисти Шпицвега, а Онезорге, генеральному почтмейстеру, подарили «Старый почтовый дилижанс» Пауля Хея. Адмирал Редер получил «Морской бой» Виллема ван дер Вельде; Герингу, страстному охотнику и верховному егерю, он презентовал «Сокольничего» кисти венского живописца Ганса Макарта. Доктор Лей, создатель Трудового фронта, любивший выпить, был одарен «Пирующим монахом» Груцнера, а на пятую годовщину женитьбы Геббельса в качестве подарка был избран «Вечный медовый месяц» Шпицвега.

Гитлер хотел, чтобы искусство заняло выдающееся место в жизни Третьего рейха. Предполагалось, что художники будут обеспечены всем необходимым для развития своих талантов — те из них, чьи работы основывались на здоровых и признанных академических принципах. С дегенератами же он был твердо намерен вести беспощадную борьбу…