— Пулад? Зачем ты стреляешь в меня? Что я тебе сделал плохого?
Ромей нехорошо усмехнулся.
— За благодеяния твои воздам тебе сегодня!
Хрисохир поворотил коня, задумав сразиться с предателем, но предатель оказался ловчее и живо всадил копье в бок предводителю братьев. Потеряв от боли сознание, тот свалился с коня. Верный слуга Диаконица, подбежав, положил голову на колени своего обожаемого хозяина и зарыдал. Пулад спешился, подошел ближе. Варяг Лейв опередил его — оттолкнул слугу и, взмахнув мечом, отрубил голову лежащему без чувств Хрисохиру.
Во дворце Петрии базилевс нежился в обществе дочерей. Поднявшись на стену, долго смотрел на море — ласковое, палево-голубое, теплое. Вокруг густо росли оливы и кипарисы, а специально посаженные в прошлом году розовые кусты источали такой аромат, что казалось — так пахнет в раю. Император потянулся к розе, сорвал, больно уколов палец, нахмурился, вспомнив о главной занозе — еретике Хрисохире. Колдунья ведь обещала… Придется, видимо, ее умертвить, чтоб неповадно было обманывать. Жаль, конечно, но…
— Вестник к тебе, божественный! — повалился на колени вбежавший слуга.
— Вестник? Откуда?
— От Христофора, доместика схол.
— От Христофора? Зови!
Благоговея от встречи, вошел Пулад, поклонился, поставив у ног мешок.
— Что у тебя в мешке, вестник? — холодя от предчувствий, спросил император.
Пулад молча развязал мешок, и базилевс, отпрянув, захохотал.
— Блюдо сюда! — крикнул он грозно. — Золотое блюдо!
Слуги поспешно внесли блюдо, которое и увенчала отрубленная голова еретика Хрисохира, самого страшного врага империи ромеев.
— Лук мне и стрелы! — снова потребовал базилевс. Прицелился и тремя стрелами поразил ненавистную голову.
Пулад и слуги громко выразили свое восхищение. Император не смотрел на них; снова поднялся на стену.
— А ты неплохо стреляешь, Василий!
— Кто здесь?! — император вздрогнул.
— Я. — Голос был насмешлив и звучал будто изнутри. А вокруг не было ни единой души. Базилевс облизал вдруг пересохшие губы.
— Кто ты?
— Не бойся. Я твоя тень…
Глава 3
РОМЕЙСКИЙ КУПЕЦ
Лето 873 г. Киев
Кто же тут судить будет? Критически мыслящие и нравственно развитые личности?
Черные тучи собрались к вечеру над городом, зависли над Подолом и пристанью, над Копыревым концом, над мощными стенами Детинца, сложенными на крутом валу из крепких бревен. Темно стало кругом, купцы и покупатели, поглядывая на тучи, поспешно разбегались с торга, а те, кому некуда было бежать, — всякая мелкая теребень, — прятались под возы, выглядывали, опасливо смотрели на небо — ну, когда ж хлынет? Сверкнула молния, ударила в старый дуб на Щековице, дерево вмиг вспыхнуло, заполыхало, к ужасу завсегдатаев корчмы Мечислава-людина.
Раскаты грома пронеслись от Щековицы через Подол к Детинцу, снова полыхнула молния, на этот раз над Подолом, казалось, поразила там самое высокое здание — храм распятого бога. Хельги пригляделся — ан нет, пронесло. Как стояла церковь, так и стоит, изящная, легкая, с крытым золотыми пластинками сводом. Не раз и не два уже склоняли киевского князя принять христианскую веру. И ромеи, и свои — были уже христиане и среди богатых, торгующих с дальними странами купцов — гостей заморских, и среди знатных бояр — старцев градских, и даже в лесах, средь некоторых племенных старейшин — нарочитой чади. Наверное, стоит все же креститься…
Хельги, а по-иному — киевский князь Олег Вещий, стоял на высоком крыльце, опираясь на резные перила, смотрел на покрытое грозовыми тучами небо, гадал — хлынет ли дождь. Пока было сухо, а оттого и страшно, сухая гроза, она завсегда страшнее — вспыхнет что-нибудь, не потушишь. Может быть, тучи наслали боги? Проведали громовержец Перун и метатель молний Тор княжьи мысли о смене веры, рассердились, вот-вот весь— Киев спалят, ишь уже как пылает Щековица. Видит ли то молодой тиун Ярил Зевота? Если видит, сейчас пошлет гридей — тушить. Да видит, конечно, на то он и тиун. Страшна сухая гроза, не так сама по себе, как пожарами, хорошо пока на Щековице только горело, не перекинется огонь через Глубочицу-речку, не пожрет Подол злое желтое пламя. Страшен пожар, лют, хуже, чем хазары да печенеги, от тех после набега хоть что-то остается, пожар же не пощадит ничего…
Ну же! Князь глянул на небо, попросил богов послать влагу. Снова громыхнуло, а дождя так и не было, вспыхнуло уже. где-то на Копыревом конце — не в Ярилину корчму ударило? Да что же это делается-то? Может, он, князь, не тех богов просит? И в самом-то деле, к чему умолять Перуна и Тора? И тот и другой охочи до грома и молний, уж не расстанутся с любимой игрушкой. А вот есть еще и водяной бог, Велес-Ящер, вот его бы и попросить.
Хельги вспомнил присловье, прочел про себя, улыбнулся — больно уж похоже на детскую песенку. И тут вдруг снова громыхнуло — над самым крыльцом, так, что по всему Детинцу залаяли попрятавшиеся в будки псы. И хлынуло! Разверзлись небеса, и полилося сплошным бурным потоком. Тут же образовались на площадях и дворах лужи, потекли по улицам ручейки, сбиваясь в мощный поток, стремительно мчащийся по ручьям и оврагам в Днепр. А гром все гремел, полыхали молнии, только теперь уж было не страшно — с таким ливнем не разгореться пожару. Даже на Щековице поугасло бурное пламя, понеслось черным дымом, да и тот быстро прибило дождем. Ну, слава богам.
Хельги еще постоял на крыльце, посмотрел на ливень, высунув руку под дождь, пригладил растрепавшиеся волосы и, повернувшись, медленно пошел наверх, в светлицы. Статен был князь, силен и не по годам мудр. Впрочем — и по годам, Вещему князю минуло уже тридцать три — возраст вполне зрелого мужа. Столько же было и верной супружнице, Сельме, женщине умной и властной. Могла ли подумать дочка простого северного крестьянина-бонда, что когда-нибудь станет киевской княгиней? А вот пришлось. И с этой нелегкой ношей Сельма вполне справлялась — уезжая в полюдье за данью, Хельги-Олег со спокойной душой оставлял на супругу правление, ну, не на одну, конечно, были и помощники — старцы градские да княжий тиун, хитрый и опытный Ярил Зевота. Народ любил Вещего князя — еще бы, при нем был установлен строгий порядок, спокойствие, законы, гарантом которых выступала могучая княжеская дружина, охранявшая границы молодого русского государства от хищных кочевников-печенегов и коварных хазар. Кроме границ, князь и дружина, опираясь на мудрые законы, защищали и каждого жителя — от знатного киевского боярина до самого распоследнего смерда или охотника, живущего в дальних ладожских лесах. Там, на севере, в Новгороде и Ладоге, остались верные друзья: Снорри — воеводою в Ладоге, Конхобар Ирландец — хитрый, пронырливый, жесткий, когда-то бывший одним из самых опасных врагов Хельги, — в Новгороде, городе, что сам себе на уме, непростом. Только Ирландец и мог там вести дела, помогая, по мере надобности, Снорри. И еще был в северной земле кое-кто. Вернее — не был, а была… или — были? Ладислава, ладожская златовласая красавица с васильковыми глазами, давняя любовь Хельги, сидела наместницей при воеводе Снорри, впрочем, неясно было — кто же на самом деле при ком. Опасался князь поставить ладожской правительницей женщину — не поняли бы люди, — потому и оставил этот пост за Снорри, великим воином, но никуда не годным правителем, откровенно тяготившимся делами государственной власти. Ну, для таких дел и была Ладислава. Правила жестко, твердой рукою, — попробуй только кто обидь купцов или подними мятеж в дальних селищах — через сеть верных людей правительница про то прознает быстро, не колеблясь, пошлет воинов, придавит злодеев без всякой жалости. В этом чем-то похожа была Ладислава на Сельму, княгиню, которая, конечно, давно уже была прекрасно осведомлена о сопернице… впрочем, нет, никто из женщин другую соперницей не считал, все было предельно ясно: Хельги — князь, и не какой-нибудь мелкий князишка, а великий государь, хакан русов, ему просто стыдно иметь одну жену, да и двух, откровенно говоря, маловато для престижа, лучше бы больше, плюс ко всему еще и наложницы. Хорошо понимала это Сельма — даже ее собственный отец, Торкель-бонд, простой деревенщина-крестьянин, и тот имел трех жен, не говоря уже о наложницах, так было принято. Ну а про князя и говорить нечего. Так считала Сельма, так считала и Ладислава, так в это время считали все. Христианская мораль, осуждающая многоженство, вовсе не была еще так распространена, вся Русь, вся Норвегия, Швеция, Дания — все были языческими. Плохо ли, хорошо ли — но так. А для сплочения огромного государства, кроме дружины, законов и дорог — летом реки, зимой — они же, но замерзшие, — имела значение и любовь князя к обеим женщинам. Куда бы он ни поехал, на север или на юг, — везде был дома. В Киеве его ждала Сельма, в Ладоге — Ладислава. Ирландец как-то посоветовал присмотреть еще жен из кривичей, радимичей, северян, вятичей, чтобы окончательно сплотить земли. Хельги тогда отшутился, а потом задумался — интересная мысль. Нет, насчет женщин, конечно, можно было и подождать, а вот построить хорошие дороги, чтобы не прерывалась связь меж частями страны осенью и весной, — вот это было бы дело, но, как предполагал Хельги, фактически неподъемное, и Ирландец в этом с ним соглашался. Ирландцу князь доверял — неоднократно уже убеждался в преданности за долгое время. К тому же был у них общий могучий враг — Черный друид Форгайл Коэл, когда-то возмечтавший о власти над миром. Продав душу черным кельтским богам, друид шел к этой власти, не считаясь ни с чем, даже пытался под именем князя Дирмунда подчинить себе Киев, но кровавый путь жреца был прекращен Хельги… и его вторым «я», Игорем Акимцевым, человеком из далекого мира, чьи мысли волею судьбы вошли в душу Хельги еще в ранней юности и, поскольку Игорь тогда был старше и опытнее, уберегли от многих ошибок. Друид был повержен в Ирландии, там, откуда пришел, у древнего жертвенника на священном холме Тара. Повержен не до конца — черная душа спустя некоторое время возродилась, правда, уже потеряв былое могущество, но вовсе не утратив коварства. И снова пришлось сражаться — и победить. Ибо только Хельги и Игорь были теми, кто может остановить друида, как сказала когда-то девушка-жрец — Магн дуль Бресал. С тех пор вот уже около пяти лет черный дух друида не давал о себе знать, и, поглощенный государственными делами Хельги, за мудрость и рассудительность прозванный Вещим, уже стал забывать об этом. Значит, зло и вправду окончательно побеждено и не стоит забивать голову всяческими непотребствами, чай, есть и поважнее дела. Одно из таких дел спроворили прошедшей осенью — выдали замуж старшую дочку за моравского князя. Теперь бы еще пристроить среднюю, а потом и младшенькую, Радогосту. Сыновей от Сельмы князь не имел, одни дочери — Сигрид, Сигне, Сайма, Радогоста, а вот от Ладиславы… Бегал уже по ладожскому дворцу маленький Игорь. Ингвар Хельгиссон, Игорь, сын Вещего Олега. Наследник.
Хельги улыбнулся, вспомнив о сыне. Смешной, а глаза — синие-синие. Не поймешь только, в отца или в мать.
Войдя в светлицу, князь застал жену за чтением пергаментных свитков — недавно присланных отчетов из далеких мерянских земель, от тамошнего князя Ксанфа.
— Что пишет князь? — Наклонившись, Хельги обнял жену. — Все ли в порядке в дальних лесах?
— В порядке. — Сельма оторвалась от свитков. — Пишет, переправу у них снесло паводком, хотят новую ставить.
— Так пусть ставят, кто им мешает?
— На то средства нужны, — мягко напомнила княгиня. — Ты бы чуть снизил с них дань осенью.
Хельги улыбнулся.
— Вот построят переправу — снижу. Что еще?
— Да больше ничего интересного. — Поднявшись с кресла, Сельма подошла к окну, все такая же стройная, белокожая, с глазами, как воды фьорда. Темные волосы ее, распущенные по плечам, на лбу были стянуты золотым обручем с рунической надписью-оберегом.
— Ишь, все льет, — покачала головой княгиня. А Хельги уже неслышно, совсем по-отрочески, подкрался сзади, обнял, поцеловал в шею. Сельма довольно потянулась, стрельнула глазом. Хельги быстро расстегнул фибулы на плечах супруги — неслышно упал к ногам тяжелый сарафан из толстой ромейской ткани. Князь расстегнул пуговицу сзади, на воротнике рубашки. Сельма, смеясь, заложила за голову руки. Полетела на лавку стянутая через голову рубаха, обнажая стройное белое тело — ничуть не потолстела Сельма, несмотря на все беременности. По-прежнему все так же красива… Эх! Больше ни о чем не думая, князь повалил супругу на широкую лавку…
А чуть позже в дверь осторожно постучали. Хорошо — супруги успели уже одеться, а ведь дверь-то так и не подумали закрыть на засовец. А вдруг бы заглянул кто? Впрочем, заглянул бы, так пусть бы завидовал. Поцеловав мужа на прощание, Сельма шмыгнула в соседнюю светлицу.
— Входи. — Усевшись на лавку, князь посмотрел на дверь.
Вошел тиун Ярил Зевота, высокий молодой человек двадцати четырех лет, с тщательно подстриженными в кружок волосами, в длинном варяжском плаще поверх кафтанца, с золотой серьгой в левом ухе.
— Что-то ты и не вымок. — Хельги внимательно взглянул на вошедшего. — Поди, днем еще пришел?
— Нет, князь, вечером, — покачал головой тиун. — Да ты взгляни в окно — дождь-то уже кончился.
И впрямь, Хельги и не заметил, как налетевший ветер разогнал тучи, расчистив дорогу для сверкающей чистой лазури, а затем и быстро обретающих темно-синий цвет сумерек.
Отойдя от окна, князь посмотрел на тиуна.
— Почто так поздно пожаловал?
— Так ты сам же велел докладывать обо всех странностях, княже!
— А что — есть таковые? — Хельги насторожился. — Опять волхвы куролесят? Ужо, дождутся, поприжму я им хвосты!
— Нет, князь, не волхвы. — Ярил помолчал. — Не знаю, как и сказать… В общем, так. Один ромейский купец — имя еще не знаю, ведаю только, что ромей, — скупает на торгу красивых девок.
Князь чуть было не расхохотался — эка невидаль, да вполне обычное дело, за тем ромеи и приезжают, за рабами да за лесом, медом с воском, мехами. Хотел было посмеяться, хотел… да удержался от смеха, сообразил — было б обычное дело, не докладывал бы о нем тиун, значит, узрел, учуял что-то такое…
— Ну, говори, говори, Яриле!
— Понимаешь, княже, встретился тут мне Харинтий Гусь, ты его знаешь, купчина изрядный, всем гостям гость, так вот, жаловался Харинтий на купчишек, что у него из-под носа «живой товар» увели.
— Это ж надо! — не выдержал князь. — Самому Харинтию дорожку перебежали? А не боятся, что ноги выдернет?
— Вот и я о том. — Тиун кивнул. — Чтобы увести товар из-под носа у такого человека, как Харинтий, нужны веские основания.
— Спешил, значит, неведомый пока нам ромей.
— И я так мыслю! Но вот куда спешил? Вроде караван в греки еще не скоро отчалит, не время, одному на пороги соваться — товар и ладьи погубить, не пороги, так разбойные люди достанут…
— К чему тогда спешка?
— Вот и я думаю… Странный случай, потому и докладываю. Хотя, конечно, может, и ничего, мало ли у кого какие надобности возникают — торговое дело не простое…
— Может быть, и так, — кивнул князь. — На всякий случай ты его установи да вели присмотреть своим людишкам. Мало ли…
— Так и сделаю, князь. И сам думал… да вот сомневался пока, стоит ли?
— Как Мечислав-людин? — Хельги вспомнил о проблемной корчме, в которой, случалось, и убьют, и ограбят, и в кости сыграют бесчестно — обчистят залетного гостя, как липку. Бывало и похуже, да что там говорить, сам Ярил в свое время озорничал в Мечиславовой шайке.
— Затихарился Мечислав, — усмехнулся тиун. — Сидит — тише воды, ниже травы. Ну, людишки его пошаливают, конечно, не без этого, но так, по мелочи. В колпачки, в кости, да по закоулкам худым промышляют. Ничего необычного.
— Ну, ты все равно наблюдай, людишек ведь в корчме хватает?
— Хватает. — Ярил хохотнул, похвастал: — Каждый второй служка доносит, не считая каждого первого.
За окном, забранным тонкой слюдой, смеркалось. Князь хлопнул в ладоши — вбежавший слуга-челядин проворно зажег свечи в бронзовых высоких подсвечниках. Принесли хмельной квас, пироги, каши, заедки, красное ромейское вино. Хельги лично налил в серебряный бокал, протянул тиуну.
— Испей на дорожку.
— Благодарствую, княже.
Выпив, Ярил поклонился и, испросив разрешения, покинул покои. Слышно было, как прогрохотали копыта по вымощенному дубовыми плашками двору. Хельги снова подумал о странной покупке ромея. А может, не так уж и все странно? Может, высмотрел гость девок-холопок покрасивей да поработящей, да и прикупил с должной поспешностью, чтоб другим не досталось. Да, наверное, так оно и есть, зря напряг Ярила, пускай бы лучшее волхвами занимался. Так он ими и занимается, а не доложил сейчас — так, верно, нечего было докладывать. Значит, все спокойно среди волхвов. Вот уж поистине буйная братия! Ох, не зря они притихли, наверняка замышляют что-то. Завтра же приказать Ярилу — пусть бросает этого купчишку с девками и переключается на волхвов. Как говорил старый дружок христианин Никифор — в тихом омуте черти водятся. Скоро должен бы приехать Никифор за книгами, изрядно уже накопилось свитков для его новой обители под Ладогой. Приедет — обрадуется. А за волхвами, конечно, глаз да глаз нужен, бывали уже случаи…
Единым махом допив оставшееся в кубке вино, Хельги бросил в рот сушеную сливу и направился в опочивальню.
Константинопольский купец Георгий Навкратор напрасно ругал прислугу — не были они ни в чем виноваты, кто ж знал, что не убежала с ладьи проклятая крыса, хоть и не было уже ей поживы, покусала-таки недавно купленную красавицу деву, та теперь плакала-рыдала — больно девице было и страшно.
— Да вы ж, когда палубу настилали, неужто не заметили крысу? — ругался купец. Толст был купчина, дородист, голос имел громкий, как иерихонская труба, ругань его далеко разносилась по пристани, слышно было не только на ромейских судах, но и дальше — на варяжских, словенских, кривичских. Всем Бог наградил Георгия, и ростом, и статью, и голосом, только вот волос совсем не дал — давно повыпадали, да и были ли? Так и сиял купец блестящей лысиной, впрочем, зато борода была что надо — густая, черная, Георгий ее специально не подстригал — гордился. А лысина, что ж, — под шапкой ее не видно, а веселые константинопольские девки внимания на нее не обращают, что за дело до облика клиента — лишь бы. платил. А платил Георгий Навкратор щедро, золотишко водилось. Купец рано овдовел, детишек Бог не дал, вот и жил для себя, не особо утруждаясь церковной моралью, больно надо! Отписать какому-нибудь монастырю денег — монахи уж всяко его душу отмолят. Да из чистилища — прямо в рай под белы рученьки. А как же? Как говорится — все схвачено, за все заплачено. Так и жил Георгий — весело, а с конкурентами жесток был, вплоть до убийства. Бывало, и нанимал пиратов, чтоб отпугнуть соперников, а те уж с удовольствием жгли кораблишки, получая двойную оплату — и добыча им шла, и серебро Навкратора. Пожалуй, из тех, кто торговал по побережью от Смирны до Александрии, не было купца удачливее Георгия, уже пять его скаф — тяжелых палубных кораблей из тех, что называют «круглыми», — упрямо бороздили Средиземное море, с каждым рейсом принося хозяину недюжинную прибыль. Полученные деньги купец частью прятал, частью пускал в дело, а значительную часть тратил на кутежи и прочие непотребства. Не было такой гетеры в Константинополе, которая бы не знала Георгия Навкратора! А сколько продажных девок перебывало в его доме, расположенном близ амастридского форума?! Не пересчитать, как ни пытайся. И никто из гетер так и не запал в душу, хотя попадались и довольно интересные экземпляры, вроде нумидийки Фатии. Никто, кроме одной… Да и гетера ли то была? Скорее, колдунья. Купец познакомился с нею на ипподроме, когда возница в голубой тунике пришел первым, на полголовы опередив «зеленого». О, чудо, сам базилевс приветствовал победителя! Как оказалась рядом с Георгием эта женщина, закутанная в мантию из дорогой, затканной тонкой золотой нитью, ткани? Судя по виду — отнюдь не из простых. Купец сразу же сделал стойку — попадались в его коллекции любовницы и из благородных.
— Болеете за «голубых», госпожа?
— Конечно. А вы?
— Ну, разумеется. Так же, как и базилевс.
Слово за слово, завязалась беседа. Узнав, что Георгий — успешный торговец, имеющий свои корабли, женщина — звали ее Гездемона — оживилась и щебетала уже без умолку, причем чуши, в отличие от многих подобных ей дам, не несла, рассуждала вполне здраво. И о ценах на хлеб, и об обеднении стратиотов, и о произволе фемных стратигов. Послушать ее стоило. Георгий и сам не заметил, как получил приглашение посетить дом Гездемоны. Естественно, ближе к ночи.
— Мой супруг уедет по делам в Фессалоники, — не преминула сообщить женщина и многообещающе улыбнулась, назвав дом. Настоящая красавица — чистый высокий лоб, тщательно завитые, уложенные в замысловатую прическу волосы, пикантные, чуть выступающие скулы, карие, вытянутые к вискам глаза, смуглое тело — словно выточенное из мрамора. Она встретила гостя голой, купаясь в небольшом пруду, выложенном коринфским мрамором. В воде плавали лепестки роз. Георгий тут же разоблачился и прыгнул в бассейн, не обращая внимания на слугу-евнуха… О, как она была пленительна, поистине Афродита! Георгий без устали покрывал поцелуями стройное молодое тело. Изогнувшись кошкой, прелестница выскользнула из бассейна и пригласила любовника отведать яств. Стол был накрыт тут же, в атриуме, сквозь отверстие в крыше мигали звезды.
— Что это? — Георгий съел какое-то лакомство с необычным вкусом.
— Фаршированные сердца ягнят, — обворожительно улыбаясь, пояснила Гездемона. — Ешь, Георгий. На вот, запей вином…
А потом, уходя, купец увидел у двери выпотрошенные тела младенцев. Отпрянул в ужасе.
— Ты только что съел их сердца, — прошептал неслышно приблизившийся евнух, жирный, противный, с маслянистым лицом и маленькими злыми глазками. А потом все словно бы погасло в глазах купца. Появившаяся Гездемона прошептала какие-то заклинания, забила в бубен, и Георгий погрузился в тяжелый сон, в котором мелькали и голая Гездемона, и евнух, и даже — о, Боже! — сам базилевс-император Василий Македонец. Император наклонился над несчастным купцом, пристально глядя в глаза. Взгляд у базилевса был какой-то нехороший — пылающий, черный, страшный… Купец очнулся в собственном доме у амастридского форума и почти ничего не помнил, кроме коварной гетеры и евнуха… Только вот, как наступил май, забросил все свои дела и подался на двух кораблях через Эвксинский понт — Русское море — на север, в страну диких русов. Зачем, и сам не знал, да и почему-то не задавал себе такого вопроса. Действовал тупо, почти не рассуждая, словно была во всем этом какая-то тайная цель. Цель открывалась постепенно. Сначала нужно было добраться до Киева и купить семь красивых девушек, которых потом… Что с ними делать потом, Георгий Навкратор не знал, но нисколько не сомневался: придет время — узнает. Наконец все семь девушек были куплены — это именно для них настилали палубу на плоскодонных ладьях, морские скафы Георгия остались у порогов, под бдительным присмотром стражи.
Выругав слуг, купец прошелся по настилаемой палубе, проверил крепость. Вроде бы ничего, держат доски, прибиты надежно, правда, от волн не спасут, да ведь не для того и настелены, для другого — чтобы девок от нескромных чужих глаз спрятать.
— Стой, купец. — Георгий пошатнулся — никого на палубе не было, а голос слышался близко.
— Не верти головой, слушай… За то, что быстро купил дев, хвалю. Теперь сделаешь так…
И голос вдруг приказал совершить такой ужас, на который Георгий никогда бы не решился, а вот тут, поди ж ты, точно знал — указание выполнит. Выполнит, чего бы это ни стоило.
Во исполнение только что полученного плана велел приказчику нанять к вечеру лошадей с возами. Два маленьких или один, но большой, длинный.
Получив распоряжения, приказчик покинул судно и к вечеру вернулся, ведя под уздцы пару волов, запряженных в длинную тяжелую повозку на четырех высоких колесах.
— Всех рабынь раздеть, связать — и в повозку. Накрыть рогожей, чтоб не было видно. Сделаю подарок одному влиятельному человеку.
Приказчик поклонился. Выйдя на палубу, кивнул матросам. Сам с понимающей усмешкой наблюдал за погрузкой дев. Вот, значит, для чего они. А хозяин не дурак, видно, хочет побыстрее освоить новый рынок — никогда с русами не торговал, а вот, поди ж ты, уже отыскал нужного человека и подарок ему приготовил. Хороший, богатый подарок, за таких дев — молодых, стройных, одна к одной — в Константинополе бы дали немало. Везет же хозяину, умеет дела устраивать. Приказчик, заглянув на корму, в каморку купца, доложил:
— Все готово, мой господин.
Жарившее весь день напролет солнце наконец-то скрылось за городской стеною, лишь последние лучи светила окрашивали золотисто-оранжевым светом низкие кучерявые облака.
Волхв Войтигор — потасканного вида молодец, длинный, сутулый, вислоносый, с сальными, давно не мытыми волосами, с ожерельем из птичьих черепов на груди, — поискал в высокой траве посох. Пошарил руками сначала перед собой, потом дальше, в кустах. Нет, как и не было! Куда же делся? Ведь был же, ну, помнил же, как вот положил в травку. Неужто мальчишки сперли? Да нет, никого тут нет, место пустынное, за Щековицей, заброшенное капище с покосившимися от старости идолами, в которых и не признаешь уже, кого они изображали — то ли Перуна, то ли Даждьбога, то ли Мокошь с Родом. Да и пес с ними со всеми. Как же голова-то болит, аж раскалывается! Ну и мед у этого Мечислава, не мед — отрава. А клялся вчера, что стоялый! Какой же он стоялый, наверняка перевар, да еще с дурман-травою, для крепости. Вчера-то хорошо пить было… Какое вчера? Сегодня ведь начали… Да, сегодня, с утра, как встретились со старым знакомцем… как же его? А, не вспомнить. Серебришко у него было, немного, правда, да хватило, чтобы выпить за встречу. Куда потом делся приятель, Войтигор не помнил, да и не пытался вспомнить, больно надо. Все равно все его серебришко в Мечиславовой корчме оставили. Эх, похмелиться бы, голову поправить. Как хоть он сюда забрел-то? Мрачно вокруг, тихо, только вороны на деревьях каркают. А травища-то наросла — по пояс. Ну, вообще-то спокойное, безлюдное место, как раз такое, чтобы прийти, шатаясь, в самом непотребном виде да повалиться в траву спать — хорошо, мягко, не жарко. Однако где же посох? Ведь был, был… Красивый такой, резной, немалого стоит. Ха! Как же, был! Был, да сплыл. Там же, в корчме, его и пропили с этим, как его… ну, неважно. Смеркается уже, скоро и совсем стемнеет. Кто бы налил забесплатно бедному больному волхву? Мечислав-людин точно в долг не поверит. Ожерелье ему продать, что ли? Нет, не возьмет, выжига, было бы хоть серебряное. Ой, Род с Рожаницами, как тошно-то! Ну и перевар у Мечислава, чтоб он сдох с такого перевару. Ярил-тиун, вот кто нальет, родимец! Впрочем, нет, за так и он не нальет, только за интересные сведения, а их-то и нет. Можно, правда, придумать, да только вот что-то сейчас не думается. Ну, совсем не лезут в голову мысли, окромя одной — где б похмелиться? О! Каргана! Жива ведь еще, старая ведьма… Нет, и та не даст за так. Да и тащиться к ней — ноги стопчешь. Ох, голова-головушка, не кружись, а ты, сердечко, не бейся, не выскакивай из груди, а вы, дерева, не шатайтеся, а ты, идолище, не подмигивай, не то я вот счас тебя… Вот, погоди, только на ноги встану, ужо… Ой, кто ж знал, что овражек здесь? Нет. Вот сейчас выберусь, ужо… Нет, не выбраться. Ну и ничего, полежу здесь, отдохну на мягкой травке, а уж завтра… завтра видно будет. Придется, наверное, на поклон к Мечиславу идти… или в Любимкину корчму, к Ярилу. Нет, не нальет Любимка, не любит нас, волхвов, да и подружки ее — Радка да рыжая задавака Речка — тоже не любят. А мужики их? Радкин Вятша — у самого князя сотник… да нет, Радка хвастала, уже не сотник, поднимай выше. Да родной братец, Творимир, тоже в дружине служит. А Речкин Порубор больше уж не промышляет охотами, царьградскими книжицами торгует. А чего, грамотеев нынче развелось много, навар большой. Вот у Порубора-то и можно занять серебришка по старой памяти. Да, у Порубора… Сейчас-то никак — земля под ногами колышется, видно, прогневили богов людишки, — а вот утром, утром — сразу и на Копырев конец, к Порубору. Да, к Порубору… Эх, поправим головушку, ужо, где наша не пропадала! В предвкушении завтрашнего утра волхв попытался было запеть, да так и не смог, захрапел, склонив пьяную башку в густых пахучих травах.
Поделиться книгой: